Водохранилище

Уже позднее, завернувшись в полотенце и сидя в беседке, я понимаю, что продрогла. Из теплого только мясо, а из напитков — остатки сладкой газировки. Я жую куриный шашлык, он на удивление сочный и тает во рту. В беседке мало места, и бедро Калеба почти касается моего. Чтобы не сидеть на мокром, он подложил нам свое полотенце, а с его волос по спине капает влага после озера. Он оживленно болтает о чем-то, а я неспешно уминаю мясо, запивая его газировкой. Странно, как меня не смущает самостоятельное появление мяса в моей пластиковой тарелке, как и появившаяся из ниоткуда фанта. Задумавшись об этом, я совсем затихаю, чувствуя себя маленькой. Хотя рядом с массивным телом рядом неудивительно, думаю я, скептически оглядывая переливающиеся болтуна, который вопросительно выгибает бровь и ухмыляется своим огромным ртом, замечая мой взгляд. Парни и девушки из Летной Академии все, как на подбор – рослые атлетки и атлеты, так что я впервые за долгое время не чувствую себя высокой. Хотя я уже привыкла к тому, что единственный парень в моей жизни выше меня на почти что голову. Единственный ли? У меня были и друзья мужского пола, но я воспринимаю их иначе, чем Калеба. Он отличается от них, как небо и земля. Теплый, успокаивающий, яркий. Надежный. Хоть я и придирчива к людям и легко прощаюсь с теми, кто плох в дружбе, поэтому легко отсекаю неприятных мне людей. Тогда что именно отличает его от других и почему думая о парнях, я подумала только о нем. Когда я хмурюсь, он мягко тыкает мне в лоб и спрашивает, в порядке ли я. После нескольких повторений цикла: поесть, поплавать и замерзнуть, солнце клонится к закату. В какой-то момент я даже танцую в беседке под музыку со знакомой, с которой мне комфортно. Непринужденно и лениво. С ней же мы пробираемся в наш домик поблизости, потому что брезгуем туалетами на улице. Ходить по полу в тапках, заляпанных песком, когда по телу стекает оставшаяся после купания вода, немного неловко. Мы приехали налегке на машинах, поэтому я еще даже не выбирала комнату, если мы захотим остаться с ночевой. Бронь можно продлить дольше, чем на сутки, и судя по тому, как сильно налегают на алкоголь некоторые из компании, комнаты будут занимать по несколько человек, раз вряд ли смогут уехать обратно. Пока что из всей компании, судя по ощущениям, алкогольный целибат держу только я, и то, не по своей воле. И Калеб. Он никогда не пьет, – замечает его сокурсница, и я морщусь, – Он и напитки от других не принимает, как и еду. Она права. Мне душно среди этих людей, и я чувствую себя здесь лишней. Они даже знают Калеба лучше, чем я его, так что и с ним я осознанно избегаю пересекаться. Они ведь теперь проводят с ним больше времени, чем я – мне остаются лишь томиться в ожидании его редких визитов или звонков. Мне тошно от себя и противно до тяжести в груди от осознания, что мне остается только ждать и я жду этих редких возможностей прикоснуться к чему-то, что ускользает из моих рук. Уже ускользнуло, и эта поездка лишь напоминание. Он мне чужой среди этих людей, и я как маленькая обуза, которая не вписывается в общую картину, которую он позвал с собой из жалости, потому что мы давно не виделись и ему не хочется обижать младшую сводную сестренку. Я ухожу бродить на задний двор в одиночестве, и натыкаюсь там на лягушку среди кустов. Здесь я и сяду в тишине и одиночестве на узкую лавочку из неотесанного куска дерева и двух пеньков. – Ты мокрый, – говорю я с упреком, когда Калеб плюхается рядом, и облокачивается о меня, как о спинку сиденья. Я наклоняюсь слегка вперед под его весом. Он трясет головой, как собака, и я закрываюсь от капель, брызгающих мне на шею и в лицо. – Да блять, Калеб, – восклицаю я, и весомо шлепаю его по плечу, отталкивая от себя. Его ноги автоматически отпружинивают с его стороны лавочки, чтобы удержаться, и он тут же поворачивается, потому что теперь я перестаю чувствовать сиденье под задницей, вытолкнутая им по инерции. Я моргаю, чувствуя мягкий удар об землю затылком, видя лишь расширенные глаза Калеба