Глава 5. Дорога без возврата.

Воздух переменился так резко, будто мир под ними не разрушился, а перевернул страницу. Серый лес Пустоты исчез не взрывом и не вспышкой — он просто выцвел из реальности, оставив после себя короткую слепоту, звон в ушах и ощущение падения, которое закончилось мягким ударом о влажную землю. Эмма Свон открыла глаза не сразу. Сначала пришёл запах. Не пепел, не сера, не мёртвая пыль карманного мира, а мокрая кора, хвоя, прелая листва, холодный ручей где-то неподалёку и терпкая сладость цветов, которых она не знала, но почему-то почти помнила. Потом — звуки: щебет птиц, шелест веток, треск мелких лап в подлеске, далёкий крик хищника. Живой мир. Настоящий. Слишком настоящий после той серой ловушки, где каждая тень умела говорить чужой болью. Она резко приподнялась, ожидая увидеть Безликого, двери страхов, иссохшие деревья и небо без глубины. Вместо этого над головой раскинулась зелёная крона, прорезанная солнечными лучами. Свет падал на лицо тёплыми пятнами, шевелил золотые пряди, цеплялся за кулон на груди. Кристалл больше не горел тревожным белым огнём; внутри него пульсировало мягкое золотистое сияние. Земля под ладонью была тёплой и влажной. Где-то рядом застонал Киллиан Джонс, а чуть дальше Мэри Маргарет Бланшар тихо выдохнула так, словно увидела не лес, а место, которое годами приходило к ней во снах и наконец обрело запах, цвет и плотность. — Все живы? — спросила Эмма, откашлявшись. — Если это вопрос ко мне, — отозвался пират хрипло, — то я предпочёл бы сначала уточнить определение слова «жив». Он лежал на спине в траве, тёмное пальто распахнулось, сабля валялась рядом, серебряный крюк блестел среди папоротника совершенно неуместно и в то же время так естественно, будто всегда принадлежал этому миру. Киллиан сел, поморщился и огляделся. Сарказм на лице брюнета держался мужественно, но в глазах мелькнула осторожность человека, который слишком хорошо знает: леса в сказочных мирах редко бывают просто лесами. Мэри Маргарет стояла у ближайшего дерева. Учительница касалась шершавой коры кончиками пальцев, будто проверяла, не исчезнет ли видение при прикосновении. На её лице медленно проступало узнавание — не мыслью, не логикой, а всем существом. Кардиган был порван, волосы растрёпаны, на щеке темнела царапина, но в эту секунду маленькая школьная учительница из Сторибрука выглядела не потерянной женщиной, а королевой, внезапно вернувшейся на землю, которую у неё отняли. — Это Зачарованный Лес, — прошептала она. Эмма поднялась, стряхивая с куртки траву. — Ты уверена? — Да. — Мэри Маргарет закрыла глаза. — Я не знаю, откуда знаю, но уверена. Этот свет… эти деревья… запах дождя на мху. Я видела это место во снах всю жизнь, только не понимала, что это память. Киллиан поднялся на ноги и подобрал саблю. Потом медленно вдохнул, как моряк, проверяющий ветер перед штормом. — Дом, — произнёс он задумчиво. — Или его очень хорошая копия. Но пахнет как правда. — Шляпа не должна была выпустить нас, — сказала Эмма. — Мы были в Пустоте. Безликий шёл на нас. Потом свет, удар… и теперь мы здесь. Это не похоже на случайность. — В магии редко бывает что-то похожее на случайность, — ответил капитан. — Иногда она врёт. Иногда торгуется. Иногда кусает за горло. Но почти никогда не делает лишних движений. — Утешительно. — Я стараюсь. Мэри Маргарет оторвала ладонь от дерева и повернулась к ним. В её глазах всё ещё дрожали слёзы после видения у двери в Пустоте — того самого видения, где Белоснежка держала младенца, Прекрасный Принц клялся найти дочь в любом мире, а портал забирал ребёнка не как отказ, а как единственный шанс. Между ней и Эммой теперь стояла правда. Не вся, не до конца принятая, ещё слишком болезненная, чтобы назвать её вслух без дрожи. Но правда уже существовала, и невозможно было снова притвориться, что они просто шериф и школьная учительница. — Пустота могла вытолкнуть нас, потому что ты открыла воспоминание, — сказала Мэри Маргарет осторожно. — Когда ты увидела… когда мы увидели тот зал, свет стал сильнее. Безликий отступил. Возможно, его ловушка