Глава четвёртая, в которой студенты ведут расследование

      Воскресенье. День, когда студенческая общага превращается из филиала ада в царство Морфея. Ни криков, ни музыки, ни звука разбитого сердца или окна... Но идиллия обманчива. Ибо пока юные дарования спят, на тропу войны выходят два гладиатора коммунального фронта: завхоз Сюмбюль и уборщик Гюль. Их битва стара, как мир, и беспощадна, как сессия. — Я сказал тебе закрыть кладовую! — шипел Гюль, сжимая в руках тряпку. — А я сказал тебе вынести мусор, — парировал Сюмбюль, указывая пальцем на пакет, сиротливо стоящий у двери, — Он, между прочим, вчерашний. Уже с пахнущей историей. — Да что ты в этих мусорах понимаешь! — фыркнул Гюль. — Это органика, она дышит. — Она воняет, — трагично возразил Сюмбюль.       Где-то в глубине коридора что-то с грохотом упало. Оба замерли. — Это… не мы? — с надеждой спросил Сюмбюль. — Если это опять Шах… — начал Гюль, но не договорил.       Потому что в следующее мгновение воскресное утро общежития разорвал голос Валиде: — В МОЁ ВРЕМЯ!!!       Фраза прокатилась по этажу, как сирена гражданской обороны. — В моё время по воскресеньям люди отдыхали, а не устраивали здесь БАЗАР, ХАОС И ПОСТОЯННЫЕ БЕЗОБРАЗИЯ!       Сюмбюль побледнел. Гюль перекрестился шваброй. — Что я тут вижу каждый день?! — продолжала Валиде, разогреваясь. — Открытые кладовые! Мусор, который живёт дольше некоторых студентов! Провода по всему коридору, как в каком-то… научном фильме ужасов! — Бессовестная молодёжь, — выплюнула она с таким чувством, будто это было ругательство. — Ни стыда, ни уважения! К старшим никакого почтения! К порядку полного равнодушия!       Женщина сделала выразительную паузу. — Через тридцать минут пусть все жильцы этажа стоят передо мной!

***

      Через полчаса коридор походил на странное собрание секты.       Хюррем стояла первой. С прямой спиной, с блокнотом в руках и с выражением невинности, смешанное с готовностью свалить всё на первого встречного.       Рядом с ней, словно на иголках, топталась Махидевран.       А где-то там, в стороне, стоял Сулейман. В своём фирменном халате, разумеется. Руки за спиной, а взгляд куда-то в бесконечность. — История повторяется, — задумчиво произнёс он. — Заткнись, — прошипел Ибрагим, сжимая в руке футляр от скрипки. — Сейчас не время для пафосных речей.       Шах, тем временем, что-то усердно выводила в тетради. — Если учесть время и направление звука… — Шах, пожалуйста, не сейчас, – перебила её Хатидже.       Мустафа нервно облизывал губы. — А может… это из-за еды? Я просто…       В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась Валиде. В коридоре повисла такая тишина, что даже тараканы, наверное, замерли в страхе. — Значит так, — начала она медленно, оглядывая строй. — В моё время, если что-то пропадало, то виновный находился быстро. — И поверьте, — её взгляд остановился на двери с номером 666 . — Очень редко он был один.       Она сделала паузу. — Из кухни исчезла вещь. Моя любимая турка. И пока она не найдётся… жить спокойно здесь не будет никто.

***

      Кухня в это утро выглядела так, будто в ней пытались провести саммит. Люди стояли, сидели, прислонялись к столешницам и батареям. Воздуха не хватало, личного пространства тем более.       Мустафа уже в третий раз рылся в холодильнике. — Я просто… проверяю улики, — пробормотал он с набитым ртом. — Вдруг она в контейнере с салатом. — Это мой салат, — мрачно заметила Гюльшах. — Был, — философски ответил Мустафа.       В углу Изабелла клевала носом, обнимая кружку с остывшим кофе. — В Испании, — прошептала она полусонно. — Воскресенье — это праздник… Почему вы страдаете коллективно?       Баязид лениво наматывал кудряшку Хуриджихан себе на палец. — Ты когда-нибудь думала, — начал он. — Что поиск турки — это метафора утраченного смысла? — Баязид, — отмахнулась она. — Отпусти волосы. Обещаю, больше не буду цитировать тебе Ницше вслух.       У окна Сулейман потягивал кофе с таким видом, будто это был не растворимый напиток, а дар посольства Османской империи. Махидевран жалась к нему сбоку, надеясь, что физическая близость как-то отменит вчерашнее: — Нам бы сплотиться… в такие трудные времена. — Я всегда сплочён, — отозвался он холодно. — Особенно с собой.       Хюррем обводила их убийственным взглядом. Медленно. Прицельно. А Хатидже тяжело вздыхала, глядя на Ибрагима. Он стоял чуть поодаль и смотрел в пустоту.       Насух что-то увлечённо чертил на салфетке. — Если смоделировать траекторию перемещения турки… — Это кража, — перебила Хюррем. — Не мост.       Шах сидела с умным видом, сложив руки домиком. Мехмед заглядывал ей в блокнот. — Красиво, — искренне сказал он. — Но вот здесь бы подправить формулу...       Фирузе сидела с закрытыми глазами, наушники в ушах, дыхание ровное. Михримах, не обращая внимания на обстановку, красила губы помадой. — Если нас будут фотографировать для доски позора, я хочу выглядеть достойно.       Но вот дверь распахнулась. В кухню вбежал Бали Бей — в наушниках, с полотенцем на шее, свежий и невинный, как утренний рассвет. — О, — он оглядел толпу. — А вы чего здесь? Какой повод собрания?       Рустем медленно выпрямился из тени. — Занятно, — сказал он тихо. — Тут буря, а наш спортсмен ни сном ни духом. Не знал. Не слышал. Не участвовал.       Он прищурился. — Есть подозрения… — Перестань, — Михримах махнула рукой и тут же состроила глазки Бали Бею. — Он не будет таким заниматься. — Таким — каким? — растерянно спросил он. — Вы вообще о чём? — Кто-то украл любимую турку Валиде, — устало сказал Ибрагим. — Реликвию, так сказать. Под подозрением все мы.       Повисла тишина. — Знаете, — неожиданно подал голос Джихангир, потирая спину. — В таких ситуациях важно помнить: коллективная вина усиливает тревожность и разрушает доверие. Сейчас каждый из нас чувствует угрозу… даже те, кто ничего не делал. — Особенно те, — добавил Баязид.       Все обернулись, когда Нигяр, до этого молча стоявшая у стены, осторожно прочистила горло. — Я… — она покраснела. — Я тут подумала. И у меня… есть строки.       Она развернула тетрадь и негромко прочитала:

