Кровати

Я не могу уснуть, слушая тишину ночи за окном. Прохладно, и ты лежишь напротив на сдвинутых кроватях. Я знаю, что ты лишь притворяешься спящей, но не понимаю, зачем ты это делаешь. Кожа все еще гудит после целого дня на солнце и контакта с водой. Ноги слегка горят с непривычки от ходьбы босиком по гравию и раскаленному песку. Я поворачиваюсь лицом к тебе, чтобы застыть, потому что в темноте комнаты вижу очертания твоего лица. И блеск фиолетовых, темных глаз, которые наблюдают за мной, как пантера из зарослей в джунглях. Я сглатываю и понимаю, что глупо было бы притворяться дальше, но я закрываю глаза, выдыхая воздух, и мое сердце замирает. Поэтому мой затылок и горел, чувствуя твой взгляд. Я закрываю глаза, не в силах больше чувствовать жар на щеках и кончиках ушей. Спустя какое-то время, я несколько раз открываю глаза, чтобы проверить, уснул ли ты. Наконец, ты дышишь тихо и размеренно, а черты твоего лица сгладились до умиротворения. Ты выглядишь таким спокойным. Знакомым мне, как дома. Мое сердце щемит от тоски прежде чем разогнаться в грудной клетке, когда я приподнимаюсь на локте, и как обычно, действую импульсивно, но мои губы останавливаются у твоего лица, не решившись украсть твой поцелуй. Я чувствую твое дыхание на своих губах, и украдкой проверяю, спишь ли ты еще. Ты остаешься неподвижен, и взамен, глотая горькую тоску, я лишь нежно касаюсь губами твоего лба, отстраняясь так же медленно, чтобы не потревожить твой сон. Горячие слезы жгут мне глаза и в груди так туго, что я сжимаю челюсти, заставляя себя погрузиться в сон. Я стою перед дверью, за которой спит Калеб. надеюсь, не спит. хотя если не спит, то что тогда? мое сердце шумит в груди, а ладони вспотели. может, лучше сходить в душ перед этим? вдруг я воняю? от взбалмошных мыслей для чего я собираюсь мыться, я разнервничалась еще сильнее. хватит. сегодня последняя ночь перед тем, как ты уедешь и я еще долго тебя не увижу. ощущение, словно потеряю. ты ускользаешь все сильнее в свою жизнь пилота, далеко от меня и с другими людьми. не со мной. мне страшно, что ты забудешь меня. мне страшно, что перестанешь возвращаться с неба ко мне. в горле стоит ком, но я хочу сделать это не из страха. я просто… не знаю, что я хочу сделать. как только мы вернулись из поездки, мы провели вечер, просто отдыхая с дороги, и слишком быстро наступила ночь. я ворочалась в кровати, и так и не смогла уснуть. я вздрагиваю, когда слышу, как ты тихо зовешь меня через дверь по имени. - ты там? но у меня нет времени сбежать или ответить, я и не могу — не могу ничего сказать от страха, когда дверь открывается, так медленно, что я слышу учащенный стук своего сердца. наверное, открывается с нормальной скоростью. - тоже не можешь уснуть? он мягко улыбается, слегка обрамленный тусклым светом из окна своей комнаты. такие мягкие волосы, мягкие черты лица. мой Калеб, и мои мысли тают. я забыла, где я. — я слышал твои шаги. подумал, что показалось. я прочищаю горло, пытаясь выдавить из себя смущение и ответить. что-то невнятно бормочу, потупив взгляд наконец от твоего лица. наверняка слишком мечтательно пялилась, и ты заметил. хотя тут достаточно темно. - я зайду? - насупившись, ступаю вперед я, сделав невозмутимый вид. только вперед. хочешь - бери. и ты послушно отступаешь с прохода, пропуская меня в свою комнату. блять, а что дальше? кровать слишком огромная. слишком цепляет мой взгляд, и щеки горят. я пялюсь в пол, неловко молча в сумраке в шаге от тебя. твое лицо видно смутно, и это придает мне храбрости посмотреть на него. — я скучаю по тебе, — говорю я, вообще не подумав. У Калеба перехватывает дыхание и расширяются