15 ГЛАВА — Клуб выживших

Унижение той ночи и кровавый кошмар его смерти она никогда не сможет забыть. Они никогда не были парой в том смысле, который можно было бы назвать вслух. Никаких обещаний, никаких «мы», никаких разговоров о будущем. Только их собственная, странная, болезненная близость, которую оба почему-то прятали от мира. Кайл слишком много для нее значил. Он был первым, кто научился касаться ее правильно: не хватать резко, не давить, не смеяться, когда она вздрагивала. Первым, кто заметил, что после писем бабушки ее иногда выносит в истерику. Находил ее за казармой, садился рядом, молча давал воды, а потом осторожно притягивал к себе. Он вытаскивал ее гулять ночами, когда ей было плохо. И в такие моменты Арчи была уверена: он любит. Не говорит, потому что дурак, боится, не умеет. Но любит. А потом все менялось. Последний год стал самым мерзким. Полгода до выпуска и первые месяцы службы — будто Кайл уже куда-то ушел из их отношений, но дверь за собой так и не закрыл. То притягивал ее к себе так, словно она единственное живое, что у него осталось. То через день смотрел сквозь нее, как через чужую. То не отпускал до утра, гладил по спине и шептал что-то сонное в волосы. То раздражался от ее попытки поговорить, будто она требовала слишком многого. Может, он сам не понимал, что делает. А может, понимал. Арчи так и не узнала. Знала только одно: ей было достаточно одного теплого жеста, чтобы простить десять холодных. Достаточно одного «иди сюда», чтобы забыть все свои обещания больше не идти. Она любила так безумно, так липко, так жалко, что сама себя за это ненавидела. А Кайлу становилось удобно. Не потому что он был чудовищем. Потому что они оба были слишком молодыми, слишком сломанными и слишком напуганными, чтобы сделать друг другу не больно. Она пыталась отстраниться, стереть это, и почти смогла. Но за день до вылазки Кайл снова позвал ее. Поцелуи. Близость. Страх перед выездом. Все смешалось, и слова сорвались сами: — Люблю тебя… — произнесла и сразу же пожалела. Искренний, уязвимый выкрик души. Последняя попытка достучаться, получить подтверждение, спастись от страха смерти. — Арчи, опять… Зачем? Все же было нормально. Она плакала. Умоляла не уходить. Пыталась понять, зачем он снова ее позвал.  А он закатывал глаза и отворачивался. И тогда промелькнула страшная мысль: «Это закончится, только если кто-то из них умрет». Через пару дней — титан. Хруст костей. Разорванное тело Кайла. Его кровь на ее лице. Снова. Снова. И снова. Одни и те же слова. «Не бросай меня так… Пожалуйста... Прости меня! Прости. Прости. Давай поговорим, умоляю тебя! Пожалуйста… Кайл!» — шепот, срывавшийся на крик. «Я думал, у тебя прошло. Но ты снова все портишь». Треск души. Боль. Вина. И пустота там, где раньше было что-то живое. Признание, его слова, ее крики, хруст костей — крутились в голове без конца.

…

Июль 844 года

_____________

Арчи проснулась, задыхаясь. Резко села на кровати, вцепившись пальцами в тонкое одеяло. Воздуха не хватало. Сон был без внятных образов, только липкое, тягучее ощущение ужаса. Гул титанов, звон в ушах, чувство беспомощности. А потом — чужие глаза, полные слез, которые смотрели на нее с немым укором. Рука инстинктивно сжалась на горле. Пальцы впились в кожу, будто проверяла, может ли еще дышать. Во рту чувствовался знакомый медный привкус. Арчи провела языком по внутренней стороне щеки и поморщилась. Прикусила, пока спала. Опять. Она поняла, откуда эти глаза. Сегодняшний день. Годовщина. И встреча, от которой не отвертеться. Родители Ливии, родные Кайла, может быть, кто-то из семьи Отто, если им хватит сил приехать. Лица людей, которым она должна будет смотреть в глаза, хотя сама не знала, за что именно просит прощения. За то, что выжила? За то, что не спасла? Дальше ритуал: глубокий дрожащий вдох. Задержка. Раз-два-три... десять. Медленный выдох сквозь стиснутые зубы. Сжать кулаки — разжать. Потом еще раз. Адреналиновая волна отступила, дыхание выровнялось, сердце замедлило бег. Протерла лицо ладонями, будто стирая невидимую кровь, пот и позор. Постепенно кошмар отступил, оставив послевкусие тревоги.