Исчезла турка — не медь, а честь,

И смотрят стены, и дышит жесть.

Кто взял — молчит, кто чист — дрожит,

А правда в кухне тихо спит.

      Тишина стала ещё гуще. — Спасибо, — сказал Сулейман. — Я ничего не понял, но мне понравилось.       Хюррем хлопнула ладонями. — Так, — сказала она резко. — Лирику оставим на потом. Психологию тоже.       Она оглядела всех. — А сейчас мы либо находим эту турку, либо Валиде порвёт нас.       Затем Хюррем вдруг прищурилась и задержала подозрительный взгляд на Махидевран. — Знаете… — протянула она медленно. — Чует мое сердце, не все золото, что блестит. Ходит тут одна особа, руки загребущие, как у дракона и клептоманит по-черному!       Махидевран взвилась, будто её ужалили в самое сердце зависти и гордыни: — Ты вообще себя слышишь?! — вспыхнула она. — Сравнила себя и Валиде! Один раз спрятала твой дурацкий шампунь, и я теперь преступница века?! — Систематическое изъятие чужого имущества, — невозмутимо ответила Хюррем. — Уже тянет на тенденцию. — Да ты просто издеваешься! — вмешалась Гюльшах, встав грудью перед подругой. — Сама небось всё подстроила, чтобы выставить себя этакой «святой невинностью»!       В кухне кто-то тихо присвистнул. Хюррем медленно, очень опасно выгнула бровь. — Гюльшах, — мягко сказала она. — Дорогуша, «молчание – золото», особенно когда споришь с будущим журналистом.       Она сделала шаг вперед, словно хищница, загоняющая добычу в угол: — Или, может, мне стоит воскресить твое маленькое «шоу» трехмесячной давности?       Гюльшах побледнела. — Какое ещё шоу? — оживился Селим. — Я люблю предыстории. — Хюррем, не томи! — подхватила Изабелла, даже проснувшись.       Хюррем победно ухмыльнулась, чувствуя, как внимание кухни собирается вокруг неё плотным кольцом. — Да так… — небрежно бросила она. — Ничего серьёзного.       Пауза. — Гюльшах неудачно пыталась обратить на себя внимание преподавателя по османской литературе, профессора Ахмета Кемаля. — О-о-о! — протянул кто-то.       Махидевран резко обернулась к подруге. — ЧТО?! — выдохнула она. — А мне ты говорила, что у вас даже было пару свиданий! — Я… — Гюльшах замялась. — Мне там… эээ…       Она сделала шаг к двери. — К лекции готовиться надо! — Сейчас?! — возмутился Мустафа. — В воскресенье?! — добавил Сулейман.       Но было поздно. Под дружный хохот Гюльшах выскользнула из кухни и исчезла в коридоре, хлопнув дверью. — Вот это я называю побег с места преступления, — усмехнулся Селим и, достав сигарету, щёлкнул зажигалкой. — Может, и турку она унесла?       Едкий запах дыма тут же пополз по кухне. — Ты с ума сошёл?! — Мустафа резко развернулся к нему. — Валиде сейчас придёт, а ты тут куришь?! — Я от стресса, — пожал плечами Селим, затянувшись. — Нервная система страдает.       Нигяр вдруг тихо откашлялась, не дав развиться конфликту. — Простите… — сказала она, поднимая тетрадь. — Но это… очень просится в рифму.       Она прочла:

За подругу — в бой, за правду — прочь,

А правда любит тишину и ночь.

Кто громче всех кричит: «Не я!» —

Тот убегает раньше, чем вина.