надо мной и жесткую хватку его ладони меж лопатками. Жетон с его цепочки бьет по моему подбородку, скользя мне на шею, и я кашляю, возвращая к себе ощущение окружающего мира. Он так близко, что я могу рассмотреть россыпь веснушек и тень от его ресниц на веках. Даже янтарные вкрапления на темной радужке. – Извини, – доносится не его голосом из вечно обветренных губ. Я неловко отвожу руки от его торса, которые автоматически хотели схватиться за него во время падения. Я отворачиваю лицо, замечая его сжатый кулак и предплечье на песке рядом с моей головой. Конечно, я оправданно злюсь на него и обвиняю его в своем падении. Вся моя одежда сзади и голова в песке. Это мелочи, и его опущенная от стыда голова и понурый вид жалкого щенка заставляет меня смягчиться. – Ты обгорел, – в конце обвинений добавляю я, смахивая с его плеча близ шеи неизвестно как попавший туда листик. Колени его в царапинах, потому что он бездумно упал на них, чтобы успеть меня схватить при падении. Попутно он еще несколько раз за вечер спрашивает, болит ли или кружится у меня голова. И я чувствую, как он оглядывает меня на наличие других увечий, как его взгляд скользит по мне. Он тут же бросился меня осматривать, как только мы поднялись на ноги, и я даже не отказалась от его руки, хотя и насупилась на него. Калеб незаметно вынуждает меня остаться с ночевкой в домике, мотивируя тем, что здесь можно принять душ, а ему нельзя за руль, потому что я заставила его выпить спиртное. На мои справедливые возражения о краже он лишь ехидно ухмыляется и берет мой рюкзак с пола домика, закидывая его на плечо, и поднимается по лестнице на второй этаж, в жилые комнаты. Я вздыхаю и иду следом. Калеб утверждает, что все комнаты уже заняты, так что либо оставаться вдвоем в одной, либо подселяться к кому-то. Оправдывает он это тем, что и не планировал, что мы останемся (как будто решает за нас двоих), и что “если бы я не упала”, и я парирую “если бы ты меня не столкнул”; то он бы уже вез меня домой. – Ну, что поделать, заселимся с Гидеоном, – но я уже спешу проверять единственную свободную комнату в конце коридора, у которой настежь открыта дверь. Меня даже разочаровывают две односпальные кровати, и я хмурюсь перед тем, как начать сдвигать одну к другой. Лицо Калеба, послушно пришедшего за мной на шум, надо было видеть. Он аккуратно кладет мой рюкзак на тумбочку, и встает рядом, полностью беря вес кровати на себя, двигая ее, как пушинку. – Все, теперь готово. Почти как в детстве. Я пока в душ, и я проголодалась. – Я уже копаюсь в рюкзаке, вытаскивая свежую одежду и белье. – Как думаешь, стоит забрать полотенце с улицы? Оно там на беседке уже высохнуть должно. Интересно, о, – я уже говорю из маленькой общей на этаж ванной комнаты, в которой стоят лишь кабинки с унитазами и раковины, – это пиздец. А как тут срать? Зря мы остались, Калеб. А где душ? Придется развесить купальник прямо в комнате. Ты не против? – я наконец оглядываюсь на Калеба, который следует за мной, и на его плече висит его рюкзак. Я хмурюсь и спрашиваю, почему он не оставил его в нашей комнате. Он хотел меня бросить и спать с Гидеоном. – И оставить меня одну? – Нет, я же рядом. И понимаешь, я же парень, нам нельзя, – он неловко потирает шею, и я прерываю его на полуслове. – Кто сказал? Я зачем кровати сдвигала? Чтобы мы как в детстве вместе спали, – и пока он стоит в замешательстве, я тяну за петельку рюкзака, как за поводок. Калебу ничего не остается, кроме как с довольной миной на все лицо, покориться мне. Душевая комната оставляет желать лучшего. Она из дерева, и это якобы экологично. Экономия расхода воды и аутентичность участка на природе без удобств. На деле это комната из дерева, в ней две душевые, разделенные стенкой. Фиксированная подача воды из квадратной лейки сверху, под которой Калебу будет явно неудобно стоять, и его образ в душе со склоненной головой на секунду опускается мне в низ живота. Небольшая полочка и закрепленные дозаторы с шампунем и гелем для душа выше уровня крана и шланга с лейкой. Когда я возвращаюсь