XXVI Dark [Зак, Ники]

— Блять. Зак кивает. Действительно. У него на языке верится ещё сорок вариаций, как описать ситуацию, но Ники перебивает. — Надо было выслушать того придурка. Я могла это предотвратить, не так ли? У неё голос мокрый. Зак молчит. Стоит в собственной квартире, выученной наизусть до последней трещинки, перед зеркалом. Трёт его подушечкой пальца. Ники за плечом. Бродит. Хватается за вещи и ставит тут же обратно. Шумная. Привязалась к нему как выписали из больницы, ходит хвостом. Навязчивой тенью. Он не просил себе сурдопереводчика наоборот. Зак прикусывает язык, вздыхает. — Я в порядке, Ники. Замирает. Дышит громко. Он бы мог сказать, что гневно. — Конечно нет. Конечно, она не слышит. Зак отворачивается от зеркала, делает шаг в её сторону. Она отходит вглубь коридора. Он за ней. Поворачивает, идёт уверенно на кухню. Звон. Зак поднимает с пола нож. — Почему вам с Жирафом так нравится засовывать голову в песок? — треск столешницы. Ведёт пальцами по расколу от ножа. Отодвигает от края стаканы с чаем оставленные тут месяц назад. Стряхивает пыль. Голову поднимает, улыбку пытается даже натянуть. — Вы не правильные обезьянки. Они или не слышат, или не видят. — Зак? — Чего такое, Ники? Тебе же нравится затыкать Обси и Душеньку, когда они довольно серьёзно обсуждают принципы нашего мира. — Бабочки и чёртова "она", на которую этот псих постоянно даёт ссылки? Да они сбежали из психушки. Только Душенька совсем недавно, и даже почти адекватный. А вот этот, что мотается из одного ивс в другой, уже десять грёбаных лет, совсем конченый. — Вот. Ты не хочешь слышать. А Альцестовы дети? Ники хлопает по столешнице. Стаканы дребезжат. — Что, дети. На одном я, оказывается, была замужем, — она смеётся, — Ты хочешь, чтобы я в это верила? — Какая разница, веришь или нет. Ты даже не даёшь им говорить. Как Жираф, обрываешь на полуслове, уходишь в свои бредни. Холодильник гудит. Заполняет тишину между скрежетом зубов Ники. Зак продолжает. — И вы не хотите видеть. Ни того, что это действительно может быть Модди. Ни того, что они действительно его покрывают. Ни того, — Зак наклоняется ближе к её лицу, — что они явно знают на порядок больше нас. Отходит. Открывает шкаф, берёт стакан. Тянется к кофеварке. Ники молчит. Стоит около окна, дёргает занавески, отчего скрипит гардина. Засохшие цветы на подоконнике шебуршат листьями в такт. — Кофе? Она громко топает из кухни. Зак поворачивается ей вслед. Хлопок. Второй, третий. Крик. Она бросается подушками в стену. Он стягивает с лица маску. Запахи не бьют как раньше, не заставляют скрючиться на полу. Пусто. Подносит к огрызку носа перечницу. Ничего. Кофе не стреляет в мозг, сгнивший банан с рыбными ошмётками не витает блевотным эфиром. Чашку берёт в две руки. Пальцами по ребристой поверхности трёт. Идёт из кухни. Глоток. Никакого молока. Никакого сахара. Никакого вкуса. Даже горечи. Ники стоит в коридоре, около вешалки. Держится за неё. Зак слышит, как она, бедная, скрипит под весом курток и Ники. — Итак, зачем ты здесь? Она ведь действительно ничего не объяснила. Только открылась дверь, сразу — блять. А потом штормом в его квартиру, всё ставить верх дном. И комментировать опять каждое действие. Предупреждать. Он делает безвкусный глоток. Язык жжёт. Пусто. — Жираф нашёл у себя какую-то видеозапись, говорит, — она дышит, будто марафон пробежала. — Говорит, что он был прав. Что Секби виноват в сокрытии. — Ты была на его стороне в том споре, верно? — Конечно! Потому что, Боже, кто вообще мог попытаться убить, ну, Секби? Это же. Я просто. Абсурд! Она хлопает по стене. Стонет. Зак