II КАРТОЧНЫЙ ДОМ

      — Мужчина, это конечная остановка! Пожалуйста, покиньте вагон, — произносит работница метрополитена, и я медленно открываю слипшиеся глаза. Резкий запах ее духов действует на меня, как нашатырь, заставляя резко вскочить с места.       — Прошу прощения, — отвечаю я, чувствуя себя неловко.       Это уже второй раз за эту неделю. Кажется, новая работа плохо сказывается на моем состоянии — порой приходится не спать целыми сутками, чтобы уложиться в сроки. На улице идет противный грибной дождь, и я поднимаю воротник, переживая простыть. Небо затянуто уродливыми серыми тучами, а люди быстро шагают мимо, шлепая по лужам. Чтобы добраться до работы сухим, мне приходится прятаться под козырьками домов.       Пятнадцать минут быстрого шага — и я уже у пятиэтажного здания. После реставрации оно выглядит великолепно: высокие стреловидные арки и фасад, украшенный сложной каменной резьбой с готическими мотивами. Крыша покрыта черепицей, а карнизы выступают с изяществом.       Зайдя в лифт, я нажимаю на кнопку третьего этажа. Впереди меня ждет восьмичасовой рабочий день, полный суеты и забот.       — О чем задумался? — доносится шепот рядом.       — Да так, — отвечаю я, не отрывая взгляда от доски.       — Ну расскажи! — девушка бросает быстрый взгляд на строгого преподавателя истории искусств. — Только тихо, иначе он снова выгонит нас из кабинета.       Мужчина с редеющими волосами выводит на доске изящные узоры. Его рука движется быстро и уверенно, без намека на ошибку.       — Есть три основных стиля античных колонн: дорический, ионический и коринфский. Запоминайте, этот вопрос обязательно будет на экзамене, — предупреждает он с важным видом.       Я делаю наброски в тетради, но узоры получаются не слишком похожими на шедевры, что изображает преподаватель. Этот предмет был настоящим испытанием для всех: зевоты раздавались чаще обычного. Из окон дул слабый теплый ветер, и казалось, что кожа плавится, словно мороженое на солнце.       — Ты тоже постоянно смотришь, как блестит его лысина? — спрашиваю я у девушки, и смех раздается по аудитории.       — Эрика! Вон из кабинета! — мгновенно оказывается рядом преподаватель.       — Это не я, это Алекс! — оправдывается блондинка, явно смущенная.       — Значит, вышли оба!       Мы поднимаемся с мест с картонными улыбками и направляемся к выходу, чувствуя на себе взгляды однокурсников. В коридоре царит тишина, лишь из открытых аудиторий доносятся голоса старших преподавателей. Я чешу затылок и сажусь на скамейку у окна.       — Ну вот, теперь он точно завалит нас на экзамене, — тяжело вздыхает Эрика. — Зачем ты это сказал?       — Так ты сама спросила, — отвечаю я.       Мы молчим и наблюдаем за молодыми ребятами, занимающимися физкультурой на улице. Я был освобожден от занятий после перелома ноги прошлой осенью; врачи рекомендовали мне полный покой. Как ни странно, но я этому даже радовался: в такую жару можно было и свалиться. Мой взгляд невольно перемещается к сидящей рядом девушке. Прядь волос постоянно падает ей на лицо, и она пытается сдуть ее. Веснушки осыпали ее лицо и грудь, словно одуванчики на лужайке. Голубые глаза рыскают что-то за окном, стремясь зацепиться взглядом. Такая юная, красивая и нежная, она медленно дышала, и я слышал, как бьется ее сердце. Пошел год как я был влюблен в эту девушку, но признаться не хватало смелости, уж слишком мне дороги были наши отношения.       — Представляю, с каким выражением лица сейчас сидит там Адам, — сказала блондинка, поворачиваясь ко мне. — Ещё тридцать минут до конца пары.       — Думаю, он спит с открытыми глазами, — шутливо заметил я.       Мы тихо рассмеялись и снова повернулись к окну. Эрика перевелась к нам на втором курсе из художественного училища, расположенного на другом конце города. Я тоже подавал туда документы, но не прошёл по баллам. До сих пор помню, как на входе стену облицевали яркой плиткой, а само училище веяло дух творчества. Как позже рассказала сама Эрика, она сильно заболела в конце года, завалила семестр, и поэтому было принято решение о переводе в колледж поближе к дому. Она была старше нас на год, хрупкой и со слабым здоровьем — легко простужалась и долго восстанавливалась. Но её природный дар к живописи был настолько силен, что каждое её произведение притягивало взгляды, а на конкурсах она неизменно занимала первые места.       Сначала ребята скептически отнеслись к новой студентке, но уже через месяц все полюбили эту весёлую и мечтательную девушку. Первым обратил на неё внимание Адам — звезда нашего класса. Кудрявый пианист, красавец, любимец преподавателей и, по совместительству, мой лучший друг. А я, в свою очередь, был его полной противоположностью — невысокого роста, бледный, с короткой стрижкой и ничем не примечательный. Мы знали друг друга с детского сада, а наши мамы были знакомы еще задолго до нашего появления на свет. Сколько себя помню, Адам всегда отличался безумной справедливостью, веселым нравом и невероятной дружелюбностью. Он всегда обращал внимание на тех, кто не вписывался в коллектив, протягивая им руку помощи. Наши темпераменты были столь различны, но это не мешало нам оставаться друзьями на протяжении всех этих лет. Так мы и познакомились с Эрикой в холодную зиму второго курса. Я до сих пор помню ее ресницы, покрытые инеем, и замерзшие розовые щеки, а также красный вязаный шарф.       — Алекс, все чертежи готовы? — спросила брюнетка в черной юбке-карандаш, подходя к моему столу.       — Да, они у вас на столе, Виктория, — ответил я, не поднимая взгляда.       — Вот как, — подняла она бровь.       Виктория была моей начальницей, старше меня на три года. Не замужем, без детей, но потрясающе умна и талантлива, пользовалась уважением всех в компании. Всю свою юность она посвятила этой работе и добивалась своей нынешней должности потом и кровью, что не оставило ей времени на личную жизнь. На шее девушки красовался шелковый красный платок явно из дорогого бутика.       — Не хотите выпить по бокалу красного после работы? — наклонилась она ближе ко мне, чтобы коллеги не подслушали наш разговор. Слухи в компании разлетались так быстро, что никто не осмеливался делиться своими скелетами даже в курительных комнатах.       — Почему бы и нет?       Я поднял взгляд и встретился с ее пронизывающими карими глазами. Она улыбнулась и положила ладонь мне на плечо.       — Тогда жду Вас в пять на парковке, — прошептала Виктория, и я кивнул ей в ответ.       До пяти мне предстояло выполнить множество дел и разобраться с принтером, который отказывался работать уже два дня. Стажеры постоянно путались в настройках печати, и это неизменно приводило к последствиям. Руководство не могло уволить студентов на практике, поэтому каждый раз приходилось просить других сотрудников помочь. На этот раз выбор пал на меня — надежного дизайнера-архитектора, работающего в компании всего три месяца.       Я тяжело вздохнул и потер уставшие веки. На прошлой неделе мне пришлось сменить очки: сотни часов за компьютером явно сказались на моем зрении. До восемнадцати лет я имел идеальное зрение, пока не начал чертить проекты в темноте. Это покалывание в глазах преследовало меня, и, когда я впервые его почувствовал, сильно перепугался.       — Мне кажется, я слепну, — устало произнес я, хмурясь. — Нет, я точно слепну.       Адам тяжело вздохнул и пальцами раздвинул мой закрытый правый глаз.       — Опять не спал всю ночь? — недовольно спросил он, жмуря нос. — Ты спишь днем и работаешь ночью, так что, конечно, слепнешь.       Парень встал напротив меня и начал водить глазами вправо и влево, затем по диагонали, пока вдруг не закатил глаза.       — О боже! Не делай этого! — взвизгнула Эрика. — Это просто ужасно!       Мы громко рассмеялись —  на Эрику всегда действовали подобные трюки. Она тряслась от ужастиков, как осенний лист на ветру, и мы часто любили таким образом подшучивать над ней.       — Если серьезно, Алекс, такая нагрузка на глаза очень опасна, — внезапно сказал Адам с серьезным лицом. — Если так пойдёт дальше, через два года тебе придется носить очки.       — Что еще остается делать? У нас уже сегодня просмотр! Нам дали всего неделю на завершение работ, — потянулся я, словно пробуждаясь от сна.       В то время проблемы казались неразрешимыми, в основном курсовые и просмотры. Наш маленький мир жил запахом масла и гуаши, блуждая между миражами оголенной Венеры и сосредоточенным, полным решимости Давидом. Мы существовали от сдачи до сдачи, развивая свои навыки и советуясь с преподавателями. Отмывали работы, переписывали заново, жгли чертежи и чертили их снова. Этот бесконечный цикл прокладывал путь к безупречному исполнению и создавал отдельную вселенную между мазками.       — Он прав, — вздохнула Эрика. — Мне кажется, в этот раз мне не поставят хорошую оценку — я так долго болела.       — Ты единственная, кому почти не делают замечаний, — заметил Адам. — А вот мы с Алексом реально попали.       — Это ты попал, — зыркнул я на приятеля. — У меня все в порядке.       Адама любили все преподаватели, но с живописью у него явно не ладилось: его работы совсем не походили на оригинал, но передавали его взгляд. Даже если Давид выглядел как главный герой низкосортного фильма ужасов, только что увидевший полтергейста.       — Как бы мне ни хотелось утверждать, что ты ошибаешься, — произнес парень, оседая на стул, — но, увы, ты прав.       Мы снова рассмеялись. Эрика внимательно смотрела на Адама, словно собиралась произнести нечто совершенно безумное.       — Если хочешь, я могу провести тебе пару уроков по правильному построению черепа, — произнесла она с неловкой улыбкой.       — Это что, подкат? — Адам вдруг оживился. — Если говорить серьезно, то не стоит, даже занятия с репетитором не помогли.       — Думаю, они просто не смогли найти к тебе подход, — ответила она с легкой насмешкой.       С этого момента, наш жаркий май стал по-настоящему холодным. Казалось, что тот мир, что строили мы втроем начал медленно рассыпаться как карточный домик. В этот момент я сидел напротив них — как тень, затерявшаяся в их мире, словно лишний персонаж в книге, чье присутствие не имело смысла. Я был тем самым призраком, который бродит по страницам, не оставляя следа, пока два главных героя погружались друг в друга, забывая о моем существовании.