Уровень 13. Карабкайся.

      Шигараки вылетел из бара, как пуля, — быстрее, чем в тот раз, когда удирал от жалкой кучки героев. Руки дрожали. Не так, как при зуде — нет, это была мерзкая, предательская дрожь, будто его кости превратились в желе. Он поднял ладонь к лицу: в тусклом свете фонаря на коже красовался отпечаток — бледный, как шрам. Он тёр его об джинсы, скрежетал зубами, царапал ногтями, но ощущение не исчезало. Чужое тепло. Живое. Не рассыпавшееся в пыль.       Его зубы стучали так, будто он замёрз. Будто это был декабрь. Будто он стоял полностью голый и с ног до головы покрылся коркой льда. Но внутри горел Ад — всё полыхало, а кровь пульсировала в висках. Как будто Томура был наковальней, по которой размеренно били молотом. Его ладонь пылала так, будто на неё разлили кислоту. Будто он обжёгся.       Сломай её.       Шигараки услышал шипящий голос в голове. Но это был не сенсей. Это звучало… по-детски. Томура резко тряхнул головой, и голос умолк, оставив после себя только звон. Он озирался, выискивая в толпе хоть что-то знакомое — хоть что-то, что он мог бы разрушить.       Его взгляд упал на девушку у телефонной будки — такие же волосы, такие же запястья. Не Касуми. Но достаточно близко. Пальцы сами потянулись вперёд, жаждая доказать, что они всё ещё могут.       Его пальцы впились в кожу пятью точками — не четыре, не три — и на этот раз плоть рассыпалась, как должна была. Но даже когда кости жертвы превратились в пыль, Шигараки продолжал сжимать пустоту, будто хотел убедиться, что его прикосновение всё ещё смертельно.       Следующая.       Пять точек касания. Крик. Пыль, липнущая к пальцам. Всё как обычно.       Но когда он разжал ладонь, облегчение не пришло. Только тошнота. Грудь по-прежнему нечто сжимало в тисках, и Томура практически чувствовал физическую боль. В ушах звенело. Он лизал губы, ожидая вкуса триумфа, но на языке была лишь оседающая пыль. Где-то глубоко внутри шевельнулось что-то тёплое и гадкое — будто часть Касуми осталась в его руке, несмотря на смерть незнакомки.       — Я не сломался, — Шигараки прошипел в пустоту, стискивая зубы. Но улица не ответила.       Томура уставился на ладонь, заляпанную пылью от его Причуды. Распад всё ещё колол кончики его пальцев, и на его коже больше не было следов Касуми. Но он помнил. Его пальцы дёрнулись. Мышцы между лопатками свело судорогой — будто кто-то вогнал ему под кожу раскалённый гвоздь. Даже зуд казался предпочтительнее этой ноющей пустоты в костях.       Он сжал ладонь, и серый пепел посыпался на асфальт. Но что-то липкое и тёплое — её след — будто прикипело. И Шигараки не мог оттереть это чувство несмотря на то, что продрал кожу до крови.       Она всё ещё была живой, нетронутой смертью и гниением от его Причуды. Он чувствовал слабые спазмы, напоминающие безопасность прикосновения. Память восстанавливала ощущение Мёртвого Поля — едва заметное, но заглушающее его рвения.       Его суть.       Его Распад.       И это было хуже, чем если бы Касуми действительно превратилась в пыль под его пальцами.       Пять дней до планируемого нападения на Юэй. За эти пять дней он должен был окончательно скоординировать толпу отбросов, половину из которых Томура набрал сам через Гирана и своих знакомых, а другую часть ему посоветовал сенсей. Шигараки не ждал от них чего-то большого, они были лишь пушечным мясом — не больше, не меньше. Он ставил на Ному, с которым всё было в порядке.       За эти пять дней Томура был обязан продумать план «от» и «до». У него уже было всё необходимое на руках, оставалось только немного напрячь мозги. Но следующие четыре дня показались ему агонией.

День 1. Кровавый ритуал.