— Глубоко, — одобрительно кивнул Джихангир.       Прервав меланхолию,заговорила Нурбану: — Стоит действовать чётко и слаженно.       Она шагнула к Шах, выхватила у неё блокнот, и та на мгновение одарила её ледяным взглядом. — Нурбану… — начала было Шах. — Спокойно, — отрезала та. — Это для дела.       Она развернула блокнот, положила его на стол и начала аккуратно, ровным почерком, выводить имена присутствующих. — Сейчас каждый, — сказала она, не поднимая головы. — Отметит здесь, где был вчера с семи вечера до шести утра. — Прости, — поднял бровь Рустем. — А зачем такая конфиденциальная информация? — И почему такое точное время? — осторожно поддержал его Мехмед.       Нурбану наконец подняла взгляд. — Всё просто, — произнесла она. — Валиде пьёт кофе три раза в день. Это её любимый напиток.       Она загнула палец. — Первый — в семь утра.       Второй. — В час дня.       Третий. — В семь вечера. — Раньше было больше, — добавила она почти сочувственно. — Но сейчас здоровье. — Опережая ваши вопросы, — продолжила Нурбану, — Откуда я это знаю? Тут ещё легче.       Она сделала вдох. — По запаху.       Несколько человек поморщились. — Особенно ты, Мустафа, — она повернулась к нему. — Постоянно из-за него ныл. Правда ведь?       Мустафа пожал плечами. — Ну да, — согласился он. — Я чувствителен к запахам.       И недобро покосился на Селима. — Так, — Хюррем постучала ручкой по столу. — Значит, если турка исчезла, то после вечернего кофе и до утреннего. — Логично, — кивнул Матракчи, делая пометку на салфетке. — Окно преступления примерно одиннадцать часов. — Одиннадцать часов, — повторила Хатидже и вздохнула. — За это время можно было… многое. — Записываемся, — отрезала Нурбану, пододвигая блокнот ближе. — По очереди.       Она посмотрела на всех поверх страниц. — И да. Если кто-то сейчас соврёт, а потом это вскроется…       Она улыбнулась. — Я сделаю так, что Валиде покажется вам мягкой.       В кухне стало заметно тише. — Начнём по списку, — сказала Нурбану и повернула блокнот. — Мустафа.       Тот расправил плечи, словно собирался выступать в суде. — С шести вечера я был… — он нахмурился. — Голодный. — Конкретнее, — сухо уточнила Хюррем. — С шести до семи я был на кухне, — честно признался он. — Потом меня выгнали. — Кто? — Все. — Дальше? — не отрываясь от записей, спросила Нурбану. — Потом я пошёл в комнату. Ел. Думал. Ел.       Он замялся. — Где-то в районе одиннадцати меня попросили «вернуть чужое». Я вернул. — Что именно? — напряглась Махидевран. — Полбатона. Неважно.       В блокноте появилась пометка. — И где ты был после полуночи? — продолжила Нурбану. — Спал. — Мустафа зевнул. — Подтвердит Джихангир. Я храплю. — Подтверждаю, — вздохнул Джихангир. — Громко. Ритмично. — Ладно, — кивнула Нурбану. — Пока живёшь. — Селим, — сказала Хюррем, сладко улыбаясь. — Твоя очередь. — Я? Да пожалуйста, — он развалился на стуле. — Всё как обычно. Клуб. — Один? — А это важно? — Очень. — Часов в пять утра, наверно, вернулся. — После пяти? — Курил на лестнице.       Мустафа фыркнул. — Опять? — Потом спал, — быстро добавил Селим. — Где-то. — Где именно? — — …в комнате. Своей. Наверное.       Нурбану сделала длинную пометку и обвела что-то кружком. — Подозрительно расплывчато, — заметил Рустем. — Это его жизненная позиция, — пожал плечами Джахангир. — Михримах, — позвала Нурбану. — С удовольствием, — та захлопнула помаду. — С семи до десяти я подбирала образы. — Кому? — Всем. Но никто не оценил. — Потом? — Потом была с Изабеллой. Мы включили музыку и танцевали.       Изабелла сонно кивнула. — Sí. — А ночью? — Спала. И если вы думаете, что я таскала турку, то я бы выбрала что-нибудь эстетичнее. — Принято, — сухо сказала Нурбану. — Баязид, Хуриджихан. — Мы гуляли в парке, — спокойно сказал Баязид. — Обсуждали жизнь. — И бесполезность истины, — добавила Хуриджихан.       Нурбану кивнула и сделала пометку. — Хатидже.       Та вздрогнула. — Я… — она посмотрела на Ибрагима. — Я ждала его у комнаты. — Зачем? — удивлённо спросил он.       Хатидже замялась. — Я хотела… извиниться. За то, что наговорила после… — она кивнула в сторону Хюррем. — Того поста. — Подтверждаю, — сухо сказал Сулейман. — Я писал диссертацию. Это легко проверить. История изменений документа.       Он нахмурился. — И мне мешало ощущение, что она за дверью. — Ибрагим, — сказала Нурбану. — Я был в консерватории, — вздохнул он. — Готовился к концерту. — Всю ночь? — Музыка не терпит сна, — трагично ответил он. — Шах. — У знакомого в мастерской, — коротко сказала она. — Эксперименты. — Я был с ней, — тут же добавил Мехмед. — Бали Бей. — Занятия по рукопашному бою, — просто сказал тот. — До позднего вечера.       