…

Кладбище Разведкорпуса содержалось в идеальном порядке — дань уважения тем, кто не вернулся. Подстриженная трава, чистые песчаные дорожки, высаженные кусты цветов вдоль аллеи. Солнечные лучи ложились на поверхности могильных камней. Большинство — символы. Пустые могилы. Арчи сидела на траве, поджав под себя ноги. Их камень. Памятник. Для Ливии, Отто, Кайла. Для Вильяма и дозорных. Для тех, кого не дождались в тот день. Чьих тел не нашли, чтобы предать земле. Внезапно память выбросила обрывок прошлого. Не ужас того дня, а нечто совсем иное, от чего в груди заныло еще острее… …Кадетка. Ночь, пустой класс, за окном бушевал ливень. — А еще титаны в бурю шепчутся! — Ливия, уткнувшись в колено Арчи, выдавила шепотом. — Слышали же! Как будто вой, но... со словами! — Чушь собачья. Это ветер в щелях свистит, — отозвался Отто. — А может, это крики тех, кого они съели? — Кайл подлил масла в огонь. В этот миг молния осветила комнату, отбросив на стену длинный, скрюченный силуэт. Обе девчонки вскрикнули в унисон. Парни прыснули со смеху. Арчи, стараясь сохранить маску безразличия, снова принялась гладить Ливию по волосам, будто успокаивая и ее, и себя. И тут сквозь одеяло она почувствовала тепло: Кайл, не глядя, накрыл ее руку своей и слегка сжал. Ничего не сказал. Просто был рядом. И этого хватило, чтобы страх отступил, сменяясь тихим, теплым уютом. Контраст был убийственным. Тогда — грохот бури, но тепло и безопасность рядом с близкими. Сейчас — идеальная, солнечная тишина и ледяное, безвозвратное одиночество в этом горе. «Дожила. Год. Ровно год». — пронеслось в голове, сухо и безжалостно. Металлический привкус. Безысходность. Ужас. Горе. Ярость на свою гребанную беспомощность. И… упрямая жизнь. Боль не ушла, но уже не разрывала на части. Стала частью ее — тихой, фоновой, вечной. Она уже научилась с ней жить. В ушах стоял гул собственных мыслей. «И вот мне уже девятнадцать. Я все еще дышу. А вы... остались там. В том лесу. Кайлу и Отто навсегда восемнадцать. Ливии всего семнадцать. Вечно семнадцать…» Ее огонек. Ливия… Рыжие волосы, глупый смех, теплые объятия. Теперь только здесь. В памяти. В этом бездушном сером камне. Арчи провела пальцами по стеблям травы. Эта простая текстура, знакомый запах нагретой земли и полевых цветов сейчас была слишком яркой, почти болезненным. Но именно это и напоминало, что она жива. Прошло несколько часов. В пальцах догорала очередная сигарета, рядом лежала полупустая пачка. После той вылазки она закурила снова. Сначала — чтобы чем-то занять трясущиеся руки, перебить запах смерти. Потом — вошло в привычку. Проклятая привычка. Ритуал отчаяния. Убивает легкие, но на миг отгоняет призраков и притупляет чувства. Едкий дым, в котором Арчи тщетно пыталась сжечь фантомный вкус крови во рту. «А ведь жизнь все-таки не кончилась тогда. Просто... сломалась. Склеилась криво» — Черт бы вас побрал, идиоты... Как же мне вас не хватает… Я все еще храню ваши голоса в голове. Иногда кажется, что вы смеетесь где-то рядом, — тонкая, почти невидимая надежда, что когда-нибудь они услышат ее шепот. Через пару часов приедут родители Ливии и Кайла. Эта мысль вызывала тихий ужас. У Ливии была младшая сестренка. Что она скажет им? Как в очередной раз будет смотреть в глаза матери, которая доверила ей свою дочь? Готова ли к этому? Ответа не было. Потушила окурок. Рука механически потянулась за следующей. И тогда она увидела Леви. Он стоял у одного из камней в новом ряду — Изабель Магнолия и Фарлан Черч. И в этот момент его блуждающий взгляд наткнулся на нее. Их глаза встретились через поле, усеянное могилами. Ни удивления, ни раздражения. Просто факт присутствия двух живых среди мертвых. Леви первым отвел взгляд и сел прямо на