Поездка

Я хмурюсь, и прежде чем подумать, нахожу способ скрыть смущение чем-то обыденным. — Руку. — А? — до того, как понять, что он услышал, он тут же протягивает ладонь в мою сторону, слегка удивленно косясь на нее. Словно сам не ожидал предательства от своего тела. Я тут же беру твою ладонь в заложницы, и подношу ко рту, вгрызаясь в нее. Калеб слегка дергается и из открытых губ выходит сдавленный звук. Обычно от неожиданности ты бы уже начал вырываться со смехом. А сейчас ты просто смотришь на меня выпученными глазами, хотя на твоей коже краснеют следы от моих зубов — это должно быть больно. Я моргаю, переводя взгляд от твоей руки к лицу, не понимая, в чем причина. — Твое белье, наверное, уже высохло. Я выгибаю бровь и неловко отпускаю твою руку, смотря вниз. Какое, блин, белье? Я в шортах и футболке. Из-за груди я не вижу ничего, кроме пальцев босых ног, и ищу взглядом сланцы поблизости на песке. После душа Калеб забрал нашу пляжную одежду и постирал, развесив в комнате. А я совсем забыла о мокром пакете с моей одеждой и тем самым бельем, который оставила на ручке двери нашей комнаты и сбежала вниз в поисках еды. И так и пошла на улицу в одежде для сна, единственно чистой и сухой из всего гардероба. — Ты какой-то странный, — говорю я. И он привычно мне улыбается, выдавливая эту противную маску нормальности. С возрастом она стала все более чужой и правдоподобной. Но не для меня. Меня от нее передергивает. Если честно, мне даже бывает страшно от того, насколько незнакомым ты становишься с таким лицом. Так что щипаю тебя за щеку, а потом за нос. И тяну за ухо. — За что, малявка, я тебе не тесто, — бурчит он, и тут я замечаю, что у него краснеет кожа лица. На обгоревшую местами кожу я как-то не обращаю внимание, потому что ты пренебрегаешь СПФками, предпочитая гундеть о том, чтобы ими пользовалась я, забывая о себе или слишком торопясь для этого. — Какое тесто, — отвечаю я в недоумении, продолжая нападение щипками уже ниже, к шее. Калеб дергается так, что одна его нога подпрыгивает, и он тут же отводит мою руку от себя за запястье. На его шее расцветают красные точки лопнувших капилляров в форме неправильных эллипсов. Я застываю на месте, вытаращив глаза на Калеба. Я должна бы думать, что сделала ему больно, но я думаю только о том, какая должно быть, у него чувствительная шея. — Извини, — сухо говорю я, хотя мне ничуть не жаль. Я даже забываю дышать, потому что твоя кожа на шее выглядит такой аппетитной и нежной, что мне хочется вгрызться в это подобие шелка от челюсти до плеча. И я прикрываю глаза, поднимаясь на носочках, притягивая тебя ближе за затылок, запирая твое адамово яблоко между своих челюстей. Пока до меня не доходит, что ты звучал также, как в моем сне. И я тут же отстраняюсь, и кусаю уже плечо, чтобы сделать больно и ухмыльнуться, как будто я под контролем и все это было шуткой. А чем же еще это могло быть? У тебя такие печальные глаза, что мне сначала не верится. Пока твоя ладонь не накрывает мне глаза, и я опять оказываюсь в захвате. Сначала я думаю, что ты меня закинешь на плечо вверх задницей без труселей на свое плечо, и тут же дергаюсь, как будто это мой последний день. Хотя я знаю, что ты бы так не унизил меня намеренно, но вдруг ты даже и не заметил такого нюанса? — Ну все, мелочь, ты сама напросилась, — и я больше не чувствую земли под ногами, хотя и пытаюсь отбиться. И как только я могу осмотреться, потому что твоя ладонь уходит с должности моих шор, я чувствую, как ты слегка подкидываешь меня вверх, плавно поднимая меня на свое плечо. Я так высоко сижу и мне не за что держаться, что я напрягаюсь целиком, вцепляясь в твое противоположное плечо и пытаясь пятками и икрами найти точку сцепления с твоим торсом. Я безотчетно выкрикиваю твое имя, как загнанный в угол зверек, потому что я полностью завишу от твоей руки на мне, плотно удерживающей меня на твоем плече. Я пригинаюсь и чувствую, что жизнь покидает меня. Сидеть на твоей шее вообще другое и безопаснее — но даже так я уже забыла, каково это – быть на такой высоте без опоры по сторонам. Я снова повторяю твое имя, а ты не отвечаешь. Хорошо, что ты не смеешься — я бы тут же расплакалась от страха. Наверное. И тут ты делаешь первый шаг, и сближаешься с ролью унитаза в моих глазах. Ведь моя пятая точка прямо на твоем плече, а пальцами я оставляя круги от ногтей на твоей коже, впиваясь, куда могу для удержания баланса. Спустя метров 20 я уже просто расслабленно сижу на