Глава третья, в которой у каждого своя трагикомедия

      На кухне общежития стоял запах… странный. Что-то среднее между тушёными овощами, карамелью и надеждой на кулинарное чудо.       Гюльфем стояла у плиты с таким видом, будто спасала мир от голода. Белый фартук, волосы аккуратно убраны, глаза полны решимости. — Так… чуть соли… и щепотка соды, — пробормотала она, помешивая кастрюлю.       Из-за холодильника выглянул Мустафа — осторожно, как голодный кот перед миской. — Гюльфем, ты… это… готовишь? — спросил он с надеждой, делая шаг вперёд. — А что, похоже, что я совершаю преступление? — фыркнула она, не оборачиваясь. — Это овощное рагу. Полезно для желудка и для души. — Для души? — Мустафа вдохнул аромат и прикрыл глаза. — Моя душа сейчас готова подписать с тобой контракт на вечное обслуживание. — Не подходи! — строго сказала Гюльфем, вскинув ложку, как шпагу. — Оно ещё не готово.       Мустафа сделал вид, что отступает, но глаза блестели подозрительно коварно. — Я просто посмотрю, — сказал он, вытягивая шею. — Мустафа, я тебя знаю. «Посмотреть» у тебя всегда превращается в «слопать». — Ну, я юрист! Проверяю качество на практике!       Она хотела возразить, но тут зазвонил её телефон. Гюльфем отвернулась на секунду — и этого было достаточно. Мустафа метнулся вперёд, как опытный диверсант, и зачерпнул ложкой из кастрюли. — А-а-а! — вскрикнул он, отпрыгивая. — Горячо! — Я же предупреждала! — Гюльфем стукнула его по руке поварёшкой. — За что тебя только не отчислили! — За вкусноту можно и пострадать, — важно заметил Мустафа, дожёвывая украденное. — Между прочим, неплохо. — Ах ты, льстец! — она вздохнула, разливая рагу по тарелкам. — Но ладно, раз уж ты обжёгся во имя гастрономии, заслужил свою порцию.       Мустафа торжественно сложил руки на груди. — Справедливость восторжествовала.       Когда Гюльфем отвернулась за ложкой, он прошептал: — И аппетит тоже.

***

      После студсовета Нурбану шла по университетскому коридору, сверкая глазами. Её каблуки стучали так громко, что первокурсники в панике прижимались к стенам. — Никому не нужны мои реформы! — бормотала она. — Я им про равенство розеток, про энергоэффективность, про будущее — а они обсуждают, какой сорт кофе лучше в автомате!       Она открыла свой планшет и яростно набирала заметки для «следующего заседания». В этот момент из-за угла вылетел Селим — с телефоном, наушниками и стаканом кофе. — Осторожно! — выкрикнуть он не успел.       Столкновение было эпичным: кофе полетело вверх, планшет вниз, а сами участники катастрофы — в стороны — Ты хоть смотри, куда летишь, пижон! — прошипела Нурбану, поднимаясь с пола. — Простите, достопочтенная леди! — Селим быстро вытащил наушники и склонился перед ней с театральным поклоном. — Судьба решила, что наши пути должны пересечься… здесь и сейчас. — Судьба сейчас решит, что тебе жить без ушей! — Нурбану отряхнула пиджак, на котором расплылось пятно цвета латте. — Этот пиджак стоил больше, чем твоя колонка! — Тогда я в долгу, — сказал Селим с виноватой улыбкой. — Разреши искупить вину. Кофе, пирожное, моральная компенсация? — Моральная компенсация? Ты думаешь, я куплюсь на сахар и кофеин? — А если я добавлю извинения и обаяние?       Нурбану прищурилась. — Селим, если ты сейчас флиртуешь, то делаешь это крайне неэффективно. — Я учусь, — невозмутимо сказал он. — У лучших. Например, у тебя.       Пауза. Нурбану чуть замедлила шаг. — Хитрый ты, Селим. — Не хитрый, — улыбнулся он. — Просто внимательный к умным и красивым.       Она вздохнула, глядя на него с лёгким раздражением, в котором, к её ужасу, уже пробивалась тень симпатии. — Ладно, — сказала она, выдыхая. — Один кофе. Но только чтобы я не заснула, пока ты опять будешь нести чушь. — Договорились, — оживился Селим. — Только, может, без латте? Мне кажется, у тебя уже есть на него аллергия.       Она закатила глаза и направилась к кафетерию. — Иди уже, пока я не передумала.       Селим довольно усмехнулся. — Кажется, судьба всё-таки не зря пролила кофе.