Он пожал плечами. — Есть тренер, камера, синяки.       Рустем прищурился. — Запишем, — холодно сказала Нурбану. — Изабелла. — О! — та оживилась. — После тусовки с Михримах у меня было… очень бурное свидание. Горячий мексиканец по обмену... С вином. И... — Не надо, — быстро сказала Михримах. — Пожалуйста, — добавила Хюррем. — Вы лишаете искусство деталей, — вздохнула Изабелла, но замолчала.       В блокноте оставалось всё меньше пустых строк. И тогда взгляды почти синхронно схлестнулись на: Хюррем, Нурбану, Рустеме и Фирузе, по-прежнему тихо сидящей в стороне. — А теперь, — сказала Махидевран, прищурившись. — Самое интересное.       Она посмотрела на них по очереди. — Где были вы, собственно?       Хюррем помедлила. — В библиотеке. Искала статьи. — По какой теме? — тут же спросил Ибрагим. — Не по твоему профилю, — отрезала она. — Я всю ночь была в переписке, — спокойно сказала Нурбану. — Спорила с одной оппоненткой из студсовета. — До утра? — До победы, — холодно ответила она.       Все повернулись к Рустему. Тот посмотрел на Бали Бея. Слишком пристально. — Гулял, — сказал он. — Думал. — Где? — В парке.       Баязид медленно поднял бровь. — Забавно, — протянул он. — Мы были там же. — Пространство большое, — пожал плечами Рустем.       Фирузе наконец открыла глаза, сняла один наушник. — А я читала, — тихо сказала она. — В комнате. — Подождите, — вдруг подала голос Михримах. — А Гюльфем где? — Точно! — воскликнула Махидевран. — Она же постоянно на кухне крутится. — И всегда всё убирает, — добавила Хуриджихан. — Подозрительно аккуратная. — В тихом омуте… — протянула Хюррем, многозначительно подняв палец. — Успокойтесь, — вмешалась Хатидже прежде, чем фантазия ушла слишком далеко. — Она уехала к родным на пару дней.       Она вздохнула. — Там свои проблемы. Не до турок сейчас.       Разочарование было почти ощутимым. — Записываем, — сухо сказала Нурбану и сделала пометку сбоку. — Нигяр, — напомнила она, листая страницы. — Мы тебя не слышали.       Нигяр смутилась. — Я была в литературном кружке, — тихо сказала она. — Мы обсуждали символизм утраты в постмодернизме. — А потом? — Потом… Я осталась ночевать у одной знакомой. С того кружка. — Джихангир? — мягко спросила Нурбану. — Я лежал в комнате, — философски сказал он. — Спина. Боль. Размышления о бренности тела. — Подтверждаю, — отозвался Мехмед. — Он жаловался в общий чат. — Матракчи, — продолжила Нурбану. — Я был в баре с друзьями, — не отрываясь от своих чертежей, ответил он. — Мы спорили, выдержит ли бетон человеческий фактор. — И? — Выдержит.       Нурбану закрыла блокнот. — Итак, — подвела итог она. — У нас: проверяемые алиби, живые свидетели и один предмет, который не мог уйти сам. — Знаете… — задумчиво произнесла Фирузе. — Великие шумеры говорили: «Истина прячется не в словах, а в мелочах, которые ускользают от невнимательного глаза».       Она обвела всех мягким, но цепким взглядом. — Потому что тот, кто видел деталь, видел всё.       Нурбану кивнула. — Значит, осматриваем место преступления. На предмет посторонних вещей. — Но мы тут сами уже всё затоптали, — резонно заметил Ибрагим, скрестив руки. — Кто теперь разберёт, где чьё? — Всё ещё, — спокойно ответила Фирузе. — Чужое всегда чувствуется. — Ладно, — вздохнул Сулейман. — Расходимся. Без паники и без самодеятельности. — А что считать подозрительным? — шепнула Михримах Нурбану. — Всё, — коротко ответила та. — Абсолютно всё.       Все разбрелись по кухне, словно маленькие следопыты с разной степенью энтузиазма.       Мустафа склонился над холодильником, проверяя каждый контейнер и пакет, понемногу нервно постукивая пальцами по крышкам. — Может, турка спряталась между пакетами с овощами? — бормотал он себе под нос.       Нигяр присела у полки с банками: аккуратно переставляла их одну за другой, проверяя каждую наклейку. — Если кто-то здесь что-то оставил, — сказала она. — Это может помочь расследованию.       Махидевран тихо щёлкала кастрюлями. — Главное, чтобы в одной из них не зарождалась другая цивилизация, — пробормотала она, морща нос.       Хатидже обошла стол, заглядывая под скатерть и проверяя полки с кружками. — Никогда не думала, что буду искать древнюю турку среди ложек и кружек… — вздохнула она.       Фирузе, как обычно, двигалась тихо и сосредоточенно, сканируя каждую щель, каждую мелочь, словно опытная археологиня. — Великие шумеры правы, — тихо произнесла она. — Истина в деталях.       