Пролог

      В детстве боггартом Сириуса Блэка были фарфоровые куклы его двоюродной бабки по одной из многочисленных ветвей рода. Они всегда его пугали — все в шёлковых платьях, сшитых на заказ, они были привезены из разных стран и стояли на полке с одинаковыми пустыми лицами. Масками настоящих эмоций, пресным куском керамики. Бездушным.       Увидев старшего из сыновей своего лучшего друга, Сириус не мог не вспомнить о своём детском страхе. Анри Поттер был слишком тих для того, кто носил эту фамилию; слишком тих для того, кто был сыном Джеймса. Он редко плакал и смотрел на Блэка такими глазами, словно заглядывал в самую душу. Они были по-детски пусты. Наивные, чистые, светлые. Но в тоже время, стоило пересечься с ним взглядом, как возникало стойкое ощущение того, будто кто-то пытается залезть под кожу, проникнуть так глубоко в сознание, что ни один секрет не смог бы спрятаться.       Сириус списавал всё на игры света и мнительность из-за состояния затяжной войны с Ним. Анри был сыном его дорогого друга, самым обычным ребëнком, который дышал, двигался, а в его груди билось совсем человеческое сердце. Он точно не был куклой в коллекции двоюродной бабки и его, в отличие от них, Сириус любил.       Тот день начался странно — Анри плакал так сильно, что любая истерика эмоционального младшего брата казалась успокаивающей колыбельной. Никогда прежде он не вёл себя настолько шумно, громко и напугано. Его глаза заволокло пеленой слез, а голос почти охрип от долгих криков. Лили едва сдерживала рвущиеся наружу бессильные рыдания, а Джеймс рвал на голове волосы. Комната превратилась в настоящее поле битвы — всё было разбросано и раскидано в попытках успокоить уже обоих детей.       Лили поняла причину плача, когда стало слишком поздно. Ничего не изменить. Не спасти. В одно мгновение она поняла — Питер их предал, а защитный барьер стал ярким маяком, указывающим, какой дом находится под чарами, куда Ему стоит прийти.       — Лили, возьми детей и уходи! Это он! — прокричал Джеймс и рванул вниз, чтобы задержать Его. Послышался шум — мужчина сопротивлялся, снося вокруг себя мебель, создавая неистовый грохот. Лили закрыла уши, кусая себе губы. Еë муж, там, умирает от рук проклятого врага! А она… она!       Лили глубоко вздохнула. У неë в запасе было несколько секунд. Минута, если повезёт. Воцарившаяся тишина пугала, заставляя громкое сердца отплясывать последний вальс. Миссис Поттер придвинула комод — подарок мамы на свадьбу — к двери, пытаясь забарикадироваться. Она взмахнула палочкой несколько раз, чтобы наложить несколько защитный заклинаний на своих малышей, понимая, что ничего не сработает против Него. Нет в мире той магии, которая может убить чудовище, продавшее свою душу.       Лили лаского провела по волосам каждого из сыновей, поцеловала их в пухлые щëки, оставляя едва заметный след от блеска. Гарри был напуган, но стоически держался. Истиный гриффиндорец, как любил с гордостью повторять Джеймс. Анри смотрел на мать так, будто всë-всë знал и понимал. О неминуемой гибели, о страшном часе, который наступил для всех Поттеров… От него ничего не могло скрыться, даже если в силу возраста понять значение этого не удавалось. Ему отец пророчил тот же Гриффиндор, но Лили была уверена, что эти глаза слишком умны для факультета всех отважных, бесстрашных, сражающихся на передовой.       Она считала ступени, скрипевшие под ногами монстра. Он шагал неспешно, растягивал момент. Упивался её страхом, дрожащей магией, наполнявшей дом.       Лили не могла оторвать взгляд от детей. Её маленькие мальчики, чьë взросление она никогда не увидит. Покупка первых палочек, их улыбки при виде Хогвартс-экспресса, первые успехи и первая влюблённость. Она не думала об их смерти, была готова сама отправиться за Грань, лишь бы они остались целы. Живыми, счастливыми.       Лили провела по их румяным щекам, по маленьким ручкам, пересчитав каждый пальчик на крошечных ладонях, погладила хрупкие плечи и неокрепшие спины. Она прощалась и жадно запоминала, запоминала, запоминала… Лишь бы только помнить их там, на той стороне.       