***

      Парк университета утопал в зелени и осеннем солнце. Птицы щебетали, студенты сидели на скамейках — и только один человек ползал по кустам, как партизан. — Тише, тише… — бормотал Ибрагим, выглядывая сквозь ветки. — Главное, чтобы она не заметила. — Кого ты боишься, гений? — спросил Матракчи, стоя неподалёку и притворяясь, что просто любуется природой. — Хатидже. Она снова решила, что я обязан с ней пить чай «вдвоём под звуки ветра». — Романтично же, — пожал плечами Насух. — Романтично? — Ибрагим зашипел. — В прошлый раз я три часа слушал, как «звук ветра перекликается с дыханием вселенной». — Ну, ты же музыкант. Должен понимать гармонию. — Я понимаю только одно — мне нужно скрыться, пока она не… — Ибраааагииим! — протянул где-то за деревьями знакомый голос. — Всё. Конец, — прошептал он.       В этот момент мимо шла Хюррем. Она остановилась, заметив знакомую макушку, торчащую из кустов. Медленно достала телефон, прищурилась.       Щёлк!       Фото ушло в мессенджер.

«Хатидже, дорогая, твой Ромео снова в кустах. Кажется, у него сезон миграции».

      Через тридцать секунд в парке раздался вопль: — Ибрагим!!!       Он вылез из кустов, как провинившийся школьник, и увидел Хатидже, бегущую с телефоном в руке. — Это что такое?! — крикнула она, потрясая экраном. — Ты прячешься от меня?! — Я… я просто… исследовал акустику ветра! — промямлил Ибрагим, краснея. — Ага, акустику… — хмыкнула Хюррем, проходя мимо. — Только не забудь выложить результаты в журнал «Наука и трусость». — Хюррем! — зашипел он. — У тебя вообще совесть есть?! — Совесть? — она рассмеялась. — Нет, но зато есть отличная камера и чувство юмора. — Ты просто стерва! — выкрикнул он в запале. — Хоть раз можешь прожить день, не вмешиваясь в чужие дела? — Конечно могу, — парировала она. — Но где тогда брать материал для газеты студсовета? — Так вот кто пишет эти пасквили под видом "социальных наблюдений"! — воскликнул он. — Не пасквили, а репортажи, — уточнила Хюррем. — Правда, твой снимок с кустами набрал уже тридцать лайков. — Аллах, дай мне терпения… — Да-да, оно тебе пригодится...       И ушла, оставив Ибрагима пунцовым и разъярённым. — Проклятье, — буркнул он. — Когда-нибудь я ей отплачу. С симфонией. На скрипке. На всех частотах ада.       Насух только усмехнулся: — Ну, хоть вдохновение появилось.

***

      Комната 605 была наполнена запахом свежей выпечки. Махидевран, в кружевном переднике и с решительным видом, внесла поднос с пирожками, словно дары богам.       Сулейман, как обычно, сидел за столом с раскрытой книгой и в ноутбуке делал пометки на тему «Влияние деспотизма на эффективность управления». — Повелитель, — мягко произнесла она. — Я испекла для тебя.       Он поднял взгляд, усталый, но внимательный. — Ага. И почему это пахнет пережаренным тестом? — Это… новый рецепт! — с достоинством ответила она. — Пирожки с картошкой и вдохновением! — Вдохновение там пригорело, — заметил он, бросив короткий взгляд на поднос. — Но спасибо за попытку. — Может, попробуешь? — Махидевран улыбнулась, придвигая к нему тарелку.       Он взял один пирожок, с осторожностью надкусил и на пару секунд задумался. — Хм. Интересно, — он кивнул. — Ты экспериментировала с солью? — Почему? — Потому что её тут нет.       Она прикусила губу. — Я просто думала, что соль вредна для сосудов… — Для вкуса — тоже, — спокойно ответил он, возвращая тарелку. — Но забота оценена.       Махидевран моргнула. — То есть… тебе не нравится? — Я сказал, что оценена. Это уже выше среднего. — Но я старалась! — И это видно, — кивнул Сулейман, возвращаясь к ноутбуку. — Труд, между прочим, достоин уважения. — Может, тогда... чай? — спросила она, немного растерянно. — Или кофе по-турецки? — Нет, благодарю. Я уже насытился — интеллектуально, — ответил он, не поднимая глаз. — Но...       Он поднял палец — жест, которым обычно завершал спор. — Махидевран, не утруждай себя. Твоя энергия пригодится для чего-то полезного. Например, учёбы.       Она нахмурилась, чувствуя, как лицо заливает обида. — То есть... я зря готовила? — Не зря, — спокойно сказал он. — Рустем с Ибрагимом как раз искали, чем перекусить.       Махидевран замерла. — Ты хочешь сказать, чтобы я... — Поделилась, — кивнул он. — Щедрость — добродетель.       Она сжала кулаки. — Иногда мне кажется, что ты не человек, а диссертация в халате! — Возможно, — ответил он с невозмутимым видом. — Какие проблемы?       Секунда тишины.       Махидевран резко развернулась, хлопнула дверью так, что на потолке осыпалась пыль. — Сам себе готовь, философ недопечённый!       Сулейман вздохнул, записывая что-то в блокнот.