      Шигараки ввалился внутрь своего бара, дверь захлопнулась за ним — созвучно со звуком выстрела. Курогири за стойкой полировал бокалы — золотые огоньки его глаз мерцали в такт музыке, а сине-фиолетовый цвет мылил Шигараки глаза.       Томура чувствовал, как покалывают кончики его пальцев. Как они дёргаются, когда он хватается за стакан с холодным виски, который ему бесконечно подливал Курогири. Алкоголь был холодным и мокрым — но его пальцы всё ещё ощущали чужую кожу под своими. Виски горит в горле, а в ушах звенит её голос:       Я не делю мир на чёрное и белое.       Пальцы Шигараки разжались — резко, будто похолодели до смерти — стакан упал на пол, но стекло не разбилось. По нему лишь поползли трещины, и Томура ненавидел себя, потому что сравнивал их со столом, который чуть не разложил в баре.       Его мысли были хаотичными и обрывистыми. Он должен был разложить её до костей. Должен был смотреть, как кожа отколупывается от её тела, оседая на стол. Должен был наблюдать за тем, как гниение распространяется по телу Касуми, как она становится серой и невзрачной. Должен был ловить крики и мольбы о помощи. Он не должен был отпускать. Он должен был видеть, как её ресницы слипаются от слёз, как ногти синеют, как…       Может, стоило схватиться сильнее? Тогда Распад бы сработал?       Нет. Был гул, забирающийся под кожу, стирающий чужие голоса и оставляющий после себя звенящее ничто — будто кто-то вынул батарейки из его головы. Вибрация, слабая пульсация в такт её дыханию, обволакивающая пустота. Всё это было. Хуже всего — он почувствовал это ещё со второй их встречи, когда сразу же одёрнул руку. Пальцы Шигараки кололо. Так сильно, что они дёргались, как будто по ним проводили слабый ток.

***

      Шигараки нашёл себя посреди разрушенного склада на окраине того самого района, черту которого Юичи запретил ему переступать. Его зубы скрежетали, иногда не попадая друг на друга. Он не признавался себе, что срывал ярость на случайных бандитах или прохожих. Нет, он не был в ярости — Томура лишь проверял работу Распада перед решающей встречей с Символом Мира. Он просто тренировался, был взволнованным и восторженным перед нападением на Юэй.       По крайней мере, так он сказал сенсею.       Его мысли буквально рассыпались, прямо как этот мужчина, перед смертью застывший в неестественной позе. Его руки дрожали сильнее обычного, но не от зуда — это был переизбыток ощущений, всё ещё бьющий Шигараки по голове.       Ноги сами несли Томуру в трущобы — туда, где он мог найти ещё одну потенциальную жертву, исчезновения которой никто бы не заметил. Его веки дёргались сильнее обычного, а ком, стоящий в горле, мешал говорить. За всё прошедшее время он не проронил ни единого слова.       Шигараки остановился у подворотни. Бездомный спал, свернувшись калачиком, и обнимал бутылку какого-то дешёвого пойла. Его губы шевельнулись, как будто он видел сладкий сон. Последний сон. Все окружающие запахи — гниль, моча, затхлость — от всего этого должно было тошнить, но рецепторы Томуры онемели. Только пальцы продолжали гореть, чувствуя прикосновение.       Он наклонился. Чешуйки кожи с его шеи посыпались на грязную куртку бездомного. Слишком пьяный и сонный. Не будет сопротивляться. Не идеальная жертва. Неважно…       Кожа под его пальцами была слишком гладкой и тёплой, с живым пульсом. Не грубая ткань, не жирная щетина. Её шея. Он протянул руку, напрягая и раскрывая пальцы для захвата, но…       Хрип бездомного сливался с её голосом. Со словами, запахами и тем, как она стыдливо прятала руки с окровавленными ногтями. Хруст. Пыль. Всё как всегда. Ничего не изменилось. После убийства — абсолютная тишина, как в её поле, но она давит, как вакуум, из которого Шигараки не может выбраться. Его дыхание было прерывистым, хриплым, как у загнанного зверя, но он не ощущал нехватки воздуха.       Его зубы стукнулись друг о друга. Он разжал кулак — мизинец вывернулся неестественно — хрустнул, но не сломался. Пыль, смешанная с кусочками кожи и тем, что раньше было мышцами, просочилась сквозь пальцы. Его ладонь вспотела — неестественно быстро и в неподходящий момент — стала липкой, как мёд. Из груди Томуры вырвался хрип, и он пнул рядом стоящие ящики. Кирпич скоблил кожу до мяса, но липкость оставалась — как будто он сдирал не кожу, а саму память о прикосновении.       Кровь, крошка, боль.       Наблюдательная.       Шигараки поднял руку к лицу. Мокро. Пот? Кровь? Слёзы? Неважно.       — Всё, как прежде, — он прошипел в пустоту. Во рту был вкус крови и чего-то сладковатого. В ответ было молчание. Ветер наконец шевельнул пыль у его ног — она сложилась в узор, напоминающий улыбку.