дёргает головой в сторону зала. Идёт медленно, не расплескать кофе. Ники мчится, ветром. Громко приземляется на старый диван, скрипят пружины. Ставит локти на стол, говорит в кулак приглушённо. — Я думала, что ты поможешь мне его облагоразумить, но. Боже, дай сил. — Чего он устроил? — То, что ты и сказал, — Зак уткнулся носом в чашку, но слышит во вроде как обычной констатации, упрёк. — Он приволок его в допросную, а меня вышвырнул из участка. — И правильно. — То есть, ты поддерживаешь его прогрессирующее безумие? — Нет. Зак трёт мелкие шрамы на губах. Слова не собираются в кучку, чтобы мысль правильно передать Ники. Она нервно стучит по столу. Ногти наверняка опять грызёт. — Он вытащил голову из песка. Ты же только глубже её вдавливаешь. И пытаешься доказать, всем, что истина там. — Что ты знаешь, Зак? — Что если Жираф доберётся до того, кто есть Жрец, его мир буквально разрушится. Ты хочешь, увидеть действительно его гнев? Зак хрипло смеётся. Улыбается ей. — Дай Бог, хотя бы Нео да мы с тобой останемся целыми. — Ты знаешь, кто такой Жрец. Зак встаёт, шаркает на кухню. Ники не двигается с места. Ни тогда, когда он уходит. Ни тогда, когда моет посуду. Он возвращается. Подходит к ней, кладёт руку на плечо. Тормошит. Она вся трясётся. От смеха? Зак подсаживается, лицо придвигает ближе к её. Неловко заправляют волосы за ухо, касается мокрой щеки. Блять. Ты проебался, Зак. Ники отбрасывает жёстко его руку. Смеётся громко, хрипло. Мокро. Долго. — Ты узнал! Она сгибается пополам, стол бьёт лбом. Мерный стук по комнате. Раз, — Знал. Два, — Как давно? Три, — Когда Неркина нашли перед Колоссом? Или когда мы стояли на перед закрытым гробом Евгехи? Скажи, Зак, — она шепчет. Он кладёт вспотевшие ладони на колени. Отворачивается от неё в сторону окна. Она приближается к нему. Цепляется в предплечье обгрызанными ногтями, царапает. Слёзы мочат. Горячо. — Ты уже тогда знал? Или, ты смог принять, кто этот Жрец уже после? Зак сидит. В пустоте запахов. В мрачном мире без красок. Есть только разница температур. Между его ледяными руками и её жгучими слёзами. Между душной комнатой и холодом, фатой повисшей на них. Есть разница в звуках. Его, шелесте одежды, при повороте в её сторону. Её, в скрипе пружин, тяжёлом шаге и упавшей вешалке. Есть разница, между до и после. До, когда он познакомился со своими товарищами, когда они раскрывали единичные убийства. После, когда один за другим трупы остаются без органов. До, когда Альцест был просто словом, что это близкий друг Жирафа. После, когда он отец Джаста, Алфёдова и Секби. После, когда он — власть, тихо припорашивающая след Жреца. После, когда из его лёгких откачивают литры воды, а дети смотрят в искреннем шоке и жестоком горе на него, Зака. Есть разница в Джасте, говорящем о нём до и после. Есть разница между его обдолбанном отец, и хриплом от страха, когда даже у Модди на лице нет цвета. Есть разница, в конце концов, между бреднями Евгехи о подозрениях в сторону Модди, когда это по пьяни. Когда это в задыхании, трясущейся руке и истеричном шёпоте, в мольбах, спасти его. Есть разница, между Модди, постоянно цеплящимся за руки Альцеста и Пугода, улыбающегося широко детям, и косо смотрящего на него, когда он задерживается с кем-то из них дольше его предполагаемого допустимого. И Жрецом. Марионеткой с пустым лицом, измазанной кровью и золотом. Только вот Зак теперь ничего не увидит. Его мрак обнимает, рот затыкает и шепчет на ухо детскими мольбами. Ты ничего не видишь, не говоришь. Теперь ты только слушатель. В дверь дважды звонят. Зак не двигается. Джаст знает, что дверь он не закрывает.