глаза на какое-то мгновение. Его пальцы подрагивают, но он оставляет ладони на месте, заставляя себя невинно улыбнуться, по-мальчишески. Словно ты просто его младшая сестренка. — Глупая, я же тут. Как по мне… — Ты обещал мне, что не заведешь девушку, — прерываю его, меня бесит его глупая рожа, словно он смеется надо мной. — Да, — отвечает он сухо, — Это тут причем, что с тобой… — Фу! — говорю я, как собаке, откидывая протянутую ко мне ладонь, — ты сейчас начнешь сладко говорить и переводить тему. Я… Я пришла… — начинаю, но краснею, не зная, как продолжить. Смотрю на его лицо и хмурюсь. Глупый Калеб. И просто шагаю вперед, толкаясь ему в грудь, сжимая его в руках. Дышу так, словно никакого другого и не надо. Только с его теплом и запахом. Расслабляюсь, когда его руки почти невесомо касаются меня в ответ, невинно держа за плечи. Злит, но хотя бы так. Я поднимаю голову к нему, и застываю с полуоткрытым ртом от неловкости, когда вижу его мягкое, щенячье выражение лица. Как будто ему стыдно. Решаю атаковать первой. — Калеб, ты когда-нибудь дрочил? Было бы круто замерить, как сильна степень охуевания на его лице. Я хихикаю про себя, но сдерживаюсь, чтобы сделать ситуацию сочнее. Я от души посмеюсь чуть позже. — Ты говорил, что я могу спросить у тебя что угодно. Так вот. Трогать себя — это же нормально. Парни часто этим занимаются. И ты тоже можешь. Так вот, — я запинаюсь, не зная, что вообще мелю и куда это продолжать, потому что почти не выдала вопрос от ревности «дрочит ли он на девушек из академии, которые были с нами на отдыхе». «Лучше бы на меня,» думаю я и моргаю от своих же мыслей. Что? — Не то, чтобы только парни. Девушки тоже. Ты знал, что клитор создан только для удовольствия? Грех не пользоваться таким подарком судьбы, вот и я так думаю. В жизни вообще мало удовольствия, так что наяривать — нормально. По крайней мере, я так себя успокаиваю. Я быстро наваливаю что-то еще, пока у Калеба ожесточается линия челюсти и он стоит, замерев. — И вообще, оргазм у женщины бывает только клиторальный. А вот у мужчин клитор в заднице. Ты когда-нибудь пробовал? То есть, вообще засовывать что-то внутрь женщины — это нормально, хотя ощущение странные. Как будто кишки трогаешь. И вообще странно все это. Но приятно, но не всем. У меня просто ножки клитора близко, но я думаю… Я затихаю, заметив его изменившийся взгляд. Мы говорили об анатомии и раньше, и вообще болтали обо всем. Но сейчас… Взгляде его не предвещает ничего хорошего, и я его слишком хорошо знаю, спинным мозгом чувствую, что перешла черту и буду наказана за провинность, как в детстве. Хотя и без страха, потому что Калеб никогда не мог противостоять мне и всегда был мягок, даже если я была невыносима. Хотя я милый пирожочек, а правила созданы, чтобы их нарушать. Но Калеб просто отстраняется, и мне обидно, что он убирает мои руки от себя и разворачивается к двери. Я чувствую наворачивающиеся слезы. — Иди к себе. Уже давно пора спать, — говорит он бесцветным голосом, как будто ничего не было. Я ощущаю себя безумно глупой за свою тираду и за то, что пришла. Ком стоит в горле. Когда его ладонь тянется к дверной ручке, я прижимаюсь к нему со спины. — Не бросай меня, — он смотрит на меня из-за плеча, и я поднимаю лицо, — Помнишь, ты обещал всегда возвращаться? — Я… — его голос звучит сломленным, и на секунду в его лице виднеется боль. Калеб слегка поворачивается, обнимая меня и удерживая мое лицо, всматривается в него. — У тебя жар. Ты, наверное, простудилась. Я отталкиваю его ладони, отпихивая его от себя. — Нет, прекрати. Обещай мне. Пожалуйста, Калеб. — Я не оставлю тебя. Я возвращаюсь домой каждые