Баязид и Хуриджихан обошли кухонный угол, где стояли банки с крупами. — Ты что ищешь? — спросила Хуриджихан. — Любое подозрительное движение, — ответил Баязид. — Что-то, что не на своём месте.       Селим лениво пробегал вдоль стола, проверяя чашки и стаканы: — А если турка под чаем? — Под чаем, — пересмеялись несколько человек.       Нурбану, держась в стороне, внимательно фиксировала все перемещения в блокноте: кто куда заглянул, кто что поднял, кто что уронил. — Хм, а у нас разве было печенье? — вдруг спросил Селим, указывая на крошки на столе под шкафом, в котором как раз до пропажи стояла турка. — Его Ибрагим обычно тырил со столовой, — непринуждённо отозвался Рустем. — Но последний улов закончился три дня назад.       Ибрагим побагровел. — Рустем, — сквозь зубы пробормотал он. — Просто бойся спать. Подушка может нечаянно перекрыть кислород. — А это что? — Шах вдруг присела и достала из-под сидушки небольшое украшение. — Чья это заколка? — удивлённо спросил кто-то. — Фу, — скривилась Михримах. — Кто в здравом уме носил такое? Прошлый век…       Заколка была большая, металлическая, с завитками, будто миниатюрный ажурный купол, украшенный стекляшками цвета старого янтаря. На современный лад точно не походила — больше напоминала что-то из костюма для исторического бала или театра. — Хм… — Хюррем наклонилась, разглядывая находку. — Такие вещи любят немногие.       Она скрестила руки на груди и оценивающе обвела всех взглядом. — Вот Фирузе. Ты у нас любишь всякие шали, юбки до пола… так же как Гюльфем.       Все замерли. Шах аккуратно положила заколку на стол. Фирузе спокойно вздохнула и подняла глаза на Хюррем. — Это не моё, — тихо сказала она. — Я почти никогда не ношу такие вещи. — Почти никогда? — прищурилась Хюррем, скрестив руки. — Слушай, Фирузе… почти никогда — это как «почти взяла турку»? — Нет, — мягко, но твёрдо ответила Фирузе. — Просто люблю детали. Заколка — красивая, это всё. Я могу её посмотреть, но не носить. — Сколько можно? — вмешался Сулейман, положив ладони на плечи обеим. — Спокойно. Пока не обвиняем друг друга.       Он немного отстранился и строго посмотрел на всех. — Посмотрите, — сказал он. — Есть ли на заколке волосы.       Матракчи осторожно взял украшение и внимательно осмотрел его, все столпились вокруг него, заглядывая через плечо. — Хм… — пробормотал он, склонив голову. — Длинный и тёмный. — Значит, ищем девушку, — тихо сказал Баязид. — Любящую печенье с длинными темными волосами. — Не факт, — скептически вставила Хуриджихан. — Её могли обронить давно. — Или волосы случайно упали, — добавил Джихангир, лёжа на стуле. — Иногда вещи хранят чужую память, а не владельца. — Подумаешь, — фыркнула Хюррем. — Сейчас мы определим, кто вчера ел печенье и теребил заколку. — Вообще, — начала Фирузе, слегка нервничая. — Я считаю, нужно расспросить аккуратно саму Валиде. Подробности вечера, что делала, куда ходила. Есть ли возможные недоброжелатели.       Ибрагим вдруг хихикнул. — Их куча. Вся общага. — И это мог сделать кто-то не отсюда, — добавил Мехмед. — Тот, кто просто приходил в гости, к примеру.       И тут раздался громкий, визгливый крик, от которого даже крошки на столе подпрыгнули: — Сколько раз повторять?! Тут не проходной двор! Своего дома нет? А ну уводи их отсюда!       Это была Валиде. Голос доносился со двора гневный и надрывный. — Дааа, — почесал затылок Бали Бей. — Без кофе ей совсем плохо. — Может, нальём ей растворимого? — лениво предложил Селим. — Вершина дипломатии. — Ага, и точно будем жить как в концлагере, — заметила Изабелла, закатив глаза. — Кстати, — сказал Джихангир, скрестив руки. — У нас есть всезнающие Сюмбюль и Гюль. Можно им вопросы задать. Возможно, видели что-то подозрительное. — Точно! — оживился Селим. — Пошлите!       Но Хюррем тут же схватила Селима за воротник. — Стоп, стоп, — процедила она сквозь зубы. — Без плана не действуем. У каждого будет своя зона ответственности. — Верно, — кивнула Нурбану, делая пометки в блокноте. — К завхозу и уборщику пойдём я и Хюррем. Мы умеем хорошо допрашивать. К Валиде отправятся Мустафа и Джихангир. Вы её бесите меньше всех. Хуриджихан и Михримах — расспросите ненавязчиво мужскую часть общежития. Ибрагим и Бали Бей — женскую. Рустем, пока Валиде будет занята, постарайся пробраться к камерам. Сулейман тебе в помощь. Селим, Хатидже и Нигяр — обыщите здесь всё ещё раз. Мехмед и Шах — подумайте, повспоминайте, у кого и почему мог быть мотив. Встречаемся здесь же через час, — закончила Нурбану.