День 2. Диалог с пустотой.

      Граница между сном и явью не была для него чем-то новым. Шигараки не спал и не бодрствовал — он завис напротив экрана, где мелькали персонажи и россыпь ярких кричащих картинок, которые слепили глаза. Экран мерцал, но не освещал комнату — будто поглощался его кожей, оставляя лишь липкие тени на стенах.       Томура редко спал нормально, обычно — урывками по полчаса или чуть меньше. Сон не был для него отдыхом — лишь вынужденным перерывом между разрушениями. Ему снились детские руки в оранжевых варежках — жгли во сне, как раскалённый металл, но его пальцы в реальности леденели. Голос в голове — низкий, мужской и взрослый — рычал что-то о грязи, но уши слышали лишь тишину — ту самую, что оставалась после её Поля. Шигараки чувствовал, как по щеке течёт пот, но когда провёл рукой — кожа была сухой, сморщенной и потрескавшейся, как земля во время засухи.       Он вскочил, качнувшись на стуле. Его рот оставался широко открытым, но крик залез глубоко в горло и отказывался выбираться наружу. Пальцы скользили по подлокотникам от пота — руки казались горячими, обожжёнными, как нагретая сталь. Шигараки казалось, что его нарочно плавят для какой-то заготовки.       Его палец завис над кнопкой звонка и номером доктора. Он очевидно был болен. И ему очевидно требовался медик, но Шигараки отказался себе в этом признаваться. Его голос сорвался на полутоне — вновь — и палец надавил на кнопку блокировки. Он дрожал так, что промахнулся трижды, оставляя кровавые отпечатки. На чёрном экране было его отражение — но с её глазами, улыбающимися, как тогда, когда она тянула ему руку.       Томура швырнул телефон в стену.       Грязная мелочь.       Он справится с этим сам. Как всегда справлялся. Как должен справиться.       Но, когда он закрыл глаза — варежки вновь наполнились пылью. И на этот раз это была её пыль.

***

      Зуд на его шее усиливался, и Шигараки расчёсывал её до красных полос — до крупных капель, стекающих по его пальцам и ударяющихся о барную стойку. Голос в его голове давил — сенсей не хотел отпускать далеко, говорил, что Томуре нужно сосредоточиться на плане и его исполнении. Что он должен сеять хаос и быть лицом ужаса — такого, от которого дети начинают плакать, а матери закрывают их глаза руками.       Что он создан для того, чтобы разрушать. Что его разрушение дарит свободу. И что — если просится — надо выпустить наружу. Что, если будет сдерживать в себе Распад — его однажды съедят изнутри. Шигараки чувствовал себя кишащим личинками, как будто гусеницы ползали по его горлу и не давали сказать что-либо в ответ. Он мог лишь крикнуть на Курогири и разбить стакан, который ему подали.       Уголок его рта дёрнулся вместе с веком.