выходные, а ты тоже постоянно на работе. Быть охотницей отнимает у тебя слишком много времени, да? — Он улыбается, вновь поднимая руку к моему лицу. — Нет, ты же знаешь, что я не об этом, — я снова отмахиваюсь, и чувствую себя уже безумно глупо. Но я не поверну назад, — Не веди себя, как придурок. И твои «выходные» стали все реже. Раньше — раз в неделю, теперь — раз в месяц. Как будто ты избегаешь меня. — Хорошо, не буду. Но я же забочусь о тебе, верно? А тебе сейчас нужен сон. И Калеб продолжает что-то говорить, увиливая от темы, и его мерный голос укачивает меня, но все, что я чувствую — усталую злость, и иду на поводу. Но все равно хлопаю дверью напоследок. он ничего не делает без моей инициативы. такой сдержанный. но я совру, если скажу, что мне не нравится его мягкость. он всегда полон идей и планов, и так внимателен к каждой мелочи. я даже не успеваю подумать или мое тело почувствовать, что ему что-то надо — и вот он уже предоставляет мне это на блюдечке с голубой каемочкой. он никогда не давит и ни к чему меня не принуждает. я понимаю, что он осознает свою физическую силу и потому так нежен. да и эвол его тоже придает ему уверенности в полном контроле над ситуацией, так что он всегда медлителен и состоит в роли исполнителя. думаю, его слегка пугают его желания и то, что он перестает себя контролировать и расслабляется рядом со мной. потому что это слишком опасно — его ведь ничего не остановит от того, чтобы навредить мне, пусть даже неосознанно и вот тогда случается одно из столкновений: когда я не получаю желаемого мы спорим над идиотской темой. я говорю, что у меня есть фантазии о чем-то погрубее. да, я порнозависима и да, я пытаюсь от этого избавиться. но фантазии же есть. почему бы ему хотя бы не попробовать сделать это со мной? он наотрез отказывается, и мы даже ссоримся всерьез. он откровенно говорит. — Человек, который тебя любит, не захочет тебя унижать и делать тебе больно. Даже если у тебя и есть такие наклонности, мы можем проработать их вместе. В моей голове тоже полно… нехороших вещей, хотя я и не смотрел порно. Не пристрастился. А после того, как ты посвятила меня в тему — ну, вся эта ненависть к женщинам… Не хочу. Кто в своем уме будет практиковать такое? Это же воплощение мерзости. Никому от этого лучше не станет. Я буду стыдиться и винить себя после. Стоит ли этого сиюминутного удовольствия? Ни капли. Я слишком тебя люблю, чтобы идти на поводу у этой твоей слабости. Если бы ты предложила мне поджечь тебе ложку с героином или оплодотворить — я бы отреагировал также. Вредить кому-то, кого любишь не во имя ее блага, — Калеб фыркает. Уезжать, оставляя родной дом — это мука. жить без тебя — это испытание. видеть тебя так редко… я начинаю забывать, зачем вообще я это затеял. я должен хорошо зарабатывать, чтобы быть в силах позаботиться о тех, с кем вижусь так редко… разве это имеет смысл? хотя с другой стороны, временами это приятно. ощущение полета. свобода и жизнь в моменте. Ты как-то сказала, что моя “покладистость” исходит из осознания, что я и вправду сильнее. Что я выбираю дать тебе бразды правления и руководить, чтобы тебе было комфортно. Но это все еще мой выбор – подчиняться, ведь я в любой момент могу обернуть этот перегиб власти в свою пользу. Если почувствую, что тебе это понравится. Вот и вся разница в том, что можно сказать хорошего обо мне, даже учитывая, насколько я извращенный садист. В моей голове столько ужасных вещей, которые я могу с тобой сделать. И они меня настораживают, но я больше не отвергаю и не борюсь с ними, как было раньше. Я не хочу делать тебе неприятно, я не хочу тебя унижать или пугать. Я просто