***

      Отряд Мустафа и Джихангир — Валиде.       Джихангир, с видом умудрённого психоаналитика, уселся напротив Валиде, словно они не на допрос явились, а на сеанс семейной терапии, где он, очевидно, был призван исцелить её. — Давайте спокойно, по порядку, — мягко сказал он. — Расскажите вчерашний день. С самого начала.       Валиде, фыркнув, как рассерженная кошка, которую заставили принимать ванну, неожиданно… начала рассказывать. — Утром, как обычно, обход. Потом эти бесконечные отчёты, будь они неладны. А вечером… вечером я зашла в кладовую.       Мустафа, который до этого момента сидел, пытаясь изобразить серьёзность, не выдержал: — Зачем, Валиде? Зачем в кладовую? — За печеньем! — отрезала она. — Мне мой врач, между прочим, сказал: «Валиде, одно печенье в день — это не преступление». Я взяла одно. Под кофе.       Мустафа и Джихангир переглянулись. — То есть… вы были в кладовой именно вечером? — уточнил Джихангир, пытаясь удержать нить повествования, которая уже начинала вилять, как пьяный матрос. — Была! — кивнула Валиде. — Попила кофе, поставила турку на место, как всегда. Я же не варвар какой-нибудь, чтобы разбрасывать посуду! Шум услышала, наругала нерадивых студентов. Потом пошла смотреть свою вечернюю программу. Там как раз про эти… как их… про бабочек было. — И больше на кухню не возвращались? — спросил Мустафа. — Нет! Я человек режима! — возмутилась Валиде, словно её обвинили в нарушении всех мыслимых и немыслимых законов. — А вот кто-то после меня точно шлялся.       Джихангир сделал пометку в голове: «Валиде — последняя, кто точно видел турку.»       Отряд Хуриджихан и Михримах — мужская часть.       Михримах с грацией подбитого бомбардировщика «случайно» врезалась в первого попавшегося студента, рассыпав содержимое сумочки. — Ой, какая я неуклюжая! — проворковала она, картинно приседая. — У вас тут… ничего необычного не происходило? А то у меня странное предчувствие.       Студент, до этого клевавший носом над учебником, встрепенулся, как кот, учуявший валерьянку. — Необычное? Ну, если не считать появления ангела в нашем скромном заведении, то нет, всё как обычно.       В это же время Хуриджихан, действуя по своему флангу, мягко преградила путь другому студенту. — Простите, вы не подскажете, как пройти… — она сделала вид, что отчаянно сверяется с невидимой картой в голове. — В… библиотеку? Да, точно! — В библиотеку? — парень приосанился, словно его только что посвятили в рыцари. — Я не просто подскажу, я стану вашим проводником в этот храм знаний!       Пять минут спустя девушки оказались в плотном кольце энтузиазма. — Может, по чашечке кофе? — А хотите, я покажу вам нашу коллекцию минералов? Она потрясающая! — Или, может, сразу обсудим диалектику Гегеля за ужином?       Михримах и Хуриджихан испуганно переглянулись. — Кажется, мы немного переборщили с наживкой, — прошипела Михримах, хватая подругу за локоть и начиная тактическое отступление. — План «Б»! Срочно нужен план «Б»!       Отряд Ибрагим и Бали Бей — женская часть       Ибрагим, не удостоив Бали Бея даже взглядом, извлек из футляра скрипку. — Ты в своем уме? — зашипел тот ему в ухо. — Тсс, — ответил Ибрагим, прижимая инструмент к плечу. — Я создаю нужную ауру. Для доверительного диалога.       Смычок коснулся струн, и полилась такая душераздирающая мелодия, что уже через минуту их скромный дуэт превратился в центр женского паломничества. Бали Бей, чувствуя себя вышибалой на поэтическом вечере, неловко расставлял руки, пытаясь сдержать напор самых восторженных слушательниц. — Девушки, держим дистанцию! По одной, я сказал! — Ой, Бали Бей, а мы вас везде ищем! — кокетливо пропела одна из них, пытаясь проскользнуть под его рукой.       Но сквозь этот сладкий щебет до ушей спортсмена долетел обрывок разговора двух студенток, спешащих мимо: — Слушай, ты тоже вчера это чувствовала? Кофе так несло, аж на пятом этаже дышать было нечем.       Скрипка резко смолкла, издав предсмертный скрип. — Простите, на каком этаже? — Ибрагим подался вперёд. — На пятом, — пожала плечами девушка. — Сами в шоке. Валиде-то на первом обитает. Кофе относит себе туда.       Бали Бей перестал отмахиваться от поклонниц и нахмурился. — А вот с этого места, — протянул он. — Начинается самое интересное. Отряд Селим, Хатидже и Нигяр — кухня. — А если она в вытяжке? — философски заметил Селим. — Ну мало ли.       Он встал на старый скрипучий стул, подозрительно напоминающий музейный экспонат. — Селим, осторожно… — начала Хатидже, заглядывая в нижние полки, где хранилась мука.       КРЯК.       Стул, видимо, решил, что с него хватит, и сложился, как карточный домик под натиском ветра. Селим же, с грацией мешка картошки, рухнул вниз. А вместе с ним, словно по команде, лопнул и тот самый мешок с мукой. — АААА! — верещала Хатидже. — Я жив! — радостно сообщил Селим из облака муки.       Нигяр, стоя в стороне, задумчиво произнесла:

Белой пылью скрыта истина,

Но правда встанет из муки…

— Нигяр, не сейчас! — хором крикнули двое. Отряд Нурбану и Хюррем — завхоз и уборщик.       Хюррем и Нурбану вышли во двор. Картина была эпичной, но, увы, привычной. На газоне, перепаханном так, словно по нему прошёлся табун лошадей, Сюмбюль и Гюль катались клубком, яростно колотя друг друга. — Признавайся, ты украл мою зарплату! — верещал Гюль, вцепившись оппоненту в воротник. — Убери клешни, паразит! — орал Сюмбюль. — Не нужны мне твои гроши! На них даже огурец не купить!       Он для убедительности шлёпнул Гюля по лицу. Тот завыл. Хюррем и Нурбану молча посмотрели друг на друга. — И как будем допрашивать? — устало спросила рыжеволосая.       Нурбану пожала плечами: — Как обычно. Ты — угрозами, я — обаянием.       Хюррем закатила глаза. — Шучу.       Нурбану уже доставала из сумки кошелёк. Она прочистила горло и громко сказала: — Внимание. Плачу за информацию.       Мгновенная тишина. Сюмбюль и Гюль застыли в неестественных позах, потом синхронно подорвались с места, отталкивая друг друга локтями. — Что требуется? — Кого сдавать? — Вот студент-информатик из семьсот пятой комнаты… — Тихо, — перебила Хюррем. — Нам нужно немного. Просто скажите, что видели странного вчера вечером или ночью.       Нурбану медленно достала деньги. Очень медленно. — Да… — Гюль почесал затылок. — Ничего, собственно… — О! — вдруг оживился Сюмбюль. — Девушка из восемьсот второй вчера та-а-ак плакала, бедняжка! — Почему? — тут же уточнила Нурбану. — Валиде не разрешила провести одногруппника, якобы «готовиться к экзамену», — ухмыльнулся Сюмбюль. — Та-а-ак её отчитала!       Девушки снова переглянулись. — Во сколько это было? — спросила Хюррем. — Ну… часов семь, половина восьмого. — Понятно, — кивнула Нурбану. — Спасибо за информацию.       Она аккуратно отсчитала купюры. Сюмбюль и Гюль тут же забыли о конфликте, довольно потирая руки. Отряд Мехмед и Шах — мотивы.       Они сидели за столом, как настоящий аналитический центр. — Начнём, — сказала Шах. — У каждого должен быть мотив. — Сулейман, — кивнул Мехмед. — Валиде по ночам вырубала ему электричество. — Хюррем, — продолжила Шах. — Запрещала писать статьи про себя. — Махидевран — получала от Валиде за проделки Гюльшах. — Ибрагим, — хмыкнул Мехмед. — Запрет играть на скрипке с шести до десяти. Это вообще жестоко.       Шах задумалась и после подвела итог, захлопнув блокнот с сухим стуком: — Мотив был у каждого.       Мехмед пожал плечами: — Обвинить можно всех. Дождёмся остальных.