***

      Она снова попала в передрягу — «Драконы» напали на пекарню, находящуюся под крышей «Безликих». Шигараки следил издалека — он не мог позволить себе выглянуть чуть больше, хотя пальцы чесались от желания впиться в горло с частым пульсом. Рядом с ней был мужчина с гнилыми зубами, похожий на акулу и крутящий в руке пистолет. Томура скользнул по нему взглядом и снова натянул капюшон пониже. Ткань натирала шею, усиливая зуд. Он уже тысячу раз содрал кожу — но всё без толку.       Шигараки сильно рисковал, появляясь здесь. Но он успокаивал себя тем, что при желании может разрушить каждого человека в этом районе. Что Юичи был лишь временной преградой, но слишком часто находящейся рядом. Шин что-то крикнул Касуми, которая, кажется, вывихнула ногу и кашляла кровью, стараясь подняться с асфальта. Он взял девушку за шиворот и насильно поднял, а после схватил за предплечье и подтолкнул, как будто не давая расслабиться.       Шигараки подумал о том, что, находись он рядом с ней, Касуми бы не пострадала снова. По крайней мере, не от рук тех бандитов, которых Шин тащил за переулок. Томура бы не подхватывал Касуми и не помогал ей подняться — нет — он бы взял её первым. Задушил так сильно, что у неё закатились глаза и выступили слёзы. Его пальцы бы медленно впивались в её шею, чтобы почувствовать, как под кожей замедляется пульс. Он бы прижал её к стене, пока она синеет — не от боли, а от нехватки кислорода, которую он контролирует.       Шигараки сглотнул — слишком тяжело. Слюна не прошла — застряла комом где-то в районе кадыка, как её Поле, блокирующее Распад. Его рука самостоятельно потянулась вперёд, повторила жест и… снова схватила воздух. Пальцы сжались в пустоте, и вдруг — короткая вспышка, будто он на секунду почувствовал её кожу. Галлюцинация? Нет, хуже — память.       Что-то щёлкнуло в суставах.       Боль. Резкая, как удар током.       Рефлекс.       Шигараки подошёл ближе, когда Касуми с её зубастым напарником скрылись за поворотом. Он вошёл в переулок — тёмный и затхлый — там друг на друге валялись два члена конкурирующей банды. Томура наклонился ниже — капли крови Касуми на холодном и грязном бетоне казались слишком красными. Как будто кто-то специально выделил их в мире, ставшем серым. Он опустил руку и растёр кровь между большим и указательным пальцами.       Тёплая.       Сбоку лежал кусок ткани её джинсов. Грубый и тёмный. Шигараки стиснул зубы — холодный воздух просвистел между ними и опустился в лёгкие. Томура замедлил дыхание, будто боялся спугнуть запах, впитанный тканью. Пальцы обожгло, но не от крови — он практически почувствовал её Причуду. Как будто Мёртвое Поле оставило на ткани невидимые шрамы, которые щупал его Распад. Грубая джинса вдруг показалась мягкой — как кожа у её горла. Томура сжал кулак.       Он прижал ткань к носу — вдохнул глубже, чем нужно. Он ждал её запаха — кровь, пот, мыло — но почувствовал только ржавчину. Разочарование ударило Шигараки в грудь — практически сбило с ног, но пальцы не отпустили тряпку. Его сердце застучало чаще, напоминая о своём существовании, но Томура не испытывал страха. Зуд на шее стих.       Грязь. Просто грязь. Но, если сжать сильнее…       В кармане клочок жёг бедро, как будто Томура украл уголь. Ладонь непроизвольно легла на карман, проверяя, на месте ли. Шаг Шигараки стал шире, как будто он уносил доказательства преступления.       Зачем?       Неважно. Карман теперь закрыт. Значит, безопасно. Теперь у него было на один секрет больше.       А если она узнает?       Пусть попробует забрать. Томура прижмёт её к стене и снова сожмёт горло — не для убийства. Для объяснений.

День 3. Тени на стенах.

