19 ГЛАВА — Не поодиночке

Июль 843 года

______________

Арчи едва доплелась до комнаты, цепляясь за стены. В ушах стоял оглушительный гул, в котором пульсировала одна мысль: «Какая же я мразь…» Дверь захлопнулась, и ее вырвало прямо на чистый пол. Желчь обожгла горло. Сжала виски ладонями, ударила себя по голове кулаком. Глухой стук костяшек о череп. Еще раз. Сильнее. — Прекрати... — прошипела себе, но руки не слушались. Била, пока пальцы не онемели, а в висках не застучали молоточки. Хотелось содрать с себя кожу, выбить из памяти картинки того ужаса. Задыхалась. Ее трясло мелкой, судорожной дрожью. «Просто исчезнуть. Просто все остановить… Чтобы это кончилось». Мысль, дремавшая где-то на дне, теперь рвалась наружу. Громкая. Навязчивая. Единственно разумная в этом абсурде. Взгляд упал на кровать Ливии. Она стояла аккуратно заправленная, будто хозяйка вот-вот вернется. А ведь еще недавно... они забирались туда под одеяло ночью. Сплетничали шепотом, давили смех в подушки, пока соседки ворчали: «Тише вы! Спать мешаете!» Но пыль на покрывале и неестественная стерильность выдавали правду. Она грубо и раздраженно терла слезы ладонью. Потом осела на свою кровать, уткнувшись лицом в подушку. Сжалась в клубок, обхватив себя руками. Рвущий изнутри стыд и вина сдавили горло. Хотелось исчезнуть. Но она оставалась. Живая. Одна. С медным привкусом крови во рту и болью во всем теле.

...

Следующие три дня слились в один серый кошмар наяву. Арчи не спала. Вообще. Веки слипались. Глаза горели, словно в них насыпали песок. В голове безостановочно крутилось: лес, крики, кровь, ее собственная парализованная беспомощность. Она механически выполняла приказы, ходила на построения. Но все вокруг казалось ненастоящим, плоским, как нарисованные декорации. В кабинете Конрада она сломалась. Зашла сдать рапорт, и вдруг ее прорвало. Ноги подкосились, и она осела на пол, не в силах издать ни звука. А потом из нее вырвалось... Сначала тихий, прерывистый всхлип, который быстро перерос в оглушительные, надрывные рыдания. — Как ты можешь просто сидеть?! Как все могут?! Я схожу с ума! Царапала себе руки, задыхалась между приступами истерики, выкрикивая обрывки фраз: — Я больше не выдержу… В этой комнате… с этими тенями… Это все внутри меня! Я хочу, чтобы все исчезло! Я. Хочу. Спать! Просто уснуть... Конрад сидел бледный и ошеломленный. Он только пару дней назад стал командиром их нового отряда. Он знал Арчи другой — дерзкой, язвительной, с острым языком и стальными нервами. А сейчас перед ним билась в истерике испуганная, искалеченная горем девочка. Попытался подойти, положить руку на плечо, но она отшатнулась, как от удара. В конце концов, он просто опустился на пол рядом с ней, не зная, что сказать. Молча ждал, пока эта буря не прекратится. Конрад понимал, что бумажная волокита с переселением отряда в новые комнаты займет недели. Но, глядя на это маленькое, трясущееся от рыданий существо на полу, понял — ждать нельзя. В тот же день, надавив на всех, кого только можно, он протолкнул решение. Уже на следующий день Арчи и другие девушки переехали в новое помещение. Пустая, казенная комната без призраков прошлого стала ее новым убежищем, где она наконец-то смогла поспать.

...