***

      Через некоторое время все снова собрались на кухне. Картина была… рабочей. Под строгим надзором Хатидже недовольный Селим убирал муку, бурча себе под нос проклятия в адрес стульев времён основания Османской империи. Сулейман ходил из стороны в сторону, держа в руках потрёпанного Гомера, словно тот мог подсказать ответ, если хорошенько вглядеться в строки. Ранее Рустем мягко отправил его обратно. — Итак, — произнёс Сулейман с пафосом. — Что мы имеем?       Он повернулся к Хюррем. Та откинула прядь локонов, открыла блокнот и заговорила чётко, почти протокольно: — Вечером Валиде, как обычно, пришла попить кофе. Перед этим она взяла печенье из кладовой и сама же забыла её закрыть. Никого рядом не было, но она кого-то слышала. — Возможно, за ней шпионили, — выдвинул предположение Мустафа.       Нурбану тут же перехватила инициативу: — По словам Валиде, турку она поставила на место и сразу пошла смотреть вечернюю передачу, но перед этим кого-то наругала. — Но мы выяснили, — спокойно включился Бали Бей. — Что запах кофе чувствовали аж на пятом этаже. — А это уже странно, — нахмурился Матракчи. — Мы находимся на втором. Максимум запах доходил до третьего. — Значит, — подвела Хатидже. — Турку унесли сразу после ухода Валиде, и виновника следует искать на пятом этаже. — Есть ещё кое-что, — сказала Хюррем, перекрывая гомон.       Все повернулись к ней. — Сюмбюль нам поведал, что девушка из восемьсот второй вчера плакала из-за Валиде. Та её отчитала. И сильно. — Время было как раз семь, половина половина восьмого, — тут же добавила Нурбану.       В кухне повисла тишина. — Восемьсот вторая комната как раз на пятом этаже, — заметил Матракчи, моментально складывая цифры. — Значит, она имела ввиду эту студентку. — Заколка, длинный чёрный волос, наказание … — Баязид ухмыльнулся и потер руки. — Кажется, виновница найдена. — Не спеши рубить с плеча, — спокойно сказала Хуриджихан, положив руку ему на плечо. — Сначала дождёмся информации от Рустема. — У меня на пятом этаже однокурсница живёт, — тихо сказала Фирузе. — Я поговорю аккуратно.       Она уже собиралась выйти, как вдруг коридор снова сотрясся. — Я ЧТО, С ВАМИ ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ ГОВОРЮ?! — СКОЛЬКО МОЖНО ТОЛОЧЬСЯ?! — ТУТ ОБЩЕЖИТИЕ, А НЕ ЯРМАРКА!       Праведный гнев Валиде разлился по этажу. Она гоняла студентов как сидоровых коз, отчитывая каждого, кто попадался на пути: за шум, за беспорядок, за посторонних, за «наглые лица» и «нынешнюю молодёжь в целом». — Ну всё, — тихо выдохнул Селим, стирая муку с пола. — Если мы не найдём турку до вечера…       Он выразительно посмотрел в сторону двери. — Мы её уже не найдём. Нас просто выселят.       Кухня притихла. Дверь наконец-то распахнулась, и внутрь вошёл Рустем. Все головы повернулись к нему одновременно, на что он ухмыльнулся. — Ну что там? — не выдержала Михримах. — Кроме каждой третьей сопливой парочки у входа… — протянул Рустем и достал телефон. — Есть кое-что интересное.       Он ткнул пальцем в экран. — Из пятьсот седьмой вчера парень вернулся пьяный. Время — половина восьмого. Валиде его выгнала. И, смотрите…       Он увеличил запись. — Она кинула что-то ему вслед.       Все сгрудились ближе. — В руке у неё ещё кружка кофе, — заметил Джихангир, прищурившись. — Понятно, — сказала Шах. — Значит, его тоже допрашиваем.       Нурбану тут же взяла командование на себя: — План такой. Фирузе — идёт к своей подруге. Мехмед и Джихангир — к парню из пятьсот седьмой. А мы…       Она посмотрела на Хюррем, затем на Михримах и Хуриджихан. — …идём к девушке из восемьсот второй.       Команда снова разделилась, теперь уже с куда более чёткой целью.

