Гнилые цепи

      Тюрьма Олуха была высечена в чёрном базальте, как гнилой зуб в десне острова. Ледяной ветер с океана выл в её узких коридорах, а свет факелов дрожал на стенах, будто боясь осветить слишком много. Решётки здесь не ржавели — их каждый день полировали до блеска, словно гордость племени заключалась в том, чтобы узники видели мир лишь через идеальные прямоугольники, холодные и безжалостные.        Именно мимо этих решёток Валка проходила каждое утро, когда туман ещё цеплялся за землю, а солнце только начинало жечь небо по краям. Её кожа покрывалась мурашками от сырости, но она никогда не ускоряла шаг.        Его окно было последним.        Гриммель уже ждал, прижав лоб к прутьям. Конденсат от его дыхания стекал по металлу, как слезы, которых он никогда не проливал. Его лицо, изуродованное шрамами и копотью, напоминало потрескавшуюся глиняную маску — что-то, что когда-то могло быть красивым, но теперь лишь пугало детей. Но глаза... глаза были живыми, как угли под пеплом костра — тлеющие, но готовые вспыхнуть в любой момент.  — Опять идёшь любоваться? — его голос прозвучал хрипло, будто пропахший дымом и солью.        Валка остановилась, не поворачивая головы. Её пальцы непроизвольно сжали рукоять ножа на поясе.  — Любоваться? На тебя? — она медленно развернулась, и солнечный луч упал на её лицо, делая веснушки золотыми точками на бледной коже. — Мне просто нравится смотреть, как гниёт моя бывшая тень.        Он рассмеялся — коротко и резко, как удар топора по дереву.  — А я вот думал... Тебе снится тот день. Когда твой сын чуть не сгорел в моём пламени.  Костяшки её пальцев побелели. Снилось. Каждую ночь. Она видела, как огонь лизал кожу Иккинга, чувствовала запах горелых волос, слышала смех Гриммеля — и просыпалась с криком, который застревал в горле.  — Заткнись.  — Или что? — он придвинулся ближе, и вдруг его пальцы — грязные, с обломанными ногтями, но удивительно тёплые — коснулись её ладони через решётку. Валка вздрогнула и отдернула руку. — Ты придешь завтра.        Слова стали ядом и мёдом.        Она ненавидела эти разговоры. Ненавидела, как он угадывал её мысли, как дразнил намёками на прошлое, как его голос звучал в её голове даже когда она была далеко от тюрьмы. Но ещё больше ненавидела себя — за то, что возвращалась.        Сегодня между ними висела тяжёлая тишина, нарушаемая только каплями дождя, стекающими с крыши. Гриммель сидел на полу камеры, спиной к стене, а Валка стояла снаружи, прислонившись к холодному камню.  — Почему ты не сбежишь? — наконец выдохнула она, следя взглядом за пауком, ползущим по решётке. — Ты же мог бы.  Гриммель ухмыльнулся, обнажив кривые зубы.  — А кто бы тогда разговаривал со мной?       Его пальцы снова протянулись к ней. На этот раз она не отдернула руку, позволив его прикосновению оставить грязный след на её запястье. Дождь хлестал по камням, когда всё изменилось. Вода стекала по лицу Валки, смешиваясь с потом, но она не могла сказать, плачет ли она.  — Они ведут меня на казнь завтра, — сказал он просто, как будто сообщал о погоде, глядя куда-то поверх её плеча.  Валка почувствовала, как что-то внутри неё сломалось. Её дыхание участилось, а в ушах зазвенело.  — Врешь.  — Проверишь.        Она резко шагнула вперёд и схватила его за рукав через решётку — впервые не для драки, а чтобы удержать. Её пальцы впились в ткань, будто боялись, что он рассыплется в прах.  — Почему ты так спокоен?!  Гриммель наклонился. Его губы почти коснулись её уха, и она почувствовала его горячее дыхание на своей мокрой коже.  — Потому что ты не позволишь.        И тогда Валка поняла: он всегда знал. Знает, что она тайком носила ему еду, пряча хлеб и мясо под плащом. Что вырезала его профиль на дереве за хижиной, когда думала, что никто не видит. Что боится его молчания больше, чем лжи.  Её сердце билось так, будто дракон рвался наружу.  — ...Чёрт.         Ночь перед казнью пахла снегом и железом. Валка стояла перед открытой тюремной дверью, сжимая в руке ключ, который украла у отца. Её ладонь была мокрой от пота, а в груди бушевала буря.  — Это глупость, — прошептала она, но её ноги уже несли её вперёд.  Гриммель медленно поднялся, звеня цепями. Его глаза горели в темноте, как у хищника, и Валка вдруг осознала, что он никогда не выглядел более живым, чем в этот момент.  — Нет. Это война.        И когда его пальцы впились в её талию, а губы нашли её рот в темноте, Валка поняла:        Они оба уже проиграли.