Возвращение к рутине было похоже на попытку натянуть на себя чужую кожу. Тренировки, лекции, караулы. Внешне она выглядела почти как обычно. Только отшучивалась теперь с язвительной злостью, от которой кровь стыла в жилах. И с упорством маньяка стала носить водолазки и рубашки даже в летний зной. Под длинными рукавами скрывались синяки и ссадины. Томас стал ее тенью. Чувствовал ее боль как свою собственную и пытался пробиться через стену. Поймал Арчи после изматывающей тренировки, где она работала с клинками до изнеможения. Аккуратно взял ее руку и разжал сведенные судорогой пальцы. Ладонь была в кровавых мозолях и свежих ссадинах. — Арчи, — прошептал, доставая из кармана чистый бинт. — Ты себя убиваешь. — Отвали, Том, — устало вырвала руку. — Не твоя забота. Томас шагнул ближе. Голос стал тихим и настойчивым. — Как не моя? Ты мой лучший друг. Черт, я вижу, насколько тебе хреново! Я боюсь за тебя! Позволь мне просто быть рядом. После гибели ребят ты... Не договорил, увидев, как ее лицо застыло, а глаза стали стеклянными. Она развернулась резко, с такой злостью, что Томас невольно отступил. — Друзья? Ха. Серьезно? С чего ты вообще взял, что ты мне друг? — отрезала ледяным тоном, от которого у него похолодело внутри. — Навязчивый парень с желанием всем помочь, всех спасти. Мне не нужна ни твоя помощь, ни твоя жалость! Так что убери свой сраный бинт и катись к черту! Ушла, даже не обернувшись. А он остался стоять с этим глупым, никому не нужным бинтом, сжав зубы и чувствуя, как внутри разливается беспомощность, смешанная с болью, которую причинили не кулаком, а словами. Она катилась в пустоту, как будто мир проваливался под ней. Ни мыслей, ни выхода. Только это вязкое, удушающее ощущение, что она разваливается на куски. Не знала, как выбраться. Не знала, с чего начать. Хотела закричать, но горло было сжато. Оставалось только падать глубже. Отец — давно в могиле. Мать — сбежала, когда Арчи была еще ребенком. Надменная аристократка, вроде как ее родная «бабушка», вышвырнула на улицу, как швабру. Кайл, Ливия, Отто — уничтожены. Томас? Он пытался, но до гибели ребят она видела в нем лишь слишком жизнерадостного парня из отряда, а не друга. Сейчас его попытки помочь только сильнее подчеркивали ее тотальное одиночество. Единственным ее домом был этот проклятый штаб, полный призраков, и теперь он давил на нее так же, как собственная боль.

...

Конрад пытался вникнуть, но натыкался на глухую стену. Через неделю после переезда он заглянул в новую комнату девушек. Застал Арчи за чисткой УПМ. — Рейн. Как... обживаешься? — спросил, чувствуя неловкость. — Все отлично, командир. — Если что-то нужно... Если нужна помощь... — он попытался говорить мягче. — Ты можешь поговорить с кем-то из медиков... — С чего вы взяли, что мне нужна помощь? Я работаю, тренируюсь. Все, как всегда, — она усмехнулась, и этот звук был пугающе безжизненным. — Может, это вам нужна помощь? А то слышала, как вас отчитывают за несданные рапорты. Конрад вздохнул, потер переносицу. Чувствовал себя беспомощным мальчишкой перед этой непробиваемой стеной цинизма и боли. — Ладно. Как скажешь, — развернулся и ушел. В голове промелькнуло: «Черт побери, эта девчонка рано или поздно сведет меня с ума».

...

