XXIV Dizzy [Модди, Алфёдов]

Алфёдов милый ребёнок. Пока спит зубами к стенке или находится в поле зрения Альцеста. Потому что эти нежные сыновьи чувства не распространяются на него. А над братьями царит жёсткий, не попираемый тоталитаризм. Секби ему позволяет, а Джаст крайне дерьмово сопротивляется. Модди стоит в дверях, ждёт, когда Алфёдов натянет шапку. Спустя восемь лет он стал открытым, да. Но и мороки навалилось на порядок более больше. Он стал немножко бешеным. Устроить тотализатор на какую-то мелочную склоку в первом классе? Они с Альцестом чуть не заржали в лицо учительницы. Алфёдов увлечённо рассматривал разводы на доске, а Модди едва не брякнул, что он уже в песочнице заработал за неделю косарь просто перепродавая детям их же вещи. Нагнуть всю параллель и держать, будучи пятиклассником, в страхе чуть ли не всех вплоть до выпускников, и при этом считаться примерным учеником? Он устроил это трижды. Потому что дважды переходил в другую школу. Директора его ненавидят. Модди трепет его постриженные волосы, натягивает шапку на нос. Ребёнок воет. Альцест кидает, не глядя, в них диванной подушкой. Алфёдов, конечно, а как иначе, ржёт как не в себя, когда угол подушки едва не прилетает Модди в глаз. Секби кричит через всю квартиру, что заснял. Где Джаст, Модди не знает. Ну и Альцест с ним. Дверь захлопывается, проворачивается ключ. Алфёдов моргает. Скалится. — Я — адекватный. Модди кивает. Вызывает лифт и засовывает руки в карманы. — Ага. А я — добропорядочный гражданин, что никогда и жука не давил, — клонит голову вбок, смотрит на ставшее постным лицо. — Не беспокойся, адекватных людей не существует. — Звучит как лесть. Лифт приезжает. Алфёдов заходит первым, встаёт в центре. Руки скрещивает. Господи, в какой момент Модди перестал понимать его? Заходит вслед за ним, жмёт первый этаж. Насупился. Вот и не скажешь же, что он был правой рукой при президентстве на прошлой линии. Подросток и не больше. Нет, может это потому, что у него другое восприятие линий, но. Тут точно не скажешь. "Они говорят. Шепчут. Диалоги без контекста". Вот и всё, что даётся ему. Возможно это и к лучшему. Модди хлопает его по плечу, тормошит. Он бьёт по рукам. Модди щурится довольно, скалится по-доброму и обнимает Алфёдова за голову. Он стучит по спине и ноет, глушимый курткой, что умирает. Улицы жёлтые. Листья валяются мокрыми кучами, дворники только начинают убираться. Модди капюшон поправляет, спрятаться от мороси. Алфёдов петляет по лужам, обходит сухую дорогу. Ступает специально так, чтобы окатить Модди сильнее. Каждый раз смотрит потом на недовольное лицо и улыбается шире. Модди в ответ стягивает шапку, на себя цепит. Шарфом завязывает ему плотно пол-лица. Алфёдов болтает о картинах. Он внимательно слушает. В метро приходится пополнить себе проездной картой. А потом поправить вылезающие из кармана обёртки от жвачек, что всунул Алфёдов. Чтобы не потерять ребёнка среди толпы, хватает за волосы. Не чтобы выдрать. Хоть и хочется иногда. Чтобы как щенка за шкирку протащить через реки людей. Алфёдов брыкается. Пихает в бок и смеётся. — Отвратительный ребёнок. — Противный папаша. — Верно. В вагоне занимает два свободных места. Смотрит, довольный мелочной гадостью, прямо в глаза. Улыбается. Модди держится за перила и, в отместку, четыре станции рассказывает о пищеварительной системе человека. Люди вокруг упорно прячутся в телефонах, вдавливают в уши наушники и неловко косятся, когда Алфёдов начинает дёргать его за шарф и спрашивать с широкой улыбкой, ну когда он уже расскажет хоть одну историю из той недели, что они пробыли в Оттаве? Модди хватает его за нос. Поднимает за него с сиденья. Садится, отодвинув его к краю. Ну, вот. Теперь можно доехать ещё пяток станций как белый человек. Алфёдова приходится будить. Он прижался головой к его плечу, обхватил одной рукой его за ладонь. Сонный поднимается за Модди. Выглядит как те котята, на которых любит залипать Альцест. А ещё как он же, далёкие восемь лет назад. Ах, детство, куда же ты ушлёпало. Он идёт, обхватив руку, прижался к ней виском. Спит на ходу. Ступеньки проходит и не замечает. Шлёт нахуй какую-то бабку, пихнувшую его в плечо. Модди поднимает бровь на её попытку пригрозить. Шлёт её ещё дальше. Алфёдов хихикает. Не, не проснулся ещё до конца. Через одно стояние на светофоре, отлипает. Опять начинает свои брожжения. Туда-сюда. Останавливается на секунду, смотрит в небо. — Я же не сойду с ума и здесь? Смотрит, поджав губы. Модди вздыхает. Этот ребёнок. Оттопыривает одну руку, машет приглашая. Алфёдов цепляется в него, хватает в тиски. Тычется носом в бок. Модди тормошит волосы, натягивает шапку. — Мы не допустим этого. Ты ведь помнишь? — Ага, — бурчит в куртку. Переходят так пешеходку, поворачивают в парк. Вздыхает, — я помню все молитвы. И как ты звонил и пытался вымолить и себя назвать отцом. — Ты в детстве меня любил. — И сейчас тоже. Модди не верит. Деревья в парке торчат как воткнутые веники. Пустые ручки веток. Грустное зрелище, ничего общего со стихами поэтов. Дорога насквозь ведёт через зелёное пятно ёлок. Они пинают друг другу шишки. Смеются, когда попадают в какого-то синяка. Ровно в лоб. Люди ходят под посветлевшим небом. Ещё в тонких пальто и модных шляпах. Алфёдов выцепляет из толпы женщину в красном кандибобере. Смеётся. Больница Виверны всё ещё там же. Всё ещё белая и чистая. Их принимают в гардеробе как хороших знакомых. Алфёдову дают конфету. Модди кривляется, просит и себе. Они смеются, лёгкое напряжение в Алфёдове спадает. Он плечи расправляет, улыбается каждой встреченной работнице. Ноет, как его отец страдает дома с ним и его двумя ужасающими братьями. Они смотрят с напускной сочувственностью на Модди. А потом также театрально прикрывают рты, когда узнают, что этот человек не его отец. Хихикают. Модди мог бы сказать, что ему от этого больно. Но пока промолчит. Не только потому, что живёт в стране, где всё исключительно натурально. — Эй. Алфёдов останавливается перед кабинетом Виверны. Дёргает его за руку. Тянет её вниз, к уху лезет. — Я действительно люблю тебя, пап. Не заморачивайся, хорошо? Делает шаг вбок. Улыбается. Стучит в дверь и уходит на сеанс обследования. Модди трёт шею. У него голова кругом от этих сложных семейных динамик. В хорошем смысле. Щёки болят. Хмурится показательно, но дурацкая улыбка продолжает лезть. Вот же ребёнок, а.