твоем плече и оглядываюсь, как разнится взгляд на окружающий мир в зависимости от роста. Вот как выглядит мир для тупых переростков вроде тебя, думаю я. Я уже даже не матерю тебя и не собираюсь откусить тебе голову, просто жду, куда ты меня несешь. Моя резиновая тапочка грустно свисает со ступни, пока вторая ее потерянная пара валяется где-то давно позади. Ты спокойно перебрасываешься словами с окружающими, как будто вес больше полсотни килограмм на одном плече для тебя — пустое место. Я — пустое место. Иногда в мой адрес прилетает лишь пара фраз, и я выдаю тухлые ответы в попытках пошутить или звучать не как заложница или питомец. Не как ребенок, которого носят, куда захотят. — Калеб, ну хватит уже. Сила нытья спасала меня много раз. В этот раз ты упрямо несешь меня к парковке у за нашим домиком, это не очень далеко. Ты ссаживаешь меня, как куклу, с плеча на землю, близ скутера. Скутеры — это убого и скучно, они ведь не выглядят круто и не могут набирать большую скорость. Я неловко стою на одной тапочке на асфальте, нога на ногу, пока ты заводишь чужой скутер взятыми у сокурсниц ключами. Я поднимаю подбородок, чтобы тебе было удобнее застегнуть ремешок нелепого красного шлема, похожего на шар для боулинга свиду, и разочарованно хмурюсь на это подобие мотоцикла. — Садись. Ну. Ты же хотела мороженое, — говоришь ты, поворачивая ко мне голову, сидя за рулем. Я с недоверием кошусь на эту шайтан машину, но переспрашиваю, правда ли мы едем за мороженым. — Я тебя когда-нибудь обманывал? — Я скептически поднимаю бровь, и ты ретируешься. — Я когда-нибудь тебе врал, что куплю тебе что-то, если ты этого хочешь? — Я еще не говорила, что хочу мороженое. — Ты говорила, что тебе жарко. Для меня это одно и то же, — после паузы он добавляет, дергая подбородком вверх, — Ну, скажи. Я вздыхаю и говорю, что хочу мороженое, неловко умещаясь позади тебя на сиденье. Хоть сиденье и относительно удобное, но держаться мне не за что, и я не знаю, куда деть конечности и центр тяжести тела. Я уже сомневаюсь, что этот агрегат нас выдержит и я с него не свалюсь. Ты болтаешь что-то про бездорожье и любовь хозяйки скутера к горным вылазкам, и что она живет поблизости, потому приехала на нем сюда на отдых. Указаний схватиться за тебя ты не даешь, но за неимением иных поручней я неловко прилегаю к твоей спине вплотную, как видела, как делают на мотоциклах те, кто сидят сзади. Ты трогаешься, и сначала мне кажется нелепым мой порыв тебя обнять, потому что мы медленно ползем по выездной дороге из зоны отдыха, ровной и широкой. Тогда я перевожу руки назад, опираясь за себя, не зная за что. И тут ты съезжаешь на тропинку без фонарей, и слабый передний свет освещает выбоины дороги лишь в нескольких метрах впереди, и начинается веселье. Твоя ухмылка просто парит в воздухе, когда я снова вжимаюсь в тебя и в сиденье, подскакивая на каждой кочке, а ты маневрируешь так быстро влево и вправо, избегая огромных ям, что я начинаю думать, что ты видишь будущее. И спокойно прибавляешь скорость. Мне страшно, потому что путь настолько непредсказуемый, темно и я могу чувствовать только твою спину и нестабильную железяку под собой и ногами. Мне кажется, что вот-вот и я вылечу вперед головой от скорости на очередном метре узкой, ломающей ноги любого пешего человека, дороге, окруженной невысокими кустами остролистной зелени. Это страшнее, чем ехать по трассе выше 300, и в какой-то момент даже похоже на ощущение, когда самолет трогается с земли. Я очень хочу тебя мстительно ущипнуть, но делаю это только когда ты останавливаешься на заправке. И идешь в магазинчик. Я встаю с дрожащими ногами на остывший вечерний асфальт, разгиная спину. Мое тело еще гудит, словно мы еще едем. Ты проходишь мимо, кидая мне мороженое, которое я ловлю, но наступаю на обе ноги для баланса, тут же босую ногу отдергиваю от пыли и грязи. С жалостью чувствуя, что делаю грязной внутреннюю поверхность лодыжки, к которой прилипает подошва стопы. Я отказываюсь от твоего тапочка, отбегая, но ты снова меня берешь в охапку, поднимая над землей. И выходишь из своей обуви, ставя меня в нее. Мне так неловко, что я роняю упаковку с мороженым, тут же шлепая тебя по плечу за это. Обратно мы едем какой-то другой дорогой, спокойной. В багажнике лежит мягкая канистра с топливом, как плата за проезд. Наевшись мороженого, мы уезжаем, и я забираю у тебя с плеч рюкзак, но ты просто перекидываешь его на грудь, лямки также на плечах. Я задаюсь вопросом, почему