Прошли недели. Вечерний ветер гнал облака. Арчи села на выступ крыши, свесив ноги. Томас сел рядом, достал сигарету, протянул ей. Молчали долго. Арчи машинально провела ногтями по внутренней стороне предплечья. Кожа побелела, потом проступила красная полоса. Еще сильнее. До крови. Томас заметил движение и крепко сжал ее запястье, останавливая. — Не надо. — Не помогает, — прошептала она. — Знаю... Он осторожно провел пальцем по краю рукава ее рубашки, чуть приподняв его. Взгляд был вопросительным: можно? Она замедлила дыхание. Потом без слов расстегнула пуговицы и сняла рубашку с плеч, оставаясь в топе. Томас замер. Взгляд скользнул по ее бокам, ребрам. Вся кожа была в желто-зеленых, лиловых синяках — старых и свежих. На ключице темнел багровый след, похожий на глубокую царапину. Он резко отвел глаза, сглотнув ком в горле. В глазах промелькнул неподдельный ужас. — Черт... — вырвалось сдавленно. — Арчи... Это… ты сама? Натянула рубашку обратно, застегнула пуговицы до самого горла, снова пряча свое израненное тело. — Забудь. Это мелочь. Заживет, — говорила спокойно, но в глазах читался стыд. Сделала глубокую затяжку. — Ты хотел поговорить. Говори. Томас долго молчал, глядя куда-то в темнеющий горизонт, собираясь с мыслями. Потом заговорил, не глядя на нее: — Я не хочу и тебя терять. Я... я просто не переживу, если ты исчезнешь. Я останусь тут один. С этими призраками. Между ними повисла тяжелая, густая пауза. — Прости. Прости меня. Просто... это уже невыносимо. Слишком... невыносимо... — ее голос дрогнул, и она, наконец, повернулась к нему. В глазах, впервые за все эти недели, была детская потерянность и страх. — Я устала, Том... И я... я больше так не могу... Хочу, чтобы это все прекратилось. Просто прекратилось. Томас замер. Сигарета чуть не выпала из его онемевших пальцев. Он понял все. Не просто слова, а ту бездну отчаяния, что стояла за ними. — Мне страшно... — прошептала она, и слезы, наконец, потекли по щекам. — Каждый день только и думаю о том, как бы я могла... как бы я могла это все закончить. Страшно, что в один момент просто не сдержусь. Тишина после этих слов была оглушительной. Томас не стал говорить пустых утешений. Просто сдвинулся ближе, обхватил ее за плечи и притянул к себе. Сначала она напряглась, но потом тело обмякло и голова упала ему на плечо. Он осторожно взял ее руку в свои ладони. Ее костяшки были в шрамах и недавних ссадинах — следы ударов о стену, о манекены, о собственную боль. Он начал водить подушечками больших пальцев по этим шрамам, по ободранной коже. Движения были медленными, почти нежными. — Это будет очень тупо, — сказал наконец, тихо, но очень четко. — Если ты сдохнешь вот так, а не там, за Стеной. Тупо. И бессмысленно. Их смерть не должна забрать и тебя. Арчи попыталась вырвать руку, но он держал крепко, не причиняя боли. Почувствовал, как она снова напряглась, услышав это. Он чуть наклонил голову, касаясь щекой ее волос. — Я знаю, что тебе страшно. Знаю, что невыносимо. И я не буду врать и говорить, что все наладится. Но если у тебя нет сил... — сделал паузу, подбирая слова. — Если у тебя нет сил справляться с этим... тогда позволь мне. Дай мне быть твоей силой. Пока твоя не вернется. И впервые за долгие недели ледяное одиночество внутри Арчи дало трещину. Сквозь нее пробился крошечный, едва теплящийся лучик человеческого тепла.