траву. Опустил локти на согнутые колени и уткнулся лицом в сцепленные пальцы. Плечи ссутулены, спина сгорблена. Поза говорила о крахе. За полтора месяца он стал кошмарной легендой. В своих первых двух рейдах Леви не сражался — он мстил. Игнорируя строй, товарищей и приказы. Носился по полю боя как одержимый, вырезая титанов с методичной жестокостью мясника. Возвращался, покрытый высохшей кровью, с пустым взглядом человека, который в аду оставил не только врагов, но и часть себя. Ярость схлынула, сменившись маниакальным порядком. Теперь Леви только функционировал. Он точил из себя идеальное оружие, превратив жизнь в ритуал чистоты и дисциплины. Снаряжение, движения, послушание — все было доведено до абсолюта. Это был его способ заключить сделку с судьбой: безупречная служба в обмен на искупление за то, что он выжил, а они нет. Отчаянная мольба к мертвым о прощении. Арчи смотрела на него. Минута. Две. Машинально потерла правое запястье, которое до сих пор напоминало о себе тупой болью. «Придурок», — мысленно бросила ему, но без прежней злости. Какая разница, кто и кому что сломал, когда у всех у них впереди одна дорога: в гроб или в пасть титана? Держать обиду в Разведкорпусе — все равно что злиться на дождь за то, что он мокрый. Бесполезная трата сил, которых и так нет. А сегодня, в день, когда ее мир рухнул, а его — всего два месяца назад, она видела в нем не обидчика, а такого же искалеченного, с той же болью, что когда-то едва не свела ее с ума. И ей стало противно до тошноты от этого молчаливого спектакля одиночества, который они устроили на этом проклятом поле смерти. Она поднялась и не раздумывая направилась к нему. Села рядом, в полуметре, положив между ними свою полупустую пачку сигарет. Здесь, с таким же осколком, как она, дышать было чуть легче. — Вон там, — она кивнула в сторону своей плиты. — Мои друзья. Ливия, Отто, Кайл. Сегодня год как их... не стало. Леви не шевельнулся, но его пальцы сжались чуть сильнее. — Знаю, — сказал тихо. — Томас рассказал. Вас только... двое вернулись. Из группы. — Да… Она глубоко вдохнула. Потом потянулась во внутренний карман плаща, достала плоскую металлическую флягу. Пальцы чуть дрожали от напряжения. — Я тогда просто замерла. Не могла ни крикнуть, ни двинуться. Медленно открутила крышку. Резкий, тошнотворный запах самогона ударил в нос, перебивая тонкий аромат полевых цветов. — Их разорвали на моих глазах. Всех. Просто… в фарш. А я сидела. Смотрела, как исчезает мой мир, — горько усмехнулась, коротко и резко. Сделала глоток и жидкость обожгла горло. — Окаменевшая идиотка… Арчи машинально провела рукой по волосам, заправила выбившуюся прядь за ухо. Леви заметил этот жест. Его руки на коленях сжались в белые от напряжения кулаки. Дыхание стало частым, поверхностным. — Я... не успел, — голос был сдавленным, рвущимся, полным ярости к себе. — Клятву дал. Защищать. Не сдержал. Они доверяли... а я... Резко оборвал, с силой сжав веки, пытаясь запереть внутри подступающую волну отчаяния, которая угрожала разорвать его изнутри. — Изабель... она была как лисенок. Хитрая. Дерганная. А Фарлан... мой тормоз. Всегда меня сдерживал. А я... я дал им погибнуть. Чувствовал, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу, давит на глаза. Он изо всех сил сжимал веки, пытаясь запереть это внутри, не дать себе рассыпаться здесь. Арчи повернула голову. Смотрела на его профиль, гна сведенную челюсть, тонкую белую линию губ. Видела не каменную оболочку, а человека, раздавленного горем. Медленно протянула ему флягу, чуть кивнула, и тихо, без жалости сказала: — Добро пожаловать в клуб выживших. Тут холодно. И мерзко. Леви поднял голову и взял флягу. Посмотрел на следы ее губ на горлышке. Колебался пару