      Томура сидел в заброшенном игровом клубе. Кажется, раньше здесь планировалась база Лиги Злодеев, но сенсей нашёл ему место поприличнее. Не то, чтобы Шигараки вообще волновала такая вещь, как приличие. Он даже не до конца понимал значение этого слова. Томура не спал всю ночь — вместо этого бесцельно скитался между улицами, пинал урны, переполненные мусором, и разбивал о стены пустые бутылки.       Он скрючился на полу среди перебитых мониторов. Голоса в его голове не стихали, а руки продолжали дёргаться, как будто пытаясь ухватиться за что-то. Пальцы Томуры скользили по клавиатуре — он воображал, что чувствует её пульс под кожей. Боль внезапно пронзила левое запястье — снова прокусил до крови, пытаясь заглушить зуд. Оторванный кусок джинсовой ткани продолжал жечь в кармане, напоминая о себе.       Всё рассыпалось слишком легко, как будто в один момент весь мир стал хрупким. Шигараки возвращался к «Грани», но не заходил внутрь, каждый раз останавливая себя, потому что ему уже было незачем там появляться.       Он не поднимал голову, когда ходил по улицам — но скалился и протягивал искусанную собой же руку, когда ему уделяли уж слишком много внимания. Шигараки поймал себя на том, что чесался сильнее обычного, как и жаждал сломать что-то. Или кого-то. Но всё вокруг было не тем. Не интересным. Не оказывающим достаточного сопротивления.       Героев практически не было в Камино — слишком уж нищим и отдалённым от центра был район, и Шигараки впервые жалел о том, что не может подраться с кем-то… вызывающим в нём отвращение. Нет, все вызывали в нём отвращение. Каждая улыбка и каждый живой цветок — он ненавидел, как и раньше. Просто сейчас появилась вещь, которую он ненавидел чуть больше остальных.       И которая протягивала ему руку, потому что не боялась Распада.       Кожа на его руках была содрана до мяса. Он чесался — ногтями, осколками стекла и костяшками, а потом оставлял кровавые полосы на всём, к чему прикасался. Глаза Шигараки по-прежнему оставались красными, но теперь не от ярости — бессонница уже показала себя. Когда Курогири увидел его сегодня, сказал, что левый зрачок Томуры был расширен, и Шигараки заставил себя не впиться пятью пальцами в его шею. Хлопнул дверью и снова ушёл.       Он лизал свои раны на руках — не для заживления, а чтобы заткнуть и задушить зуд. Кровь — липкая и тёплая — прилипала к его губам. Слюна Шигараки была вязкой и липкой — он не глотал — и она белела и пузырилась в уголках рта, когда он скалился на мимо проходящих людей. Томура услышал, как кто-то назвал его больной собакой, но не обратил на это внимание.       Ребёнок остановился перед ним, уронив мороженое. Шигараки наступил на рожок, размазывая его по асфальту. Не от злости. Просто хотел увидеть, как мальчик заплачет. Как будет звать родителей и показывать на Томуру пальцем, но ребёнок молча ушёл. Шигараки заскрипел зубами — его больше не боялись дети?       Шигараки не отдавал себе отсчёта в том, что голос сенсея в его голове притупился, звучал глухо, как будто из-под воды. Он ненавидел Касуми, но мысль о ней каждый раз заглушала сенсея — и из-за этого Томура ненавидел её ещё больше. Он не признавался себе в том, что фантазирует. В том, что его мысли стали извращёнными и возбуждали.       Если бы он впился в её шею зубами — почувствовал бы вкус её страха? Или услышал бы смех?       Если бы он сломал ей руку — она бы смотрела на него так же, как тогда, когда прижимала мизинец? Или наконец бы начала молить о пощаде?       Шигараки сжал кулак — и вдруг кости хрустнули под воображаемым давлением. Не её шея. Не её рёбра. Её пальцы, которые настолько дерзко и самоуверенно прижали его мизинец.       Отвратительно.       Он дёрнул рукой, как будто стряхнул паука. Но образ, тепло и тактильные ощущения не исчезли — её рука против его, не рассыпающаяся, а в моменте пытающаяся сжать немного сильнее. Шигараки практически взвыл.       Невыносимо.       Почему колючий Распад помнит это точнее, чем лица недавних жертв?

