2. Эмпатия

      Амели пыталась успокоить своё любопытство, но это оказалось невозможным. Она снова и снова прокручивала в голове все возможные теории, пытаясь найти логичное объяснение произошедшему. Но ни одна из них не казалась ей исчерпывающей, не складывалась в единую картину.       Мысль о том, что это была просто попытка освободить Баки Барнса, была отвергнута давно.       Он ведь был в камере. Сидел, уставившись в пустоту.       Нет, здесь явно был какой-то скрытый смысл, какой-то мотив, который ускользал от неё. Она, будучи психиатром, не привыкла к подобного рода размышлениям, к анализу сложных и секретных операций. Но теперь она оказалась втянутой в это, волей-неволей.       Можно было бы предположить, что всё произошедшее - просто случайность, цепочка неудачных событий. Или, что Баки собирались помочь, но в последний момент он отказался, передумал. Но такие объяснения были слишком наивными, простыми.       В психологии преступников в целом есть свои закономерности, свои мотивы и особенности. Настоящие преступники редко действуют спонтанно, редко совершают поступки без определенной цели или отказываются от неё.       Размышляя о природе преступления, невозможно избежать мысли о том, что в основе любого злодеяния лежит нечто большее, чем просто злодейская прихоть. За каждым преступником стоит история, клубок переживаний, сформировавших его личность и подтолкнувших к краю пропасти.       Чтобы постичь суть преступления, следует обратиться к его истокам, к тем корням, из которых произрастает зло. Это значит, что необходимо погрузиться в прошлое преступника, в его детство, юность, в те годы, когда формировалась его личность, его взгляды на мир.       В случае с Баки Барнсом все усложнялось до предела, превращая попытки понять его мотивы в почти неразрешимую задачу. Его личность, казалось, представляла собой клубок противоречий, а формирование его нынешнего мировоззрения пришлось не на юные годы, когда характер только формируется, а на пору, когда человек уже состоялся как личность.       Так скажем, обзавелся опытом.       В отличие от большинства преступников, чьи мотивы можно искать в травмах детства или юности, Баки был сломлен гораздо позже, когда он уже был сформировавшимся человеком, имеющим свои ценности, убеждения и даже, вероятно, планы на будущее. Его трагедия разворачивалась не в годы становления, а в период зрелости, когда личность уже сформирована, но подверглась жестокому переформатированию.       Для понимания его мотивов нужно было искать ответы в совершенно другой плоскости. Нельзя было просто копаться в его детстве, надеясь найти там ключ к разгадке. Нужно было учитывать те события, которые произошли с ним во взрослом возрасте, те обстоятельства, которые привели к его перерождению, к превращению в безжалостное оружие.       — Добрый день, Баки, — произнесла каждый раз Бомон, стоило ей только снова оказаться в одном помещении со своим подопечным.       Условия его содержания были, мягко говоря, негуманными. Сидя в камере без окон, лишенный доступа к информации о времени, Баки, вероятно, потерял связь с реальностью. Она сомневалась, что он вообще мог осознавать, какое сейчас время суток. Он вряд ли даже знал, какой сегодня день недели, не говоря уже о числе и месяце.       С одной стороны, такой метод заключения мог быть оправдан с точки зрения безопасности. Изоляция, отсутствие возможности контактировать с внешним миром – все это должно было свести к минимуму вероятность побега или каких-либо несанкционированных действий. Но с другой стороны, учитывая ментальное состояние Барнса, подобное заключение ему совсем не шло на пользу.       Лишенный возможности ориентироваться во времени и пространстве, Баки был обречен на еще большую дезориентацию, на усугубление своих ментальных проблем. Потеря связи с реальностью, отсутствие привычных ориентиров – все это могло привести к усилению его травматических воспоминаний, к новым приступам тревоги и депрессии.       Она задавалась вопросом, насколько эффективно подобное содержание с точки зрения реабилитации и восстановления его личности. Или же, напротив, это был просто способ сломать его окончательно, стереть все следы его прошлого, превратив в еще более послушное орудие.       — А я думала, мы с вами уже сделали шаг к нахождению общего языка, но, видимо, ошиблась.       Амели наблюдала за Баки, и его безразличие напоминало ей об их первой встрече. Он не реагировал на её присутствие, будто она была пустым местом.       Она вспомнила тот момент, когда ей показалось, что между ними наметился какой-то прогресс, что лед тронулся. Это было тогда, когда Баки заговорил с ней. Но, судя по его нынешнему поведению, это было лишь иллюзией.       Бомон осмелилась предположить, что его слова тогда были лишь выражением недовольства, раздражения.       Она вспомнила, как называла его Джеймсом.       Возможно, это было воспринято им как неуважение или он хотел, чтобы к нему обращались именно как к Баки.       Или же, его реакция была просто защитной.       Баки хранил молчание. Каждый раз, когда Амели возвращалась в это серое, безликое помещение, не происходило ничего. Не было ни проблеска понимания в его глазах, ни намёка на то, что он слышит её слова.       Неизменный вопрос: "Как вы себя чувствуете?" – оставался без ответа.       Несмотря на безразличие пациента, несмотря на то, что она сама, как человек, не испытывала к нему никаких чувств, Амели не собиралась сдаваться.       Но добиться от этого молчаливого, отрешенного мужчины хоть какого-то ответа казалось ей невыполнимой задачей. Она чувствовала, как терпение покидает её, как внутри закипает раздражение. Ей хотелось кричать, биться головой о стены, чтобы хоть как-то пробить эту ледяную стену, которая отделяла его от внешнего мира.       Это – защита. Барьер, который он выстроил вокруг себя, чтобы уберечься от боли.       Амели чувствовала, как ей хочется полезть на потолок от бессилия, от ощущения, что она топчется на месте, не в силах сдвинуть дело с мертвой точки.       И в один из сеансов у неё получилось это сделать.       — Не надоело? — прозвучало отрешенное и тихое.       — А?       — Спрашивать. Каждый раз спрашиваете у меня одно и то же.       Надоело ли ей спрашивать одно и то же из раза в раз, дожидаясь, что Баки наконец соизволит ответить? О, не то слово. Это было бесконечное, мучительное повторение, которое высасывало из неё энергию, надежду и даже остатки профессионального энтузиазма.       — Признаться честно, — девушка слегка наклонила голову, рассматривая Барнса. — не надоело, но слегка утомило.       Он усмехнулся. Его или забавляла эта ситуация или он просто открыто над ней насмехался. Амели точно определить не могла.       — Это моя работа, Баки. Мне ведь нужно знать о вашем состоянии, чтобы...       — Мне не интересно.       Амели непонимающе прищурилась.       — Всё, что вы сейчас говорите. Мне это не интересно.       При всей своей профессиональной сдержанности, при всей этой присущей ей французской гордости, слова, которые Баки произнёс, заставили Амели раздраженно и напряженно выдохнуть. Её терпение, казалось, достигло предела. Она привыкла сохранять хладнокровие, не показывать своих эмоций, но сейчас... Это было выше её сил.       — Послушайте...       — Я полностью изолирован от мира, — нагло прервал Барнс. — Даже не знаю сколько времени уже провёл здесь, но по ощущениям прошла уже вечность. Всё бы ничего, но вы не даёте мне спокойно провести остаток заключения в тишине и покое, док. — он наконец повернулся к ней. Бомон сглотнула собравшуюся во рту вязкую слюну. — Хочешь помочь? Помоги приюту для собак или отправь игрушки в детский дом, сделай что-нибудь полезное, а не трепи языком.       Это был первый раз, когда Баки разговорился. После всех этих недель он, наконец, нарушил молчание.       Амели, застигнутая врасплох, даже не знала, что сказать. Она просто глупо моргала.       В голове проносились мысли: "Сейчас! Нужно использовать этот шанс! Это же… интервью! Психологическое интервью!"       И тут же, как всегда, проклятая эмпатия проявила себя во всей красе.       Она замялась.       Сейчас был шанс разговорить его, наконец, провести полноценное интервью, узнать его мысли, чувства, воспоминания. Пусть это всё ещё было не совсем по её профилю, но это было бы огромным прорывом.       Но что-то внутри остановило её.       Ох уж эта всегда не вовремя проявляющаяся эмпатия. Она, конечно, была полезна в работе, но иногда мешала, заставляя забывать о профессиональных обязанностях.       — Не знаю, что вы себе придумали, но я всего лишь психиатр, и помогать – моя прямая обязанность, а не прихоть, — как можно спокойнее постаралась ответить Бомон, хотя внутри всё скручивало в узел.       — Я не нуждаюсь в вашей помощи.       — Утопающий тоже не кричит о помощи, разве это значит, что его не обязательно спасать?       — Подумаю над этим, когда начну тонуть.       Амели бросила быстрый взгляд на камеру, а после снова на мужчину.       — Помощь Роджерса вы бы так же активно отвергали?       В глазах Баки, казалось, заплясал сам огонь. Не просто искра, а настоящий, дикий, всепожирающий огонь. Его взгляд, до этого такой безжизненный и пустой, теперь был наполнен чем-то пугающим, почти звериным. Он долго и пристально вглядывался в лицо Амели, и она, успевшая пожалеть о своих словах, почувствовала, как кровь стынет в жилах.       Её слова, по всей видимости, задели ту самую болезненную струну, пробудили какие-то давно забытые воспоминания, или, быть может, просто спровоцировали приступ ярости.       И именно в этот момент, впервые, Амели радовалась той самой решётке, которая разделяла их. Той самой решётке, которая казалась ей ненужным препятствием, мешавшим работе. Если бы не она, если бы Амели была с Барнсом в одном пространстве, без этой преграды, то… Он уже давно бы свернул ей шею.       — Баки?       Бомон старалась говорить как можно спокойнее, хотя сама боялась настолько, что дрожали коленки. Нельзя было подавать вида, что ей страшно. Это бы только всё испортило.       — Вас задело, что я упомянула Стива?       И снова привычная тишина в ответ.       Профессиональная этика не позволяла Бомон даже на секунду поддаться своим эмоциям. Она должна сохранять спокойствие, должна оставаться нейтральной и продолжать свою работу, несмотря ни на что.       Но сейчас, когда Баки снова её проигнорировал, когда он снова ответил ей лишь молчанием, ей очень хотелось плюнуть ему в лицо.       Теперь Амели окончательно убедилась в том, что Баки реагирует хоть как-то именно на упоминания о Роджерсе.       Все её вопросы о его самочувствии, о прошлом, о чувствах – оставались без ответа, тонули в его бездонном молчании. Но стоило упомянуть имя Роджерса, как в чужих глазах загорался огонь, как его лицо менялось.       Будь то гнев, боль, воспоминания, связанные с ним, или что-то ещё – это было уже неважно. Важно было то, что это имя способно вытащить Барнса из этого бездонного колодца, в котором он прятался.       — Вы снова закрываетесь, Баки. Это ведь не выход из ситуации.       Время сеанса близилось к концу, и Амели, уже в третий раз за последние несколько минут, украдкой поглядывала на часы. Злосчастная стрелка двигалась мучительно медленно, словно издеваясь над её желанием поскорее закончить, растягивая и без того бесконечное время.       — Подойдите.       Баки, к её огромному удивлению, неожиданно поднялся с места. Он подошёл ближе к наэлектризованным металлическим прутьям, которые служили очередным слоем защиты и мерой предосторожности.       Амели, застигнутая врасплох, затаила дыхание. Её сердце бешено заколотилось.       Она внимательно наблюдала за ним, пытаясь разгадать его намерения, расшифровать его чувства. Но на чужом лице не было ни единой эмоции. Его лицо оставалось непроницаемым, а взгляд – пустым.       Она не могла понять, что он чувствует. Был ли это гнев? Ярость? Страх? Или, быть может, что-то другое, что-то такое, что ей было просто не понять?       Её взгляд метался от его лица к прутьям, от прутьев к его рукам. Амели ожидала, что он вот-вот попытается их сломать, что захочет выбраться из этой клетки. Что захочет причинить ей вред.       — Простите?       — Подойдите ближе.       По всем протоколам безопасности, которые были неукоснительно соблюдаемы в организации, Амели не могла подходить к камере Барнса ближе, чем на полтора метра. Это была жёсткая черта, граница, которую нельзя было пересекать. Даже если бы она захотела сделать шаг навстречу, переход за эту черту немедленно сигнализировал бы о подобном нарушении прямиком самому Нику Фьюри.       Она знала это. Она соблюдала эти правила, как и все остальные.       Амели колебалась. Внутри что-то скрутилось в тугой узел, заставляя нервы напрячься, а пальцы – нервно дрогнуть.       — Боитесь меня?       