Горечь

Намеки в свою сторону я не понимаю. Оказалось, что и свои чувства тоже, пока не ощутила жгучую неприязнь в груди к девушке, которая играла с нами в пляжный волейбол. Она просто была милой и обращалась к тебе с восхищением. Ваша координация на поле заставила меня желать свернуть ей шею прямо здесь. Я ужаснулась сама себе; я никогда раньше не ревновала, по крайней мере, мне так казалось. Но вот ты, вежливо отвечаешь ей, но держишься поодаль, как и всегда. Ты даже просил притворяться твоей девушкой, чтобы избежать нападков поклонниц и поклонников, коих было тьма тьмущая. Тогда меня не смущали восклики обожания в твою сторону. Тогда ты был полностью мой, безоговорочно. Сейчас же здесь все считали тебя моей семьей. Ненавижу обращение к парням, которые одновременно означают и брата, и знакомого, и любовника. Геге. Оппа. Калеб. Как же я воспринимала тебя? Я нахмурилась, и щурясь от солнца, пропустила мяч, ударивший меня по голени. Калеб уже был на одном колене, ощупывая ногу и спрашивая, больно ли мне. Его этот щенячий взгляд у моих ног вызвал у меня резкое отвращение к себе; я не заслуживала его заботы. – Это всего лишь мяч, – Я огрызнулась, тут же пожалев об этом, и мои щеки наверняка залились краской. Хотя после солнца, которое палило с самого утра, это вряд ли было заметно. Моя кожа уже болела от его лучей; и я сказала, что посижу в тени и что-нибудь выпью, чтобы охладиться. Калеб выпрямился, и лишь проводил меня расстроенным взглядом, снова отвернувшись в игре. Меня это задело, словно я бы хотела, чтобы он отнес меня к беседке, сделав вид, что я не могу идти, и показал бы ей… Что показал? Что принадлежит мне? Что я заслуживаю его внимание больше всех? Для всех он скорее мой сводный брат. Мне снова стало мерзко от этого. Я никогда его так не воспринимала. Как парня, конечно, тоже. Но была четкая разница между тем, что значила его забота и как вели себя братья по отношению к сестрам. Шелест листьев не был слышен; как и треск поленьев у мангала; но я чувствовала его запах благодаря ветру, разгоняющему волны на фоне песка. Калеб, возвышающийся среди других, ловко двигался по полю, как на автомате. Годы тренировок и здоровье, которое он взрастил, чтобы быть летчиком истребителя, позволяли ему воспринимать пляжный волейбол и любой такой спорт, как легкое развлечение, которое не требовало от него даже внимания. Он посмотрел в мою сторону, и я качнула стаканчиком с водой в своей руке, наигранно ему ухмыляясь, чтобы показать, что я в порядке. Перед тем, как показательно отпить из стаканчика, я заметила в нем мошку. Ее труп мерно раскачивался на поверхности воды. Выплеснув содержимое в кусты, я выкинула стакан в пакет, подвешенный на выходе деревянной беседки, которую арендовала наша компания для отдыха. Поверхность стола уже не видна за закусками из овощей и бутербродов, но воды нигде не было видно. В сумке-холодильнике среди бутылок пива спряталась 0,3 колы. Хотя бы что-то. Высокие качели поблизости притянули мой взгляд: широкие, увитые лозами и с видом на берег, вода всего в метрах 30. Из минусов только палящее кожу солнце и шум отовсюду. Может, действительно стоит напиться, чтобы происходящее было сносным? От воспоминаний о затуманенной алкоголем голове я поморщилась, и дернула за кольцо банки колы, тут же подумав о Калебе. Смешно, насколько он избаловал меня тем, что он бы уже открыл ее для меня, если бы был рядом. Качели тихо заскрипели от моего веса. Раскаленное от солнца сиденье из дерева неприятно натирало кожу, не скрытую тканью. Ткань шорт прилипла к бедрам, липкость от пота раздражала. Ощущение, что мне здесь не место, что я лишняя и моя неловкая потребность в его внимании заела к черепу изнутри. Он сам меня приучил нуждаться в нем, что в этом не так? «Да буквально все», ответила я себе. Грань между тем, как он заменял мне в детстве старшего брата, опекуна и друга одновременно, была крайне тонкой. Сейчас он оплачивал мою квартиру. Нет ничего странного, что я признаю, что Калеб объективно привлекательный, выше среднего, с толпой фанаток и фанатов, гениальный студент, адреналиновый придурок, обаятельный атлет. То есть, я не фригидна, но и никогда не пересекала черту о нем в таком ключе. Почему же в горле стоит ком от мыслей, что у него все равно когда-нибудь будет девушка, и он перестанет быть моим? Наверное это потому, что я потеряю все привилегии заботы и дружбы, и мы уже не сможем так расслабленно общаться. Послышался женский смех, и я подняла голову, замечая Калеба. Он шел с ней в мою сторону; к беседке. Наши взгляды пересеклись, но меня больше интересовало, с каким обожанием эта девушка смотрела на то, что принадлежало мне. На Калеба. Что-то внутри меня застыло от мыслей, что я хочу, чтобы она исчезла. Поймав босыми ступнями сланцы на полу, я вернулась к беседке. Мудро ли напиваться? Нет. Наплевать ли мне на это? Да. Я отвожу взгляд, избегая его покровительства, и наливаю себе водки с томатным соком. Почти кровавая мэри. Калеб рядом. Он наливает в пластиковый