***

      Без кофе и жизнь несладка. А для студентов и вовсе судный день.       Валиде сидела за своей стойкой темнее тучи: спина прямая, губы поджаты, взгляд, как у дозорного на крепостной стене. Она зорко следила за каждым проходящим и особенно извращённо раздавала наказания: одному — мытьё полов «для воспитания дисциплины», другому — ночное дежурство «для размышлений о морали».       И вот один смелый умник всё-таки решил попытать удачу. — Локман! — рявкнула Валиде. — Что ты как муха тут мельтешишь?! Кышь!       Парень дрогнул, но натянул на лицо ласковую, почти жертвенную улыбку. Он осторожно поднёс к стойке чашку с ароматным напитком и коробочку с лукумом, словно дары на алтарь.       Валиде смерила его скептическим взглядом. — Это что? — Простите… — начал он мягко. — Я слышал про вашу беду. Моя турка, конечно, не может варить такой же кофе, как ваша… но тут особый рецепт моей прабабушки шестого поколения. А лукум… мм… — Аллах, поглядите на него! — взвилась Валиде. — Я пью кофе только из СВОЕЙ ТУРКИ! Убери эту подделку!       Она демонстративно отодвинула чашку и отвернулась. Парень поник, понуро опустив руки. — Не расстраивайся, — вдруг раздался голос.       Валиде резко обернулась. Перед ней стояла плотной группой компания студентов — её главные подозреваемые. Хюррем стояла во главе, гордо выпятив грудь, словно выходила на защиту диссертации, а не на ковёр к комендантше. — Валиде, — начала она отчётливо. — В ходе расследования мы выяснили обстоятельства пропажи вашей драгоценности.       Валиде так и подскочила на месте. — Что?! Нашлась?! — Но всё по порядку, — спокойно добавила Нурбану, делая шаг вперёд. — Вечером вы, как обычно, пошли пить кофе. Но! — Хюррем сделала выразительную паузу. — Услышали шум, шаги. Кто-то ходил. Вы наверняка решили проверить?       Валиде замялась, поджала губы. — Да. Я же комендант. Говорила уже об этом! — Тут уж точно, — не удержался Рустем, растянув ухмылку. — Студентка из восемьсот второй комнаты пыталась провести одногруппника, — подхватила Михримах. — Вы их застукали и, мягко говоря, отчитали. — Девушка сильно расстроилась, — продолжила Хюррем. — А позже вы поднялись к ней снова. Назначили наказание. — Это подтвердят её соседки, — кивнула Фирузе. — Потом вы пошли обратно, — вступил Джихангир. — И тут вам попался пьяный студент, пытавшийся пройти к себе. — Вы отреагировали… остро, — осторожно добавила Шах. — Даже слишком. И кинули в него что-то. Вы помните, что именно?       Валиде глубоко вдохнула, явно копаясь в воспоминаниях. — Не знаю! — вспылила она. — И вообще, почему вы меня в который раз допрашиваете?! Я пострадавшая! Из-за стресса у меня мысли спутались! ГДЕ ТУРКА?! — Вот тут начинается самое интересное, — спокойно сказал Ибрагим. — Мы подозревали девушку из восемьсот второй. Но она уверяет, что ничего не брала. — И когда мы были в её комнате, — добавила Хуриджихан. — Действительно увидели турку. Но не вашу. Её слишком новая. — При этом запах вашего кофе чувствовали на всём пятом этаже, — скривилась Изабелла. — Что уже странно. — А самое главное — улика, — Хатидже шагнула вперёд и раскрыла ладонь.       На ней лежала заколка. Глаза Валиде расширились. — Это же… моя… — Именно, — кивнула Нурбану. — Так что ничего сверхъестественного не произошло. — Никто вашу турку не крал, — равнодушно пожал плечами Сулейман. — Она просто… сменила локацию. — Где-то в кустах, — уточнила Шах с невинным видом. — Вы с ней ходили весь вечер. А потом кинули ею в того паренька. — Меткий бросок, кстати, — хмыкнул Ибрагим.       И тут с другого конца коридора раздался радостный гомон. — Нашли! Нашли!       Сюмбюль и Гюль бежали навстречу, размахивая туркой, словно трофеем. На дне ещё поблёскивали следы кофейной гущи. Глаза Валиде… засияли. Она молча выхватила турку, прижала к груди, словно потерянное дитя. — Ах, наведаюсь снова к врачу. Память совсем подводит. И кстати, заколку эту я потеряла давно... — Значит, фальшивая улика, — расстроился Баязид. — Слушайте, — протянул Селим, оглядывая всех и хлопая друга по спине. — А неплохие из нас вышли следопыты. Надо бы отметить…       Он не договорил. — ЗА ПРЕДЕЛАМИ ОБЩЕЖИТИЯ! — грозно рявкнула Валиде, но в голосе впервые за день прозвучало… облегчение.       И, может быть, даже капля благодарности. — Ну что, — прокашлялась Нигяр.

В мирской суете, средь крошек и ссор,

Теряются вещи — и совесть, и взор.

Но если искать не ярлык, а следы,

То правда найдётся, как кофе — в дожди.

Кто с гневом метает — теряет вдвойне,

Кто слушать умеет — тот ближе к весне.

И даже в общаге, где вечный бедлам,

Есть место уму… и прощению — нам.

      Коридор мгновенно ожил. Кто-то прыснул со смеху, кто-то облегчённо выдохнул, а кто-то уже мысленно планировал отход обратно в комнату.       Когда компания вышла во двор, солнце уже садилось, окрашивая окна общежития тёплым светом. День был прожит, турка возвращена, заговоры раскрыты, а мир, пусть и на время, восстановлен. Они разошлись, каждый в свою сторону. А из открытого окна первого этажа вскоре потянуло знакомым, крепким запахом кофе.