Октябрь 844 года

_______________

Холодный осенний воздух кусал за щеки и выдыхаемый пар клубился густой дымкой. Арчи, прислонившись к холодной стене штаба, с наслаждением делала последнюю затяжку. Наслаждалась самой медлительностью процесса. Рядом стоял Леви, излучая почти осязаемое раздражение. Руки засунуты в карманы поношенной теплой кофты. Холодный и неодобрительный взгляд был устремлен в пространство. С плаца доносились отрывистые команды, свист тросов и приглушенный гул голосов — шли последние тренировки перед тем, как окончательно переместиться в зимние залы. Рядом стояли три деревянные тележки, доверху наполненные морковью, свеклой и кочанами капусты. — Кури быстрее. Мы должны были уже прийти. Арчи, не поворачивая головы, выдохнула дым. — Если бы ты с маниакальной тщательностью не отбирал каждую несчастную морковку, мы бы уже давно пришли. Тем более нам все равно вон того балбеса ждать. Она кивком указала в сторону плаца, где Томас о чем-то оживленно беседовал с двумя девушками в форме. Его раскованная и уверенная поза словно говорила: «Весь мир — моя сцена». Леви лишь бросил короткий, оценивающий взгляд в их сторону и снова уставился перед собой, будто силой воли пытаясь ускорить время. Вскоре Томас, с сияющими от возбуждения глазами, подошел к ним, доставая портсигар. — Ух... Кажется, сама судьба решила сделать мне незабываемый подарок, — произнес, закуривая и блаженно затягиваясь. — А этот твой «подарок» от куда? Не припомню этих двоих, — Арчи прищурилась, разглядывая удаляющиеся фигуры. — Во-первых, из Гарнизона. Во-вторых, не «подарок», а «подарки», — поправил он, игриво подмигнув. Она на секунду застыла. На лице появилось искреннее, почти неуместное изумление. — Серьезно? Леви лишь бесстрастно хмыкнул, не глядя на них. — Я даже не удивлен. — По-моему, у тебя серьезные намерения на карьеру тут, — снова обратилась к Томасу. — Такой... образ жизни этому только мешает. Я не раз тебе об этом говорила, тупица. — Я не раз тебе говорил, что со всеми я остаюсь в прекрасных отношениях, — ответил, широко улыбаясь. — А ночью мы, так сказать, укрепляем наши узы. — Сомнительный способ расширять круг лояльных людей, — вставил Леви, наконец повернув к ним голову. В глазах читалось не осуждение, а скорее холодное любопытство к этой странной логике. — А что вы хотите? — развел руками Томас. — Я молодой, здоровый, красивый парень, все время балансирующий на грани жизни и смерти. Могу себе позволить! — Молодой, туповатый парень, — уточнила Арчи. — Не боишься какую-нибудь заразу подхватить? — И это она не про детей, — тут же уточнил Леви, заставляя ее фыркнуть. Томас рассмеялся. — Я же не дурак! Предохраняюсь. — Чем? Святым духом? — язвительно поинтересовалась Арчи. — Еще и презервативом, — невозмутимо ответил он. В этом мире удовольствие почти всегда шло рука об руку с риском. Презервативы — редкость. Скорее дорогая привилегия, чем норма. Кто-то доставал их по знакомству, кто-то — на черном рынке. Остальным оставались подручные средства: промасленный шелк или высушенные кишки. По-настоящему безопасным был только целибат. Они наконец докурили, и, сбивая окурки о подошвы сапог, двинулись к зданию кухни. — Ты же знаешь, что это не полная гарантия, — не унималась Арчи. — Полная гарантия от того, чтобы не подхватить детей, только у тебя, — ответил Томас и тут же отскочил на безопасное расстояние от ее замаха. Леви, толкая свою тележку с идеально уложенной морковью, бросил через плечо: — Девушки? — вопрос был обращен к Арчи. Прозвучало с почти неуловимой ноткой любопытства. — Воображаемый секс, — буркнула она в ответ, краснея от холодного ветра и досады. В прихожей вдоль стены стояли огромные тазы, наполненные мутной водой. Помощники из кухонной обслуги уже мыли овощи, отправляя чистые в плетеные корзины. Томас и Леви без лишних слов вывалили содержимое тележек в три свободных таза, подняв облако пыли. Они отряхнули рабочие перчатки, скинули кофты и шарфы и тщательно вымыли руки до локтей в большой раковине с ледяной водой. Надев потертые, но чистые холщовые фартуки, они наконец вошли на кухню. Жар и шум обрушились на них сразу. Плиты кипели, ножи звенели, кто-то выкрикивал указания, кто-то ругался. Пахло дымом, вареными овощами и свежим хлебом. Из-за стола к ним вышел краснолицый повар и вручил Ильзе листы с меню: — Картофельное пюре с кусочками вяленого мяса, салат из моркови, вареной свеклы и капусты, хлеб и компот. Три часа. Часть заготовок уже есть. Выполнять. Ильза моментально распределила задачи, ее голос перекрывал общий шум: — Маттиас — резка мяса. Бенно — закончить чистить картофель и ставить вариться. Милена, Лина, Ирен — резка овощей. Арчи — компот, потом заполнение листа инвентаризации. Леви — заточка ножей и мытье разделочных досок. Томас — поддерживать огонь в печках. Я — на выпечку хлеба. Девушки тут же разошлись по своим зонам. — Так, — рявкнул Маттиас, обращаясь к Бенно. — Тащи ведра с почищенной картошкой. Леви, налей Арчи воды в котлы для компота. Томас, не зевай, дрова нужны, огонь падает! Томас, проходя мимо Арчи, привычным жестом потрепал ее по волосам. Она тут же с раздражением пнула его по голени. — Прекрати, болван! Но Томас, уже отступая к поленнице, лишь рассмеялся, заметив, как она торопливо сглатывает сбежавшую на губы улыбку.