потеряла власть. — Или кто-то перехватил портал, — добавил Киллиан. Эмма посмотрела на него. — Кто? — Тот, кто знает, как работают шляпы, порталы и чужие долги. В нашем списке неприятных кандидатов мистер Голд занимает почётное первое место. — Он остался в Сторибруке. — Уверен, это не мешает ему портить нам жизнь на расстоянии. Свон провела рукой по лицу. Голова ещё гудела, внутри саднило от того, что Пустота вытащила на свет, но теперь впереди была другая задача. Простая. Жестокая. Вернуться. Генри остался в Сторибруке. Дэвид, Руби, Белль, даже Реджина и Голд — все остались там, где Безликий мог снова прорваться, если ловушка не удержала его окончательно. А она, Спасительница, новая шериф, женщина, которой мальчик доверил всю свою веру, стояла в другом мире без карты, без телефона, без нормального оружия и с магией, которая срабатывала только тогда, когда ей самой становилось страшнее всего. — Нам нужен путь обратно, — сказала Эмма. Киллиан кивнул. — И желательно до того, как этот прекрасный лес докажет, что красота и смертельная опасность здесь ходят вместе. Между деревьями виднелась тропа. Она могла быть звериной, охотничьей или старой королевской дорогой, заросшей травой после двадцати восьми лет без своих хозяев. Мэри Маргарет нахмурилась, рассматривая следы на влажной земле. — Здесь недавно проходили люди. — Хорошие или плохие? — спросила Эмма. — По следам это трудно определить. — В моём опыте люди редко оставляют на земле пометку «злодей». Киллиан наклонился, провёл пальцами по отпечатку сапога и осмотрел сломанную ветку. — Двое, возможно трое. Один хромает. У второго тяжёлый плащ или мешок. Шли быстро, но не бежали. И направлялись туда же, куда, похоже, придётся идти нам. — Ты умеешь читать следы? — спросила Свон. — Пират, дорогуша. Иногда добыча сама не приходит на корабль. — Ужасная формулировка. — Зато честная. Мэри Маргарет посмотрела вглубь леса, и лицо её стало серьёзнее. — Если это действительно Зачарованный Лес, нам нужно найти людей до темноты. Ночь здесь меняет правила. — Как именно? — спросила Эмма. — Не помню. Только ощущение, что лучше узнать это не на себе. — Отлично. Идём. Они двинулись по тропе. Сначала молча. После Пустоты молчание казалось почти милосердным. Мэри Маргарет шла чуть впереди, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть следы или прислушаться к звукам между деревьями. Киллиан держался справа от Эммы, сабля в руке, крюк поблёскивает, взгляд скользит по кустам, кронам, теням в подлеске. Несколько раз он нарочно шутил, но каждый раз замолкал прежде, чем шутка превращалась в стену. Он видел, что Свон ушла в себя. И, что важнее, не пытался вытащить силой. Дорога оказалась длиннее, чем обещала. День медленно клонился к вечеру, свет становился гуще, золотее, влажная земля под ногами темнела. Лес был красивым, но не безопасным. Лианы на деревьях иногда двигались от едва заметного ветра, хотя внизу воздух стоял почти неподвижно. Корни под ногами выступали так неожиданно, что приходилось смотреть в оба. Один куст распустил серебряные цветы, едва Эмма подошла ближе, и тут же захлопнул лепестки, когда Киллиан попытался коснуться бутона крюком. — Даже растения в этом мире выглядят так, будто готовы подать на нас жалобу, — заметил пират. — Не трогай подозрительные цветы. — Где твой дух исследования, Свон? — В Нью-Йорке. Вместе с моим здравым смыслом. Мэри Маргарет тихо рассмеялась. Смех прозвучал неожиданно тепло, и на секунду напряжение отступило. Эмма посмотрела на неё и увидела, как учительница — нет, Белоснежка, если уж быть честной хотя бы внутри собственной головы, — держится за это короткое облегчение обеими руками. — Ты помнишь больше? — спросила Свон. Мэри Маргарет замедлила шаг. — Обрывками. Не так, как хотелось бы. Иногда запах, движение, слово. Я помню бегство через лес. Помню стрелу, которую выпустила слишком рано и едва не попала в Дэвида. Помню, как он рассмеялся вместо того, чтобы разозлиться. Помню снег на его волосах. И ещё… — она замолчала. — Что? Женщина остановилась у поваленного ствола. Вечерний свет