секунд. Брезгливость? Нет. Это было горе. Чужое. И свое. Внутри что-то дрогнуло. Потом запрокинул голову и сделал огромный, обжигающий глоток. Крепкий алкоголь заставил его содрогнуться и закашляться, вышибая на глаза предательскую влагу. Арчи отпила еще раз. Потом ее взгляд упал на высеченные имена на камне перед ними. И слова пошли сами тихие, задумчивые, рожденные из самой глубины ее собственного опыта года боли: — Боль никуда не уходит. Ту пустоту ничем не заполнить. Но... застрять в этой пропасти — хуже всего. Там ничего нет. Нет их лиц. Нет голосов, воспоминаний. Только... ничто. И чувство, что ты предал их, оставшись в живых. Она достала сигарету, крутила ее в пальцах, не закуривая. Голос стал чуть тверже. — И если ты не один, то оттуда можно даже выбраться... И приходится с этим жить. Именно жить. Каждый гребанный день. Каждый час. Хранить их в памяти. Чтобы они не исчезли. Чтобы... хотя бы так, но они оставались. Не стали строчкой в отчете. Арчи резко оборвала себя. Что это? Проповедь? Слабость? Слишком много. Идиотка. Быстро чиркнула спичкой, отвернулась к горизонту, делая вид, что прикуривает. — Черт... болтаю как дура. Но слова были сказаны. Дым заклубился, скрывая ее лицо. Леви не просто слушал, он слышал. Каждое слово. Суть. Боль за этими неуклюжими словами. Отчаяние, смешанное с упрямой волей к жизни. В груди сжалось от чего-то острого и чистого, почти что признания. Перед внутренним взором, поверх кровавого марева последнего боя, на секунду проступило другое лицо. Озорное лицо Изабель с хитрой ухмылкой, когда она только что удачно подшутила над Фарланом. Образ был таким ярким, таким живым, что у него перехватило дыхание. Это и было — хранить? Не кошмар, а эту дурацкую, милую деталь? Его взгляд, прежде устремленный в никуда, был теперь прикован к Арчи. Заметил, как ее рука, держащая сигарету, слегка дрожала. Осознание. Что есть другой путь. Не путь мести и саморазрушения. А путь боли, но и памяти. И что она, сидящая рядом, прошла его первой. В груди что-то сдвинулось. Не раздражение, а что-то другое, чужое ему. Тяжелый камень, который вдруг стал чуть легче. Рядом был кто-то, кто понимал цену выживания. И в этом молчаливом понимании была какая-то опора. Его дыхание замерло на середине вдоха. Леви не отвел взгляда, пока Арчи курила. Пальцы, сжимавшие колени, чуть разжались. Не плакал. Не говорил. Но его броня, его ледяная пустота, дала трещину. Он сидел рядом, больше не статуя, а человек, сокрушенный горем, но... услышавший что-то важное для себя. Солнце, пробившись сквозь облака на мгновение, осветило серые плиты, потом снова скрылось. Пустая фляга стояла между ними — символ немого перемирия. Молчание было наполненным памятью о тех, кого не вернуть. И тяжким, невысказанным пониманием цены выживания для тех, кто остался. Через какое-то время Арчи потушила окурок и резко встала. — Так-то, ребята в нашем отряде классные, — сказала негромко. Голос вновь приобрел знакомые ему нотки сарказма. — И хватит уже киснуть в гордом одиночестве. Это не особо помогает. Она сделала пару шагов, чтобы уйти, потом остановилась, не поворачиваясь: — Леви. Он медленно поднял на нее взгляд. — Послезавтра, после отбоя, у нас в комнате девчонок будет турнир по картам. Ставки высокие. Можно неплохой приз срубить, — Арчи чуть повернула голову, бросив на него взгляд через плечо. — Меня, кстати, еще никто не побеждал. Это, конечно, была наглая ложь, но сейчас было важно не это. Важен был вызов, предложение, ниточка, брошенная в его кромешную тьму. Арчи развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Леви смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом аллеи. Он остался сидеть один, но одиночество уже не было таким всепоглощающим.