прозрачный стакан что-то темное и пенистое, и оно оказывается у меня в руке. Я поднимаю взгляд на него — из-за разницы в росте он всегда нависает надо мной. Переросток. Я смотрю на стаканчик с водкой, который он легко выхватил из моих рук и выплеснул в кусты. — Ты охуел?, — мне остается возразить, наблюдая за ним. Тон моего голоса разнится с грубыми словами. Я просто не знаю, что еще и сказать. Мне противно от себя и того, как меня смущает его близость. Хватит пялиться, думаю я, и тянусь за кепкой в углу беседки, натягивая ее ему на голову, лишь его оскал остается виден, пока я отпиваю из стаканчика, который он мне подсунул. — Мы разве брали квас? — спрашиваю я, когда Калеб настраивает колонку. — Не знаю о чем ты, вроде бы брали только темное пиво, — говорит он, но ухмылка до ушей выдает его. Он совершенно не умеет врать. Кто в своем уме не сможет отличить квас от хмельного бутылочного пива? Обычно говорливая и любящая с ним спорить, сейчас я молча смотрю вниз на пенные пузырьки на дне своего стаканчика. —Все собираются жарить шашлык, а я хочу охладиться. Говорит он, поправляя кепку на голове, аккуратно стягивая майку, чтобы не потерять головной убор. Я отворачиваюсь, когда он стягивает длинные шорты, оставшись в прилегающих к телу плавках. У него красивое тело, и если бы я чаще его видела, оно стало бы для меня привычным. Он слишком редко приезжает домой, когда учится в академии. Он стал шире в плечах, да и нарастил мышечную массу. Да, теперь это заметнее, думаю я, также стягивая лишнюю одежду, и направляюсь к кромке воды под палящим солнцем. Когда лишь его широкая спина остается доступной взгляду, я боюсь, что он теперь недосягаем. Уплывет вдаль, где я не смогу его догнать или коснуться. Но он совсем не ныряет — ведь кепка еще на его голове, и он не хочет ее намочить. Мы плаваем не одни, и играем в мяч — вялое водное поло, мяч вечно сносит ветром, прицелиться тяжело. Нас достаточно много, чтобы придумать новое развлечение: прыгать в воду с чужих плеч. Естественно, легче прыгать со знакомых плеч, но нагружать Калеба… Не знаю. Я сомневаюсь, но выпившая компания самостоятельно выстраивается в очередь, некоторые разбиваются по парам, хаотично прыгая. Я даю совет, что стоило бы еще и резко подняться с приседа, чтобы человек на твоих плечах взлетел повыше. Несколько раз моя нога соскальзывала с его плеч, когда я пыталась забраться к нему на плечи и лишь слегка принимая помощь его рук. После прыжка вода шлепает и накрывает меня с головой, и я кашляю, потому что она везде — в ушах, рту и носу. Самое страшное, что я не понимаю, где поверхность, чтобы к ней всплыть. Меня вытягивают из воды. В его глазах паника, волосы намокли, а все, что я могу сказать после того, как откашляюсь, это спросить, где его кепка Он держит меня, как тряпичную куклу над водой, и я все еще не чувствую ногами воду. Мне вытирают нос и лицо, когда я кашляю. Это слишком неловко, и я отмахиваюсь от его рук. — Да отпусти ты меня уже, — говорю я с раздражением, я опускаю лицо вниз и понимаю, что стою ногами на дне. И на меня поворачиваются головы, когда я так резко отталкиваю его. Я избегаю близости, отступая и отплывая подальше, чтобы он не мог дотянуться до меня рукой. — Мне больше не нужна твоя помощь, все в порядке. Я не замечаю, как он хмурится, ведь сама щурюсь от палящего солнца. Его лицо на момент тускнеет безнадежностью и болью, и он привычно улыбается губами, потому что вокруг много людей и все могут понять его действия неправильно. Я спокойно улыбаюсь, и провоцирую ее снова прыгнуть, если она не боится. Никто не должен видеть в ней слабую. Никаких уязвимостей ни в ней, ни в нашей связи. Просто глотнула воды, просто тревожился, так как это была моя вина. Так они должны подумать. Я знаю, как бы на нее смотрели. Я знаю, что за спиной шепчутся о моем комплексе «сестрички» и шутят про сводного братика. Чертовы порнозависимые ненавистники женщин. Я бы хотел чувствовать, как навсегда прерывается дыхание каждого из них под моими ладонями. В этот раз я держу ее за лодыжки плотнее, когда она стоит на моих плечах. Я такой жалкий. Ее белые пляжные шорты промокли и липнут к телу. Я боюсь, что во время прыжка топ слетит с нее, хотя он и выглядит надежно — широкие лямки и даже верх груди не видно. Если кто-нибудь и посмеет на нее взглянуть, я исправлю это. У меня высший балл на курсе, и по физической силе я не уступлю. Единственные слабости — это конкуренция с теми, у кого серебряная ложка в заднице или кто слишком глуп, чтобы отступить вовремя. Я сажусь на корточки под водой, чтобы вытолкнуть ее наверх. Но больше всего я ощущаю себя беспомощным, когда думаю, что единственная, кого я не смогу контролировать — это она сама. Упрямая и упертая, всегда берет, что захочет. Если ей будет приятен чужой взгляд, если она захочет, чтобы на нее смотрел какой-нибудь мерзавец, смогу ли я залезть к ней в мысли и изменить это? Я мотаю головой, словно вытряхивая воду из ушей, и улыбаюсь. Она смеется. Я улыбаюсь в ответ.