из душа, и одежда липнет к еще влажной коже, Калеб поднимает на меня голову. Он сидит на коленях на полу, и пытается сварганить импровизированный ужин из остатков найденной еды. Он уже где-то нашел веревку, которую подвесил под потолок, как бельевую, и я развешиваю на нее свою мокрую и наспех выстиранную в душевой одежду. Когда я заканчиваю, он протестует против моего предложения есть на свежезаправленной им кровати. Тогда я предлагаю поесть на улице, на том же пирсе. Он недалеко и там есть лавочки. Он соглашается, и после того, как он тоже принимает душ, я уже жду его на месте. Это просто каменная дорожка от берега, возвышающаяся над водой на пару метров. В конце беседка с навесом, по сводам которой подвешены лозы и полупрозрачные ткани. – И ты реально совсем не опьянел? Там было грамм 200 текилы. – Я намного выносливее, чем ты можешь себе представить, малявка. Не недооценивай меня. – То есть у нас в семье есть алкаш? – Я бы не назвал тебя так грубо. Ай, аккуратнее, у меня помидорка из-за тебя упала, – он отмахивается от моих атак, откусив еще порцию бутерброда из слайсов вместо хлеба. Ветер играет с его волосами на фоне звездного неба, а шум волн мягко обволакивает его смех. Это так мирно и спокойно, что мне даже хочется жить. – Калеб, ты когда-нибудь думал себя убить? – спрашиваю отрешенно я, даже не зная, почему. Мой собственный ответ прост и легок, потому что я думала об этом тысячу раз и даже выбрала наилучший способ. – Что? Нет, конечно, – он смеется, но выходит слегка нервно, – Кто же позаботится о тебе и бабуле, если я умру? Ты и дня без меня не протянешь, – он пытается меня дразнить. А я лишь отвечаю, что он, скорее всего, прав. Хотя тут же переключаюсь на обвинения его в том, что раз в неделю – это слишком редко для звонка, пока он учится в Академии. После легкой еды я встаю, потягиваясь. Чувствую какую-то неправильность и тоску, я предлагаю ему авантюру, потому что это был какой-то слишком скучный день – никаких хотя бы водных байков или чего-то подобного. Мы абсолютно одни, и берег накрыла абсолютная темнота, так что я тяну Калеба за собой наощупь, беря его ладонь, потому что боюсь порвать браслет с его запястья. Он недовольно бурчит, но следует за мной, в руке – пакет с остатками нашего мусора после ужина. – Ты еще не накупалась? – с удивлением спрашивает он, как только я отпускаю его руку и стряхиваю с ног сланцы, и снимаю футболку, – Темно же, – предостерегает он, и тут же ставит пакет на песок, чтобы не потерять меня из виду, и входит со мной в воду в одних боксерах. Вода кажется ледяной. Как только мы немного поплаваем в полной тьме, он продолжает настаивать, что я простужусь и в воде меня может что-нибудь укусить или нас поджидают какие-то опасности. В итоге он просто выносит меня на берег, и недовольно бурчит, что теперь моя одежда мокрая, и я заболею. И что надо снова идти в душ, еще и ночью. – Калеб, – игнорирую его я, – Ты когда-нибудь плавал голышом? Все его протесты я парирую с утверждениями, что здесь слишком темно, и мы абсолютно одни. И вообще, если он трусишка, то пусть следит за моими вещами на берегу. Мне нравится, как он неловко открывает и закрывает рот, перед тем, как я отворачиваюсь, снимая топ, а после снимаю трусы так, чтобы не наклоняться раком и не показывать лишнего. И просто иду вперед к воде. – А вдруг там, – Стой! – он негромко зовет меня по имени, оглядываясь, если кто-нибудь его слышал или может их увидеть. А после я слышу за моей спиной всплески воды и разворачиваюсь. Я уже по грудь в воде, и меня не видно, поэтому я не стесняюсь. Но сам факт освобождает. Вода беспрепятственно скользит по телу там, где раньше была скрыта бельем, и это ощущается иначе. – Ты снял трусы? – спрашиваю его, словно прося назвать пароль. – Да, – отвечает он, но слегка смущенно. – Хороший мальчик. Да брось, ты же любишь риск, маленький летчик истребителя не может выдержать простое плавание без одежды? В темноте даже ничего не видно. Его лицо выглядит слегка виноватым, прежде чем он расслабляется и выглядит вновь