она одолжила тебе свой драндулет, если знала, по каким дорогам придется ехать? Ты отвечаешь, что это хороший и выносливый скутер, а я прерываю, повторяя вопрос. “Дружелюбие”: я перекатываю это слово на языке, высмеивая его, – Это больше смахивает на глупость, – вновь парирую я, даже не вслушиваясь в твой ответ. С ненужным нажимом. Я чувствую, что уже пытаюсь ее задеть, назвав тупой, и мне становится стыдно. – Это взаимовыгода, ты же видела, я и для нее купил, – начинаешь ты, поворачивая ключ в замке, а я снова прерываю тебя мрачным тоном. – У тебя появилось много друзей. – Это плохо? – Спрашиваешь ты и хмуришься. Пытаешь свести к шутке своей обезоруживающей улыбкой лидера-Калеба, популярного парня, хорошего во всем. На меня она не работает. Я чувствую едкую тяжесть в груди, когда отвечаю тебе вслух, что раньше только я была твоей подругой. – Это другое, – сразу выдает Калеб, пальцы сжимаются на руле, – Я бы никогда… Когда ты поворачиваешь голову, я смотрю на тебя, мои глаза слишком близко, и ты смог бы заметить надвигающиеся слезы. Так что я кладу голову на тебя и внезапно осипшим голосом говорю тебе езжать, крепко обхватывая тебя руками. Ты напряжен и не двигаешься. – В социуме не выжить друг без друга и общения, верно? Я поняла, дружелюбие и доброжелательность это важно. Относиться к другим надо так, как хотела бы, чтобы относились ко мне, – я говорю, контролируя темп речи и ее тон, щурясь и натянуто улыбаясь сама себе, чтобы закончить разговор, отвлекая тебя. Ты просто вздыхаешь, но заметно расслабляешься под кольцом моих рук. — Сначала шлем надень. Я хмурюсь от досады, и горловина твоей футболки неприятно трется о кожу. И я оттягиваю этот бесячий кусок ткани, оголяя сочный кусок начала трапециевидной мышцы, вгрызаясь в него зубами. Ты дергаешься, и укус само собой получается глубже, и когда я отстраняюсь, на твоем затылке виднеется четкий отпечаток моих передних зубов. Нижние чуть искривлены — один зуб находит на другой, что делает отметку еще более персональной. Не хуже именной росписи. Да и кто еще мог оставить след в таком укромном месте на твоем теле? Правильно, только я, и довольная улыбка озаряет мое лицо от уха до уха. Я покорно натягиваю шлем и веду себя расслабленно до конца поездки. Мы снова спорим, как только начинаем разговаривать, ведь ветер не шумит в ушах, и драндулет под нами – тоже. Я тут же слезаю и выхожу из твоих сланцев, принуждая тебя их самому носить. Я аргументирую это тем, что мне неудобно в них ходить и вообще они большие. На деле мне стыдно обременять тебя: чтобы ты шел босиком и все видели, что ты пожертвовал свои шлепки мне. Я скрещиваю руки на боках, уже отворачиваясь, чтобы сбежать, потому что я вижу этот блеск недовольства в твоих глазах и морщинке меж бровей. – Отпусти, нет! Нет, только не на плечо! – Я лягаюсь, когда Калеб притягивает меня за запястье, и я перестаю чувствовать землю под ногами, и потому он перехватывает меня под грудью, опуская на землю. Его рука под моим подбородком, заставляя смотреть на него. – Извини, – Его глаза на удивление грустные, как будто ему больно, — Я не думал, что так тебя напугаю, – Я чувствую его дыхание на своем лице и губах, щеки обжигает и я не могу отвести взгляд, остро ощущая твою горячую руку на своей талии и ладонь на челюсти. – Я не боюсь, – Быстро говорю я. Калеб выгибает бровь, тут же фыркая от смеха, почти полностью смягчаясь. Его глаза все еще наблюдают за моим лицом с осторожностью, пока зрачки незаметно двигаются по моему лицу. – Да ну, – Издевательски произносит он, слегка наклоняясь ближе, как бы намекая на мою предыдущую бурную реакцию. – Неприятно не чувствовать контроль и висеть в воздухе. Беспомощность перед кем-то… Даже если это ты, – Оговариваюсь я, отворачиваясь, и наверняка выставляя покрасневшие уши на полный обзор под твоим взглядом, – Тебе не понять, ты же управляешь гравитацией. Ты так легко мною манипулируешь… Всмысле моим телом. В воздухе. По одной твоей силе мысли я… – Калеб обрывает меня, его голос более грубый, а выражение лица переменилось за доли в секунды в эту обнаженную личину вместо публичной маски. – Не понимаю, да? От его голоса я сглатываю слюну, хотя во рту сухо, и дыхание заперто в грудной клетке. Мое сердце стучит в желудке. Только сейчас я четко осознаю, насколько ты нависаешь надо мной и держишь в клетке своих рук. Так близко. Твое лицо заострилось, этот грустный собачий взгляд, но на губах оттенок оскала и горькой усмешки.