…

Никто не любил дежурства на кухне, но никто и не жаловался. Это было как плохая погода или смерть — часть их мира. Два раза в месяц они погружались в бесконечный круг: встать до рассвета, нарезать, жарить, чистить, мыть, слушать ор повара, а потом мыть снова. День тянулся бесконечно, запахи еды смешивались с потом и моющим средством. От всего этого хотелось выть, но вместо этого — просто отмывали очередную кастрюлю. Час спустя кухня напоминала муравейник. Шум, жара и запах еды. Все слилось в единый гул, от которого гудела голова. В углу, за столами для нарезки, Милена, Ирен и Лина болтали без остановки. Обсуждали планы на ближайший выходной. Бенно сидел на ящике у мешка с картошкой. Он был душой компании — без умолку тараторил, выдумывая абсурдные истории и дурацкие шутки, от которых даже Арчи смеялась. Периодически откладывал в сторону самые причудливо изогнутые очистки, похожие то на птицу, то на удивленную рожу. Лина, закончив с одной партией овощей, подошла к Леви, который затачивал ножи. — Леви, можно, я возьму тот, что поострее? — попросила почти робко. Он молча протянул ей идеально наточенный нож, рукоятью вперед. — Спасибо! — ее лицо озарила искренняя улыбка. — И... спасибо, что вчера прикрыл меня на маневрах. Я чуть не влетела в то дерево. Леви на секунду поднял на нее взгляд. Ему было приятно. Приятно, что его поблагодарили, приятно, что его совет восприняли всерьез. — Ты верно сделала, что увернулась. В следующий раз бери высоту больше. Будет эффективнее. Он по-своему вписался в этот шумный, хаотичный коллектив. Бурчал, злился, драил все до блеска. Но больше не казался чужим. Обращение «идиот, идиотка» с его губ уже не звучало как оскорбление, а стало признаком почти что фамильярности. Даже спорил с Маттиасом реже. На большие столы уже начинали выставлять чаны с готовой едой: картофельное пюре, аккуратно нарезанные кусочки вяленого мяса, миски с ярким салатом. Арчи, вся раскрасневшаяся, наконец оторвалась от котлов с компотом. Подошла к окну, распахнула его настежь и буквально вывалилась на подоконник, спустив ноги на улицу. Вдохнула свежий, осенний воздух и закурила, закрыв глаза. И тут же раздался голос Милены с явным раздражением: — А нельзя ли покурить на улице, если тебе так уж приспичило? Арчи медленно повернула голову. Ее бесило, что ее заслуженную передышку прервали. — У тебя проблемы со зрением? Я отдыхаю. — Ты открыла окно нараспашку, а на улице холодно! На меня прямо дует! — Тут жарко и воняет капустой, — отрезала Арчи, снова отворачиваясь к окну. — У Леви уже глаза на лоб полезли от этого аромата. Леви, стоявший у раковины, лишь фыркнул в подтверждение. Он действительно на дух не переносил запах и вкус капусты. — Мне дует! — уже почти взвизгнула Милена. Арчи резко развернулась — ее взгляд был готов испепелить. — Можешь свалить на другой конец кухни, если боишься заморозить свою изнеженную задницу! Милена уже открыла рот для очередного выпада, и их перепалка грозила перерасти в полноценный скандал. Обе были на взводе, уставшие и раздраженные. И в этот момент на кухню зашел Джо. Все споры тут же смолкли. Он был мрачнее осенней тучи. Его форма была помята, волосы — грязные и всклокоченные, на лице отражалась жуткая усталость. Стоял в дверях, не решаясь сделать шаг, и все присутствующие невольно повернулись к нему. Арчи откашлялась и театрально, чуть громче обычного, повернулась к Леви: — Так, значит, ты говоришь, этот механизм нужно смещать вправо? — ее взгляд красноречиво призывал остальных не пялиться. Бенно тут же встрепенулся. Подошел к Джо, легко и по-дружески похлопал его по плечу, не давая тому погрузиться в пучину собственного состояния еще глубже. — О, а вот и наш художник! Ты тут столько всего пропустил! Он ловко подхватил его под локоть и мягко направил его к тому самому ящику с картошкой. Бенно знал — Джо сейчас нужно простое, монотонное дело, чтобы занять руки и хоть как-то отвлечь от мыслей. Всунул ему в пальцы нож и картофелину, а сам тут же взял другой и устроился рядом. Он показывал Джо те самые смешные очистки, которые специально собирал. — Смотри, этот похож на лошадь без ног! А этот — на начальника штаба, когда он злится! Леви, закончив с досками, подошел к окну, где Арчи, потушив сигарету, просто сидела и смотрела во двор. — Что с Джо? — спросил тише, чтобы не слышали другие. — Он уже который день выглядит... нездорово. А сегодня спал больше двенадцати часов. Я его давно не видел в столовой. — У него такое бывает. Не часто, но бывает. Его как будто выключает. Выпадает на несколько дней, а то и недель. Мы не знаем, что это. Вроде не болен, но... ему просто плохо. Очень плохо. Что-то вроде осенней хандры, только... сильнее. Мы привыкли. Стараемся прикрыть его на тренировках и дежурствах, когда видим, что начинается. Она помолчала, а потом, чтобы разрядить тягостность своих слов, добавила с легкой, циничной, но не злой улыбкой: — Говорит, это вдохновение так приходит. Только какое уж тут вдохновение, когда с кровати встать не можешь. — В Подземке много таких встречал. Люди вроде живые. Но внутри... как будто умирают. Большинство просто сдыхают. Потому что рядом никого нет. Ему повезло. Леви продолжил наблюдать за Бенно и Джо, начал замечать детали. Видел, как у Джо тряслись пальцы, когда тот пытался удержать скользкую картофелину. А Бенно... Бенно не сводил с него глаз. В его обычно глуповатом и веселом взгляде читалось беспокойство. Каждые несколько секунд он бросал взгляд на товарища, словно проверяя, все ли тот еще здесь, с ними. Безостановочно болтал, создавая своим голосом защитный кокон, ограждающий Джо от молчания и любопытных взглядов. Леви заметил еще кое-что: Джо, обычно счищающий кожуру ровной спиралью, теперь срезал вместе с кожурой куски мякоти. Не говоря ни слова, он подошел к ним. Взял еще одну картофелину и свой безупречно заточенный нож. Коротко и сухо пояснил: — Не пили. Ведешь лезвие по дуге. Так. Чуть под другим углом. Он протянул Джо только что заточенный нож, сменив тот, что был в его дрожащей руке. Тот медленно поднял взгляд. Тихо, почти беззвучно, пробормотал: — Спасибо. Потом отвернулся, взял новую картофелину и попробовал повторить движение. Спираль на этот раз получилась чуть ровнее. Это было маленькое, почти незаметное достижение в мире, который для него рушился. А Бенно, наблюдая за этим, на мгновение перестал болтать, и в его глазах мелькнуло облегчение.