…

Комната девчонок встретила теплым хаосом. Одеяла и подушки сброшены с коек и раскиданы на полу, создавая подобие уютного лагеря. Окно открыто, впуская ночную, свежую прохладу. Леви зашёл последним. На мгновение задержался в дверях, давая глазам привыкнуть к полутьме и к этому странному, почти домашнему беспорядку. Сразу же наткнулся взглядом на Арчи. Та сидела на полу, зажатая между коленями Ильзы, которая с сосредоточенным видом заплетала ей косичку. Уголки ее губ дрогнули в короткой ухмылке. Он выдержал ее взгляд пару секунд, затем безразлично скользнул глазами по комнате, оценивая обстановку. Ильза и Лина смеялись над каким-то общим воспоминанием. Лина, как обычно, прикрывала улыбку ладонью, будто ей было неловко быть такой громкой. Ирен, собрав волосы в неаккуратный пучок, с деловым видом расставляла по импровизированному «центральному столу» миски со снеками: чаша с сухарями, связка сушек и огурцы. Комната гудела от смеха и переговоров. Джо сидел на табурете с видом полупреступника, застуканного за делом. На его коленях — блюдце с тёмной водой, рядом — маленькая баночка с чернилами и тряпка. Перед ним, спиной к комнате, с голым плечом, устроился Бенно. На лопатке у него уже прорисовывались тёмные точки, образуя что-то среднее между эмблемой Разведки и непонятной рожей со своими кривыми крыльями. — Не дёргайся, — бубнил Джо, наклоняясь ближе. — Хочешь ровно — сиди ровно. Игла, обмакнутая в чернила, с сухим терпением втыкалась в кожу, оставляя за собой ряд аккуратных чёрных точек. — Я и не дёргаюсь, — обиженно отозвался Бенно. — Это ты мне там какого-то демона на спине рисуешь, рука сама протестует. Ирен, проходя мимо с кружкой, смерила их взглядом. — Похоже на дохлого голубя. Татуировки в корпусе официально не любили, но и не запрещали, пока никто не набивал откровенные гадости и не выставлял их на плацу. Патриотические крылья на лопатке под рубашкой укладывались в негласное «ну ладно». Леви скользнул взглядом по их «станку». «Игла, вода, чернила и никакого спирта. Занесет заразу, и этот идиот сдохнет от гнойника». Возле ближней стены Милена в четвёртый раз за минуту поправляла одеяло, постеленное на полу. То угол подворачивала под ножку кровати, то разглаживала складку, то подбивала подушку. — Милена, — отрезала Ирен, даже не глядя. — Ещё раз начнёшь двигать этот сраный плед — я тебя вместе с ним на улицу выкину. Леви устроился на подоконнике, в стороне от суеты. Прежде чем сесть, достал из кармана сложенный квадратик марли и провел им по поверхности. Проверил ткань — на ней осталась легкая пыль. «Безобразие. Девчонки, а бардак». Сел, упёршись спиной в стену, подложив пятку под другое колено. Марлю сложил аккуратно и положил рядом, как постоянное напоминание о несовершенстве мира, которое ему предстояло исправить. Минут через тридцать дверь в комнату распахнулась. Вошел Томас, одной рукой придерживая косяк, другой — тянув кого-то за рукав. — Смотрите, кого я поймал, — объявил он. — Нашего личного спасителя задниц. Эван. Волосы у него были чуть растрёпаны. Белый халат он снял, остался в своём простом сером свитере, но всё равно выглядел так, будто случайно зашёл не туда, куда нужно. Уши, как всегда, ярко-красные. — З-здравствуйте, — выдохнул, взглядом цепляясь то за потолок, то за пол. — Я… э-э… Томас сказал, что… з-здесь можно… — Здесь можно всё, что не запрещено уставом и здравым смыслом, — сообщила Ирен. — Иногда даже то, что запрещено. — Кроме того, чтобы пролить напиток на мои карты, — холодно добавила Арчи. — Сядешь туда, где до них далеко. Она кивнула в сторону стены. Эван послушно опустился на край одеяла, ближе к двери, оставляя себе теоретическую возможность сбежать. — Так, на меня тоже раздавайте, — хлопнул в ладоши Томас. — Эван, ты же будешь играть? — Я… я н-не очень… — начал тот, краснея. — Идеально, — отрезала Арчи. — Самые вкусные ставки с теми, кто не очень. Он замотал головой ещё сильнее. — Н-но я… правда, не умею. — Научим, — Томас хлопнул его по плечу так, что тот чуть не пролил чай. — Заодно расскажешь, как там наши полутрупы после экспедиции. Слово «полутрупы» прозвучало буднично, без жестокости: как технический термин. — Кто… н-н-наши? — Эван поднял глаза, пытаясь уследить, о ком речь. — Руди, — подсказала Арчи. — Которому ты живот зашивал. — А, — лицо Эвана сразу посерьёзнело, плечи немного распрямились. — Шов держится. Темпе… температура уже не такая. Ругается, значит, силы есть. Если не будет дурить — будет ходить. — Вольф? — вполголоса добавила Лина. — У него же рука была… — От-т-ткрытый перелом со с-с-смещением, — автоматически проговорил Эван. — Мы всё с-сложили, как надо. Старший врач го-говорит, что сустав в порядке. Чуть двигает пальцами. Если будет разрабатывать, то срастётся хорошо. Пока разговор касался лазарета, заикание будто отступало. Слова ложились точнее, голос звучал увереннее. Леви тоже это заметил. Игра началась. Первые круги были шумными, с кучей споров, кто кого перебил, кто во что ходит. Милена путалась в правилах, Джо забывался и подсказывал вслух, за что получал тычок от Бенно. Эван пару раз пытался положить карту не туда, куда надо, но Лина тихо направляла его. Леви следил и за игрой, и за людьми. Взгляд скользил по собравшимся, фиксируя мельчайшие изъяны и достоинства. Заметил кривые брови Бенно. Это вызвало почти физический дискомфорт. Посмотрел на застенчивую Лину. «Для такой робкой удивительно хорошо владеет клинками. Неплохо». Ее выглаженная одежда вызвала короткую вспышку одобрения, тут же омраченную критикой: «Могла бы лучше». «Маттиас и Милена. Пятый раз за десять минут. Переглядываются, как малолетние идиоты. Непрофессионализм». Он с легким раздражением перевел взгляд на Арчи, задерживаясь на ее руках. Движения были быстры и точны, но он уловил момент, когда она подменила карту, ловко спрятав ее в ладони, так что остальные даже не заметили. «Нечестно. Но эффективно». Он почти улыбнулся про себя, оценив изобретательность. В Подземке за такое отрывали пальцы, но здесь это считалось просто везением. В этом отряде даже жульничество было доведен до совершенства.