***

      В полумраке технического закутка, между старым сервером и шваброй, Рустем сидел, сгорбившись над ноутбуком. Экран светился призрачно-зелёным, на нём мигали папки с мрачными подписями: “БалиБей_Фитнес_досье”, “Компромат_v3_финал”, и загадочная “План_Михримах_Сердце.txt”. — Если всё пойдёт по плану, — пробормотал он. — Сегодня она наконец поймёт, кто её настоящий герой.       Пальцы стучали по клавиатуре с такой скоростью, что казалось, он взламывает Ватикан. — Так… видео из спортзала... ага, камера установлена... Господи, лишь бы не поймали… — Рустем, ты опять здесь, в тени цивилизации?       Рустем вздрогнул. Перед ним стоял сам объект его ревности — Бали Бей. Мокрая футболка, полотенце через плечо, запах спортивного геля и самодовольная улыбка, которая будто говорила: «Я — причина твоих комплексов». — Э… просто работаю над отчётом, — поспешно ответил Рустем, закрывая ноутбук ладонями. — Над каким ещё отчётом? — Дисциплинарный анализ! — выпалил он. — Профилактика нарушений этики студентов физподготовки! — Хм. Главное, чтобы про меня ничего не писал, — сказал Бали с ухмылкой.       Когда его шаги стихли, Рустем мрачно пробормотал: — Именно про тебя, красавчик. Именно про тебя.       Он открыл ноутбук снова, злорадно щёлкнув мышкой. — Любовь — это война. И у меня лучшие дроны-разведчики.

***

      Михримах стояла у стеклянной двери, прижимаясь к ней лбом и почти мурлыча: — Смотри, Фирузе, вот он. Идеальное воплощение анатомии!       Фирузе закатила глаза. — Ты заставила меня пропустить йогу ради того, чтобы глазеть на потного мужчину? — Это не просто мужчина. Это Бали Бей! — шепнула Михримах, прилипая к стеклу. — Он как античная статуя, только с гантелями.       Фирузе устало сложила руки на груди. — Всё, я ухожу. Карма уже начала подкашивать мне нервы. — Тихо! Он поднимает штангу! Боже, как грациозно! — ахнула Михримах.       Фирузе вздохнула и, не удержавшись, пробормотала на санскрите: — Шариро мохам айатха сагарах — тело — это океан заблуждений. — Что ты сказала? — Что у тебя проблемы с самообладанием.       Но тут в коридоре послышались шаги — кто-то шёл прямо к ним. — Быстро, внутрь! — прошипела она, схватив Михримах за руку и... толкнув в дверь.       Щёлк! Дверь открылась. И обе, с визгом и отчаянным маханием руками, влетели прямиком в спортзал.       Бали Бей поднял взгляд. — Эм... у нас сегодня день открытых дверей?       Михримах застыла, покраснев до корней волос. — Я… я просто... эээ... искала… полотенце.       Фирузе, всё ещё лежавшая на полу, простонала: — И нашла позор.       Бали рассмеялся, протянул им руку. — Девушки, если хотите заниматься — зал свободен. Только не стойте под гантелями. Они быстро падают.       Михримах нервно кивнула. — А я, знаешь, быстро бегаю!       Фирузе прикрыла лицо ладонью. — Великая мать Дурга, забери меня из этого ситкома.