себя контролирую. Что если тебе и вправду было бы лучше, укрой я тебя от мира где-нибудь в месте, где безопасно? Я буду тебя радовать. Заботиться, как раньше. Чем я старше, тем меньше у меня времени следить за каждым твоим шагом и оберегать от опасности вокруг. Я не могу тебя защитить или помочь. Это разрывает мне сердце. Да, ты была бы против. Да, мне пришлось бы… Картина тебя с тонким браслетом на ноге, цепочка от которого не дает тебе уйти – это ужасно. Я ужасен. Я улыбаюсь сам себе, хотя это скорее походит на оскал. Но я бы был уверен. В конечном счете, тебе бы это пошло на пользу. С большими потерями, конечно. Ведь тебе лишь станет хуже, если ты будешь прикована… Нет… Не сможешь покидать убежище. Дом. Только 4 стены. Да, это не будет по твоей воле – я буду решать за тебя, сниму ответственность, наслаждаться тем, что ты ешь прекрасную пищу, что ты любима и тебе ничего не угрожает. Кроме меня самого. Я нервно смеюсь, и глаза слегка слезятся. Я ненавижу себя за это. Едкая мысль, что будь у тебя травма ноги, которая бы оставила тебя нуждающейся в помощи… Добровольно. Что ты бы жила хотя бы у меня в квартире постоянно, где я могу просматривать всю местность и тут же прийти на помощь. Сделать хоть что-то. Ох, как бы я был рад. И стыдился одновременно. Но это была бы вынужденная ситуация, верно? Не по моей вине. Ты бы не ненавидела меня. Но я не хочу видеть тебя страдающей от болей, страдающей от невозможности выйти на улицу без моей помощи, чахнущей здесь… Ты бы возненавидела себя и наш дом, который я бы, сколько ни старайся, не смог бы сделать для тебя уютным. Золотой клеткой для птицы, не иначе. Со временем ты бы перестала петь, ты без этого не можешь. Даже кошкам нужно что-то новое. Нужны игрушки, среда для игр, свежий воздух, общение с другими, прогулки. Почему меня одного недостаточно? Как в детстве. Тогда было так легко. Я был ужасен и не ценил то время. Но ты так цеплялась за меня. Нуждалась. Я был тебе нужен. Закрывал все твои потребности. Я не ценил и шлялся, тратя время на других. Зачем? Сейчас мне никто не нужен. Только ты. Как и всегда, впрочем. Почему тебе не хватает того же? Я вздыхаю, откинувшись в кресле. Вокруг холод и пространство мостика, за стеклом кругом – мерное жужжание машин, которое почти стало привычной тишиной. Внизу на палубе мерно работают люди в такой же однотипной форме за экранами. Ничего интересного или живого. Для меня они – просто часть машины, которая доставляет меня в небо. Которая дает мне способ достичь цели. Но какой цели? Я увожу взгляд в потолок, вздыхая. Меня не видят отсюда, и здесь я могу расслабиться. Хотя бы слегка. Я все еще помню тепло и твой запах. Я ухмыляюсь тому, какой я жалкий. Пальцы уже нащупывают сквозь ткань нательной водолазки цепочку, палец уже поддевает ее, чтобы вытащить, но я прерываюсь, лицо опадает от звуков коммуникатора. Я вернусь к тебе, как и всегда. Теперь ты моя, и я честен с собой. Я рассказываю тебе все, даже вот потаенные вещи. Почти все. Настанет день, когда я не буду нести груз недоговоренности о том, почему все так. Почему я здесь, на этом корабле, далеко в глубоком космосе, где нет тебя. Мне горько, что есть вещи, которые тебе я не могу рассказать. Но с тобой, с тобой я смогу все. Стало намного легче. Все будет хорошо. Не только у меня. Я отпускаю желание потрогать твой подарок на своей шее. Я лучше вернусь домой и коснусь тебя, ведь я знаю, что наша связь не даст мне упасть. И что ты слушаешь, когда я говорю. А я подчиняюсь тебе, потому что ты остаешься рядом. Я выдыхаю, открывая глаза, в которых не остается следа от того, что у меня на уме, и принимаю вызов помощника Смита.