…

В финал вышли сильнейшие: Арчи, Ильза, Леви и Томас. Следующий раунд свел Арчи и Леви за импровизированным карточным столом. Они играли молча, с предельной концентрацией. Леви покрывал ее ходы с обезоруживающей легкостью, она отвечала рискованными комбинациями, пытаясь поймать его на ошибке. В итоге, после серии безупречных ходов, Леви поставил ее в безвыходное положение. Проиграла. Он медленно собрал карты в аккуратную стопку. — «Еще никто не побеждал», — произнес безразличным тоном, в котором угадывалась легкая ниточка иронии. Арчи фыркнула, сдавая свои карты и пожала плечами: — Что поделать, иногда приходится дозировать ложную информацию для мотивации особо упрямых олухов. Финальный раунд: Томас против Леви. Ребята, забыв о разговорах, столпились вокруг них, затаив дыхание. Перед игрой Леви молча протянул руку к колоде. — Позвольте. Взял карты. И то, что последовало после, было не тасовкой, а настоящим представлением. Карты послушно прыгали в его пальцах, складываясь в веер и снова собираясь в идеально ровную стопку. Он тасовал их ловко и быстро. Щелкнул запястьем — и колода, разлетевшись на две части, плавно сошлась в одну. Ребята смотрели, затаив дыхание, с неподдельным восхищением. — Этому... э-э... в Подземке специально учат? — выдохнул Бенно, не в силах сдержать изумления. — Сам научился, — коротко бросил Леви, заканчивая тасовку и кладя колоду на одеяло. Первая партия в финале закончилась вничью. Вторая партия вышла куда жёстче. Лицо Томаса стало серьезнее, движения — точнее. Он действительно умел играть не только удачей, но и головой. Делал неожиданные ходы, ловко выманивал нужные карты. Леви отвечал своим привычным спокойствием. Небольшие риски, аккуратные ловушки, терпение. В какой-то момент в комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи на шкафу. Даже Джо, обычно шепчущий свои комментарии Бенно, замолчал. Всё решило одно неверное решение. Томас пошёл ва-банк и угадал. На пледе осталось две карты. У Леви. Томас, видя расклад, неторопливо положил свою последнюю. Поражение было очевидным. Леви посмотрел на свои карты ещё секунду, затем почти с облегчением опустил их рядом. Томас с облегчением выдохнул и расплылся в широкой, победной ухмылке. В комнате взорвался смех, аплодисменты и возгласы. Он откинулся назад, сияя, и провел рукой по волосам: — Все детство с отцом и братом в карты резался. Не победить меня в этом деле, — рассмеялся, глядя на слегка ошарашенного, но не расстроенного Леви. — А ты сильно играешь. Леви медленно кивнул, в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение. Он проиграл честно. — Ладно, бедолаги, банкет от победителя! — провозгласила Арчи, вставая и потягиваясь. — Томас делится угощением! Шум снова заполнил комнату. Леви вернулся к подоконнику, наблюдая, как Томас раздает выигранные сигареты и сладости. Он не участвовал в веселье, но и не чувствовал себя чужим. Он просто был тут, среди этих идиотов. Шумных, но... уже терпимых.