Женщина наклонилась к Анри и прошептала:       — Позаботься о брате, — каждое слово оседало горечью, раскалённым металлом оставляло ожоги на языке, но это не могло сравниться с той болью, что заполонила всё сердце. Едкой, рвущей, беспощадной, — Он так похож на Джеймса, а ты всегда был сообразительным мальчиком. Пожалуйста, Анри, мой дорогой, прикрывай его так, как твой дядя Сириус прикрывал папу, хорошо?       Он уже был рядом. Стоял за дверью, не спеша её открывать. Давал ей последние крупицы этой извращённой, избитой надежды. Будто бы у неё был шанс. Лили чувствовала Его присутвие. Она поцеловала сына в лоб ещё один раз, дрожа от страха и горя, перетекающих из гнева в глухое смирение со своей смертью. Магия кружила вокруг неё, текла по венам с бешеной скоростью. Волшебство осело на лице Анри после короткого поцелуя, обволакивая его теплом и шёлком с привкусом маминых духов.       Дверь слетела с петель. Оглушающе громко щепки от комода разлетелись по всей комнате. Лили выпрямилась, будто вновь оказалась на уроке Макгонагалл, и заслонила кровать спиной. За ней, в одной только кроватке, был весь её мир. Мир Джеймса, за который он погиб. Двое детей были их якорем и путеводными звёздами. Они ни раз смотрели на них и понимали, ради чего они затеяли эту битву. Ради кого готовы броситься под самую страшную магию, испытывать на себе Круцио и без сожалений умирать. Лишь бы те, ради кого живут, оставались целыми.       Дети хныкали, звонкими голосами кричали: «Мама! Мама!». Лили не шелохнулась. Она смотрела в лицо кошмару. В лицо войны с дыханием Смерти. Не дрожала, не плакала. Её сердце продолжало колотится, рваться в бой, просить не стоять, не жать и дать отпор.       — Отойди и не мешай, — тихо, почти шипя предложил Он, проявляя невиданную ранее доброту. Почти милость. Унизительную, подлую, чуждую сердцу бравой гриффиндорки, — Не будь такой же как твой глупый муж!       — Нет! — вскрик жëг горло, царапал связки, — Никогда! Убей меня, но моих детей не трогай!       Он скучающе махнул палочкой. Её отказ не был для Него пустым звуком. Он не видел в ней препятствия, не считал опасной. Его лицо не выражало ни капли человечного, когда было произнесено со всей жестокостью, не без капельки удовольствия страшное заклинание. Непростительное. Идущее вразрез с законами природы. Спрятанное знание, ограниченное. Он им не брезговал, выводил зигзаг в воздухе отточенным, привычным движением. Таким первокурсники призывали Люмос и Нокс. Быстро, чётко, буднично.       Зелëная вспышка достигла Лили. Еë бездыханное тело рухнуло на пол в ту же секунду. Ярко-зелëные глаза угасали. В них больше не было жизни. Еë превратили в ту самую куклу из фарфора, которых боялся Сириус. Пустую. Сломанную. Мёртвую.       Красные глаза устремились к детской кроватке. Он рассматривал их с лёгким, несвойственным бездушному чудовищу любопыством, вспоминая строки пророчества. На Его стороне опыт, возраст и кровожадная, страшная в своей жестокости магия. Она трещала, билась в конвульсиях, но подчинялась.       — Авада Кедавра! — произнëс Он с триумфом. Всë получилось. Даже Дамблдор, весь из себя гениальный Дамблдор, ничего не смог сделать. Это скинет его с пьедестала. Растопчет. Задушит. А Он будет наслаждаться его отчаянием, его беспомощностью. Теперь никто не сможет Его остановить.       Он впервые испытал боль.       Боль с примесью мыслей о своей победе.       Перед глазами полыхал зелёный свет Авады, в ушах стоял омерзительный ему детский плач. Он не чувствовал себя, не мог пошевелить зажатой в руках палочкой. У Него не было рук. Его самого больше не было.       В доме Поттеров вновь стало мирно. И только плач двух детей напоминал о том, что монстр проник в их жизни. Он уничтожил счастливое детство. Смех, радость, счастье. Забрал мечты и планы на будущее. Благодаря Ему исчезло всё человечное и человеческое, простое и обычное. Он растоптал то дорогое, что имели люди — их душу, их смыслы и идеалы. Оставил пустоту. Чёрную, холодную. Завывающую вместе с болью двух годовалых мальчиков.       Взамен отдал себя, хотя уже давно ничего не стоил.