***

      Аудитория лабораторных практик гудела как улей, только вместо пчёл — студенты с паяльниками и странными изобретениями. Кто-то собирал мини-дрон, кто-то печатал детали на 3D-принтере, а в углу стоял аквариум с надписью «Биомеханический карп — не трогать».       Шах стояла у своего стола — на нём мерцала конструкция, похожая на смесь портативного реактора и кофеварки. Рядом — Мехмед, чья установка состояла из проводов, лампочек и подозрительно дымящегося блока. — Осторожно, — предупредила Шах, не поднимая глаз. — Твоя штуковина снова дымит. — Это не дым, это визуализация прогресса, — ответил Мехмед, вытирая лоб. — Просто не каждый понимает искусство. — Конечно, — спокойно сказала она. — Особенно пожарная служба.       В этот момент дверь открылась, и в аудиторию вошёл профессор Лютфи — мужчина лет шестидесяти, с благородной сединой, усталым взглядом и подозрительно романтичной улыбкой. В руках — список участников, на лице — философская мука выбора. — Так, мои юные Архимеды, — произнёс он. — Сегодня я должен решить, кто из вас достоин стать моим ассистентом.       В аудитории притихли. Даже биомеханический карп перестал булькать.       Лютфи медленно обходил лабораторию, останавливаясь у каждого стола. — Вот у нас чудесный… мм… магнитный маятник, хотя, судя по шуму, он зовёт духов, — заметил он. — А это что? — Биокофемашина, профессор, — с энтузиазмом ответил студент. — Она подаёт кофе, реагируя на уровень усталости пользователя! — Интересно, — кивнул Лютфи, но взгляд его задержался на Шах. — А у вас, госпожа Шах, что это за изящная конструкция? — Прототип автономного генератора для полевых исследований. Работает без подзарядки пять суток. Если не взорвётся. — Блестяще! — профессор улыбнулся. — Прекрасный пример… устойчивости.       Он сделал шаг ближе, глядя на неё чуть дольше, чем следовало. — Вы — настоящее украшение кафедры.       Шах не оторвала взгляда от прибора. — Благодарю, профессор. Приятно, когда женскую красоту впервые ценят за проводимость меди.       Несколько студентов прыснули со смеху. Мехмед попытался скрыть улыбку за рукой.       Лютфи слегка покраснел. — Я... я имел в виду... ваши достижения! — Конечно, — с невозмутимой вежливостью ответила Шах. — Они, как известно, гораздо сложнее оценить, чем юбку длиной до колена.       Мехмед едва не поперхнулся от сдерживаемого хохота. Профессор нахмурился. — Дерзость — не добродетель, госпожа Шах! — А избирательная похвала — не наука, — спокойно парировала она.       В лаборатории воцарилась напряжённая тишина. Где-то щёлкнул рубильник, и у Мехмеда внезапно загорелась лампочка. — Кажется, у меня сработало! — радостно воскликнул он. — А у вас, госпожа Шах, — холодно произнёс профессор. — Возможно, сработает самокритика. — Возможно, — согласилась она, поворачиваясь к нему. — Но сначала — наука.       Она нажала кнопку на панели — и её прибор зажужжал, излучая ровный голубой свет. Все ахнули.       Лютфи побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. — Хм… да. Видимо, выбор придётся отложить.       Он поспешно удалился под смешки студентов.       Мехмед подошёл к ней, сдерживая смех. — Ты гений. И немного чудовище. — Немного? — улыбнулась Шах, не отрывая взгляда от прибора. — Я работаю над тем, чтобы быть больше.

***

      Двор университета напоминал фестиваль. Среди клумб и бетонных лавочек Изабелла кружилась в юбке с красной оборкой, хлопая в ладони. Вокруг неё собралась толпа студентов, снимающих на телефоны. — ¡Vamos, mis amigos! — кричала она. — Чувствуйте музыку! Это не танец — это жизнь!       Под аплодисменты она ударила каблуками о землю, изгибаясь в ритме фламенко. Толпа замерла от восторга.       И тут в кругу лиц она заметила Джихангира, в туже секунду против воли вытащив его на импровизированный танцпол. — Я… я просто наблюдал, — попытался оправдаться он. — У меня сейчас пара по философии! — No, no, философствовать будешь потом! — воскликнула Изабелла и схватила его за руку. — Сейчас ты танцор!       Он застыл. — Но я… у меня координация как у амёбы! — Тогда пусть амёба научится чувствовать ритм!       Толпа засмеялась, и кто-то заорал: — Давай, Джихангир, покажи тут па!       Он неловко шагнул вперёд, попытался повторить движения, но вместо фламенко получился судорожный твист. Изабелла закружилась вокруг него, щёлкая пальцами. — Чувствуй страсть, amigo! — Я чувствую… боль в голеностопе! — простонал он, чуть не падая. — Боль — тоже чувство! Прекрасно! — захлопала она.       Толпа визжала от смеха и восторга. Кто-то уже кричал: — Джихангир, ты легенда!       Изабелла закончила танец эффектным взмахом руки. — ¡Olé!       Джихангир, тяжело дыша, приложил руку к сердцу. — Я… кажется, познал жизнь. И свои физические пределы. — Главное — ты познал радость! — сказала Изабелла, сияя.       Он кивнул. — Да. Радость. И завтра, вероятно, радикулит.       Толпа зааплодировала.