Боялась ли Амели своего пациента? Эмоционально нестабильного суперсолдата-убийцу, который, был способен на невероятную жестокость? Хороший вопрос.       Ответ, вероятно, был сложным. Нельзя сказать, что она боялась его в прямом смысле этого слова, как боятся хищного зверя, готового наброситься в любой момент. Но, безусловно, она испытывала к нему некоторые опасения.       — Значит боитесь.       Баки сделал шаг в сторону.       — Нет, — как можно увереннее произнесла Бомон. Девушка поднялась со своего места, ноги были ватными и совсем не слушались. — Нет, не боюсь.       Амели остановилась, как вкопанная, прямо у ограничительной жёлтой линии, помеченной яркой, горящей алым надписью "ОПАСНО". Она чувствовала, как кровь приливает к голове, как внутри всё сжимается от волнения.       Её взгляд опустился на эту линию, на эту предупреждающую надпись. Амели видела её уже сотни раз, но сейчас она казалась ей особенно зловещей, особенно угрожающей.       Бомон задумалась. В голове проносились противоречивые мысли, спорили разум и чувства.       Должна ли она переступить эту черту? Стоит ли рисковать?       Вдох.       Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, пытаясь взять себя в руки.       Выдох.       Девушка медленно выдохнула в попытке унять дрожь в коленях.       Это всего лишь небольшой шаг вперед, да? Всего лишь несколько сантиметров, чтобы сократить дистанцию. Просто попытка наладить этот долгожданный контакт. Просто попытка проявить немного человечности.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Выдох.       И, собрав всю свою волю в кулак, она шагнула вперед. Она переступила эту черту. Амели переступила эту грань. Она пошла на риск.       — Вы всё ещё далеко, доктор.       Между ними осталось совсем небольшое расстояние. Амели ощущала, как нарастает напряжение, как её сердце готово выскочить из груди.       И вновь она заколебалась. Внутренний голос кричал, что это безумие, что она совершает ошибку, что подвергает себя опасности. Но Бомон уже шагнула вперёд.       Пути назад не было.       Фьюри уже наверняка знал, что она пересекла черту.       Камеры наблюдения, сенсоры, системы безопасности – всё это работало безотказно. А значит, времени, прежде чем сюда ворвётся охрана, оставалось не так много.       В этот момент браслет на её правой руке, средство связи и контроля, вдруг загорелся, сигнализируя о входящем сообщении. Амели машинально взглянула на него.       Вспомни солнце – вот и лучик.       Открывать сообщение, пришедшее от Фьюри, Амели, естественно, не стала. Времени не было, а текст, каким бы он ни был, уже не имел значения.       Адреналин хлестал в кровь.       Она сделала шаг. Затем ещё один. И ещё.       Психиатр двигалась осторожно, медленно, словно боясь спугнуть дикого зверя.       Она не сводила глаз с Баки, пытаясь уловить хоть малейшее изменение в его выражении лица или поведении. Она ждала реакции, ожидала чего-то, что могло бы произойти в любой момент.       И вот, наконец, она остановилась. Между ней и Баки оставался всего один незначительный шаг. Один последний шаг, который отделял её от него.       Она замерла. Затаила дыхание.       — Для чего попросили меня подойти?       Амели в очередной раз, уже по привычке, взглянула на часы. Время неумолимо истекало.       В тот самый момент, когда она выставила руку перед собой, чужая рука, неожиданно и стремительно, схватила её за запястье.       Без проблем.       Бомон сначала лишь дернулась от неожиданности, изумленно уставившись на мужчину, стоявшего перед ней. Её охватил шок.       Его не ударило током. Не обожгло энергетическое поле, которое было творением Старка специально для заключения Баки здесь. Ничего из того, что должно было сработать в случае попытки побега или нападения, не произошло.       Боль в запястье стала ощущаться острее. Барнс сжимал её руку с невероятной силой. С каждой секундой становилось всё больнее.       Барнс резко дёрнул её на себя.       Всё помещение в мгновение ока замерцало красным, предупреждая о чрезвычайной ситуации. Сирены завыли, сигнализируя о нарушении протоколов безопасности.       Бомон ударилась прямо лицом о холодные, грубые прутья. В глазах потемнело. Она на мгновение подумала о том, что её сейчас убьёт током, что её просто испепелит. Но ничего не произошло.       