…

Дежурство подходило к концу, и отряд был вымотан до предела. Арчи, сраженная мигренью, развалилась на скамейке в столовой. В руке бессильно болталась мокрая тряпка для столов. Целый день в душном помещении выбил ее из колеи окончательно. Виски пульсировали от боли, глаза слезились. Хотелось поскорее выбраться на прохладную улицу. Леви с усилием домучивал последний угол пола. Томас и Маттиас с грохотом расставляли на места тяжелые деревянные скамьи после уборки. На подоконнике сидел Джо с блокнотом и карандашом — привычный ритуал, помогающий ему держаться на плаву. Каждый день он фиксировал пару случайных деталей, чтобы время не сливалось в безликую серую массу. В новом развороте уже были: побитая жестянка, сколотое лезвие ножа, странной формы морковка. Сейчас рисовал муху — мертвую, перекошенную, с крылышками, прижатыми к стеклу. В этой маленькой смерти была своя горькая поэзия. Уставшие девчонки вынесли из кухни подносы с их долгожданным ужином, который они сами и готовили. День был шумный, полный смеха и ругани. Но под вечер никто никогда не оставался один. Кто-то шутил, кто-то молчал, кто-то просто ел. И в этой будничной, разбитой сплоченности было что-то правильное. Что-то, что позволяло жить дальше. Вместе. Как обычно.