День 4. Точка кипения.

      Томура не спал семьдесят два часа.       Его жесты были нетрезвыми, оторванными от реальности, а движения неестественно резкими. Капилляры в его глазах лопнули, превращая белки в аналог лабиринта, из которого не было выхода. Его веки дёргались всё чаще, а мизинец — тот самый — немел, как будто уже был мёртв. Шигараки кусал пальцы, чесал шею — настолько часто, что под его ногтями уже не оставалось места для новой шелухи его кожи.       Его голос сорвался от бесконечного, навязчивого шёпота:       Сломать. Убить. Разрушить.       Томура облизывал лезвие ножа — сломанного и со сколом посередине — Касуми выронила его вчера во время очередной стычки. Она двигалась чуть лучше, чем в прошлый раз, но всё равно не представляла для него угрозы. Шигараки думал о том, что её движения были топорными, неестественными и слишком медленными для преступника — значило ли это, что лохматый братец шагнул в криминальный мир и утянул с собой сестру насильно? Его губы скривились прежде чем он подумал ещё о чём-либо.       Его язык ещё раз скользнул по острию — просто чтобы проверить, чувствует ли Томура всё ещё вкусы и запахи. Не чувствует.       Шигараки избегал бара — прятался от Курогири в заброшенном доме, где стены были покрыты плесенью и липкостью, а ещё надписями, которые он не мог прочитать. Он не убивал, но калечил. Ломал пальцы встречающимся на пути пьяницам, рвал кожу на руках и в области щиколоток, когда тянул в тёмную подворотню.       Он не искал Касуми намеренно, но и не признавался себе в том, что хотел найти. Не во время очередного патруля, на который она выходила чаще, чем должна была — и проводила время на улице до темноты — дольше, чем они оговаривали с бандой. Шигараки не переступал черту, не выходил из укрытия и не подбирался настолько близко, чтобы кто-то мог учуять его запах. Но каждый раз, когда «Безликие» скрывались за поворотом, Томура выбирался из темноты и искал следы, от которых уже топорщились его карманы.       Чеки из магазинов — она покупала что-то, а не воровала? Порванный шнурок пах её потом. Сломанный нож, который она выронила в драке за клочок территории. Кусок джинсы, сохраняющий кровь. Упаковка из-под какой-то сладости — та самая, которую она бросила собаке, вместо того, чтобы съесть. Почему он это запомнил?       Томура прикусил губу и заставил себя подняться. Потому что если умрёт сейчас от обезвоживания или свалится от усталости, то не успеет её… Не успеет что? Он не помнил.       Сенсей в его голове теперь смеялся — глухо и далеко, как будто Касуми была где-то рядом и очищала разум. Шигараки слышал голос. Реальный? Вымышленный?       Ты ведь не трус, Томура. Приди и докажи, что ты всё ещё можешь.       Поле не было помехой. Шигараки мог убить Касуми и с ним. В его голове была ясной лишь одна мысль:       Если я не убью её сегодня — она убьёт меня завтра.       Шигараки толкнул тело вперёд и почти споткнулся, но вовремя схватился за дверной косяк. Он положил пятый палец — дерево взвыло и затрещало, разошлось трещинами и превратилось в пыль. Да, он всё ещё функционирует.       Томура придумал план. Войти. Разложить всех — братца, паука, того… акулу. Взять её за горло… Почему он всегда застревал на четвёртом пункте?       На выходе Шигараки нашёл бездомную кошку. Её шёрстка так сильно походила на цвет волос Касуми — уголки губ Томуры поднялись, а глаза прикрылись на секунду. Как будто он нашёл то, что искал. Он хотел придавить кошку, хотел убить, но мизинец рефлекторно поднялся, а потом животное развернулось в его руке неожиданно быстро, зашипело и оставило четыре царапины на щеке. Шигараки отпустил кошку, и та забежала за поворот прежде чем его взгляд зацепился за её хвост. Он засмеялся — впервые за четыре дня, и звук напугал даже его.       — Не та, — он прошептал — голос осип. Мизинец Шигараки дёрнулся сам по себе. — Но скоро будет…