Амели была настолько ошарашена, что не могла произнести ни слова.       На лице, несомненно, останутся синяки. Ощущение от удара о холодные прутья было таким, словно её били молотом. Боль в запястье тоже никуда не делась, она пульсировала, наливаясь жгучей тяжестью.       Амели надеялась только на одно – чтобы Баки ничего ей не сломал. Или хотя бы не убил об эти проклятые металлические прутья.       Он отстранил её от себя. На мгновение она подумала, что он, наконец, остановился, что он одумался, что он отпустит её. Но её надежды тут же рухнули.       Он отстранил её только для того, чтобы ещё раз приложить головой. Она почувствовала, как его рука снова схватила её за волосы, как он рывком дёрнул её вперёд, и как её голова снова ударилась о холодный металл.       Все вокруг потемнело. Перед глазами поплыли круги. Она почувствовала тошноту, слабость, головокружение. Стало трудно дышать.       Инстинктивно Амели вцепилась руками в его обычную руку, держащую её за волосы.       Она отдалённо слышала, как система безопасности повторяла одно и то же:       Отказано.       Отказано.       Отказано.       Охрана, судя по всему, не могла попасть в помещение. Что-то блокировало доступ.       Бомон не сразу поняла, что кричит. Горло сдавило от страха.       Она кричала, но не слышала свой собственный голос. Казалось, что все звуки вокруг искажались, расплывались, терялись в какофонии сигналов тревоги и завывающих сирен.       Барнс выдернул ей чуть ли не клок волос. Амели чувствовала, как кожа на голове растягивается, как волосы рвутся с корнем.       Боль пронзила голову, заставив глаза наполниться слезами.       Он был сильным. Невероятно сильным.       — Сколько раз я должен повторить, что мне не нужна ваша помощь? — послышалось раздраженное и обозлённое. — Я просил по-хорошему оставить меня в покое. Я же просил! — его голос сорвался на крик. — Сколько ещё ты будешь жужжать мне в ухо со своими вопросами, а? Правда думаешь, что это помогает, или что я стану плакаться тебе в жилетку и сетовать на то, какая хреновая у меня жизнь? Ну нет, ты не угадала, — с каждым чужим словом Бомон слышала звуки вокруг всё расплывчатее и расплывчатее. — Я уже устал от твоей этой сраной "психологии", дай мне, блядь, побыть в тишине хотя бы чуть-чуть!       Амели мельком подумала о том, что Баки окончательно слетел с катушек. В голове промелькнула мысль, что причиной тому была она сама.       Он снова оттянул её назад.       Она почувствовала, как её тело выгибается, как волосы натягиваются, причиняя нестерпимую боль.       Но в этот самый момент, когда казалось, что всё кончено, система наконец дала разрешение. Сквозь вой сирен и крики тревоги послышался звук отворяющихся дверей. Вооружённая охрана, наконец, подоспела на помощь.       Барнс оттолкнул Амели.       С такой силой, словно она была тряпичной куклой, не имеющей ни веса, ни сопротивления. Она полетела на пол, ударившись головой о холодный бетон.       Перед глазами поплыли разноцветные пятна. Она попыталась подняться, но не смогла. Тело не слушалось.       Во рту ощущался металлический запах крови. Она коснулась губ рукой и почувствовала, как пальцы моментально стали липкими от крови.       Кто-то помогал девушке подняться. Амели, с трудом приподнявшись, попыталась сфокусировать взгляд, но перед глазами всё расплывалось, мир превращался в калейдоскоп разноцветных пятен и искажённых форм. Голова кружилась, в ушах звенело.       Она только слышала смутный крик, предположительно, кого-то из охраны. Голоса звучали приглушенно, словно доносились издалека. Она не могла разобрать слов, не могла понять, что происходит вокруг.       Кто-то настойчиво говорил ей прямо в ухо, но она не могла сосредоточиться, чтобы понять, что именно. Голос казался далёким и чужим, словно говорящий находился в другом измерении.       Перед тем как окончательно отключиться, Амели почувствовала, как её кто-то поднимает на руки.       Последнее, что она услышала, прежде чем провалиться в беспамятство, было тихое, прерывистое дыхание, где-то совсем рядом. И в этом дыхании ей почудилось что-то знакомое, что-то родное. Но она уже не могла понять, что это было.       И вот, она отключилась. Мир вокруг неё исчез. Осталась только тьма.