свободным, рассекая воду широкими шагами, подплывая ко мне ближе. Я расслабляюсь и ныряю головой вперед, но либо вода слишком неглубокая, либо я недостаточно плыву, но я думаю о том, что мой голый зад на момент появляется над водой, пока я плыву баттерфляем. В полной темноте он все равно этого не заметит, да даже если и заметит, это же Калеб. Мы резвимся в воде, расслабленные и беззаботные, довольные своей маленькой шалостью, и идем в душ вместе, разделенные лишь перегородкой. Просто так быстрее. Это не кажется чем-то пошлым, потому что мы вежливо отворачивались и на берегу, натягивая на продрогшие, покрытые мурашками тела белье. Я и вправду ничего не видела из его зоны бикини, так скажем. И я полностью доверяю ему в том же самом. Но уже лежа по другую сторону кровати, я смотрю в потолок и мое лицо горит от мысли, что я была перед ним полностью голой. Я моргаю от осознания собственной смелости и удивления. Вот и доказательство, что совсем не нужен алкоголь, чтобы быть безрассудной и импульсивной. Я поворачиваю голову, и вижу открытые глаза Калеба по другую сторону кровати, который тоже не спит. На улице жарко, окно открыто настежь, и слышно лишь тишину ночи – в домике все спят. Наверное, привыкли к режиму и раннему подъему. – Жизнь стоит, чтобы ее прожить. Она бывает и приятной, – тихо говорит он, как мольбу. – Иногда. С тобой вместе она бывает веселой. Он протягивает мне руку, и я кладу в нее свою. Его огромная лапища она для моей как колыбель. Когда моя рука потеет, я убираю ее и отворачиваюсь. “Слишком жарко”, бурчу я. Сны мне снятся какие-то скомканные и реалистичные. После насыщенного дня мое сознание подкидывает особенно яркую сцену, которую я не могу выкинуть из головы весь день. Это не что-то определенное, но лишь фрагмент моего интимного взаимодействия с каким-то темноволосым парнем, который мне явно приятен. Я смыкаю зубы на нежной коже шеи, тут же втягивая ее между губ, и слышу мягкий звук из его горла. Смутно я чувствую, как он автоматически елозит подо мной, и я прижимаюсь плотнее, чтобы проверить, не показалось ли мне. Я выдыхаю с довольной усмешкой, потому что от его реакции у меня кружится голова. Я повторяю движение, и да, он вновь стонет и его бедра толкаются вверх. Такой милый. Жар его крупного тела подо мной и отсутствие пространства между нами дает мне сил продолжать, точно убеждаясь в том, что его реакция на мои укусы с поцелуями непроизвольна. Я жую завтрак, косясь на Калеба, и думаю, был ли это он во сне. Я катаюсь на водном скутере, и думаю о том, также ли он звучит. Я соглашаюсь поехать с ним, чтобы внезапно ущипнуть его, когда он делает резкий поворот, чтобы меня порадовать, и морщусь, вода вспенивается под скутером, и Калеб спокойно продолжает езду, лишь спрашивает, что это было, называя меня малявкой. Я плохо слышу его голос сквозь урчание мотора и ветер в ушах. Его звук удивления и боли вроде бы непохож на тот, что был во сне. Я не знаю. В обед я задерживаю его, пристально оглядывая его шею вблизи. — Ты чего? — полушепотом говорит он, застыв у входа в беседку, как пойманный нашкодивший щенок. — Ничего, ты обгорел. — Ты говорила уже, я… — Ну так намажься кремом! – взгляд Калеба сузился, и он тут же издевательски потеребил мне макушку на бритой голове, и я отпрянула, тут же оказываясь в плену его мускулистых рук, моя голова зажата в замке его бицепса и предплечья. — Пусти! – Калеб лишь заливисто рассмеялся, потому что я пыталась изо всех сил, уперевшись ногами в пол и толкаясь назад, вылезти,— Задушишь же себя, глупая, – он продолжал смеяться, одной рукой под живот поднимая меня с земли, не давая мне точки опоры. В мини борьбе я вытряхнула ноги из сланцев, и пинала его по бедрам, пытаясь упереться в него вместо земли, и Калеб лишь растерянно перехватил меня, как ребенка, вдоль тела, просунув руку между моих бедер. Как будто я ничего не вешу. От смущения я тут же схватила его промеж бедер, чтобы высвободиться. Несмотря на то, что он вздрогнул, хватку он опустил медленно, чтобы убедиться, что я стою на ногах.