***

      Шигараки брёл по пустынной улице района, в котором ему запретили появляться. Фонари мигали, как аритмичное сердце, освещая лишь часть улицы. Краем уха Томура уловил вой собаки, но его это совершенно не волновало. Он увидел её.       Касуми шагала неровно из-за вывихнутой ноги и была слишком занята разглядыванием синяков на своих руках. Она не видела тени — длинной, как паучья лапа, скользнувшей от мусорного бака чуть ближе, за рядом стоящую стену с граффити какой-то другой банды. В воздухе витал запах крови, пороха и чего-то кислого — Томура понимал, что пахнет от него. Его плащ зацепился за выступ, и Касуми услышала шорох. Обернулась.       Никого. Шигараки понял, что рядом с ней нет никого.       Его рука — цепкая, грязная и окровавленная — потянулась вперёд, готовая схватить капюшон. Томура утянул её за собой, в темноту и вонь подворотни. Его глаза слипались, картинки наслаивались друг на друга, но он вновь чувствовал слабую вибрацию — голоса заглушились, а Распад перестал колоть под кожей.       Даже в таком состоянии Шигараки не составило труда подмять её под себя. Его колени впились ей в бёдра, но Томура не чувствовал тепла Касуми — только дрожь своего тела, будто уже разлагался. Он сел сверху, тяжело дыша и хрипя — Томура не мог выдавить из себя ни единого звука, потому что его горло было израненным и пересохшим. Касуми пыталась вырваться, она брыкалась и что-то говорила, но он ничего не слышал — тело содрогнулось, как от электрического разряда.       Шигараки накрыл её рот своей ладонью. Касуми шипела, мычала, тянула руку к его груди, чтобы оттолкнуть от себя, но Томура перехватил её быстрее. Единственное, что оставалось неизменным — мизинцы обеих рук были напряжённо поднятыми, будто сделанными из железа.       — Ты… — его голос вновь сорвался, как гнилая верёвка.       По пальцам руки, которой он до этого прижимал её к земле, прошёлся спазм. Они сжались и разжались в воздухе, прямо над её шеей. Шигараки прикусил губу — ещё раз до крови — и сказал себе, что он несколько дней ждал именно этого момента.       Внезапно его будто окатило холодной водой — Касуми опустила взгляд на дёргающуюся руку, а потом подняла глаза на лицо Шигараки. Её брови поднялись, потом свелись к переносице, после глаза широко раскрылись, а губы сжались в тонкую линию.       Томура выдохнул — тяжело и громко — потому что не знал, что это за эмоция. Он никогда не видел такую раньше. Он убил много людей и был знаком со многими бандитами, но так на него ещё никто никогда не смотрел. Шигараки видел в её глазах своё отражение: искусанные губы, гной в уголках глаз и то, как дрожали веки. Губы Томуры раскрылись — беззвучно, и он сам не понял, что сказал.       Верхняя губа дёрнулась так, будто ему было мерзко. Будто было противно, и он поневоле находился здесь. Как будто кто-то заставил его явиться именно сюда, в район, где он не должен был появляться.       В его желудок упал ком.       Он перевёл взгляд на руку Касуми. Она подняла её и медленно — как будто он был напуганной собакой — опустила на свою шею. Её кожа была теплее, чем Томура ожидал, а пульс бился чаще его собственного. Она должна была биться в агонии под его пальцами, должна была начать реветь и звать о помощи, но вместо этого — заставила его содрогнуться сильнее, чем от Распада.       Его средний палец поднялся. Механически. Как последний солдат, отказавшийся стрелять.