лежал на её лице мягко и печально. — Помню, как держала тебя. Не только то видение. Ещё раньше. В комнате с белыми занавесками. Ты была такая маленькая, сердитая, всё время сжимала кулачки, будто уже собиралась спорить с миром. Дэвид сказал, что это семейное. Эмма не знала, что ответить. Внутри поднялось сразу слишком многое: злость, тоска, желание услышать больше и желание больше никогда не слышать ни слова, потому что каждое воспоминание Мэри Маргарет врезалось в её собственную пустоту, показывая форму того, чего не было. — Я не помню этого, — сказала она. — Я знаю. — Для меня этого будто не было. — Я знаю. — И от этого не легче. Мэри Маргарет подошла ближе, но не коснулась её без разрешения. — Я не буду просить тебя почувствовать то, что должна была дать тебе жизнь. Я не буду говорить, что всё сразу станет хорошо, если ты назовёшь меня… — голос сорвался, но она продолжила: — Если ты когда-нибудь вспомнишь. То, что мы сделали, спасло тебя. Но это не отменяет того, что ты росла одна. И я не имею права требовать, чтобы боль исчезла только потому, что причина оказалась другой. Эмма смотрела на неё, чувствуя, как защита внутри трещит от невозможной честности. Было бы проще, если бы Мэри Маргарет оправдывалась. Проще злиться, когда человек защищает себя. Но женщина перед ней не защищалась. Она стояла в лесу, который когда-то был её домом, и принимала вину за годы, которых не помнила полностью. — Я не знаю, что с этим делать, — призналась Свон. — Тогда пока ничего. Просто иди дальше. Киллиан, до этого отвернувшийся и будто проверявший следы, тихо сказал: — Иногда это единственный достойный план. Эмма бросила на него взгляд, но благодарность не стала прятать так быстро, как раньше. Он заметил. Конечно, заметил. И, к её облегчению, не сделал из этого спектакль. К сумеркам тропа вывела их к дороге, а дорога — к огням. Сначала это были только тёплые пятна между деревьями, потом запах дыма, хлеба и тушёных овощей, потом шум голосов, смех, звон кружек, ржание лошадей. На опушке стоял трактир с резным деревянным фасадом и вывеской, на которой золотой краской был нарисован маленький огонёк в фонаре. Над дверью вырезанными буквами значилось: Последний Огонёк. — Я знаю это место, — сказала Мэри Маргарет. — Хорошее или плохое? — уточнила Эмма. — И то и другое. В сказках это часто одно и то же. Киллиан убрал саблю так, чтобы она не бросалась в глаза, хотя крюк спрятать было труднее. — Правило трактира: меньше вопросов, больше монет. У нас есть монеты? Эмма проверила карманы. Телефон окончательно умер, пистолет исчез, постановление мэрии осталось, деньги из Сторибрука — тоже, но в Зачарованном Лесу они явно стоили меньше, чем сухой лист. — Есть двадцать долларов и жетон парковки. — Богаты как короли. Мэри Маргарет внезапно сняла с шеи тонкую серебряную цепочку с маленькой подвеской-птичкой. — Это настоящее серебро. Должно хватить на еду и информацию. — Нет, — сказала Эмма сразу. — Нам нужно войти. — Это твоё. — Эмма, я жила в этом мире. Украшения здесь снова приходят и уходят. Жизнь важнее. Свон хотела спорить, но Киллиан мягко коснулся её локтя. — Она права. — Ты слишком часто это говоришь. — Женщина с луком из света внушает уважение. Мэри Маргарет подняла бровь. — Лук исчез. — Уверен, ненадолго. Они вошли. Трактир встретил их теплом камина и густым гулом голосов. Внутри было тесно: торговцы в дорожных плащах, охотники с ножами на поясах, сказочники, играющие в кости, две женщины с корзинами трав, бородатый мужчина, чья тень в свете огня казалась странно рогатой, и компания гномов у дальнего стола, споривших о том, чей топор лучше поёт в камне. Эмма остановилась на пороге. Всё вокруг было слишком реальным, слишком невозможным и при этом странно упорядоченным. Никто не смотрел на телефон. Никто не прятал страх за офисными улыбками. Ложь здесь пахла иначе — дымом, вином, железом, не бумагой и юридическими формулировками. Киллиан мгновенно изменился. Не внешне — пальто, крюк, усталые глаза остались прежними. Но в походке появилась уверенность человека, который знает, как разговаривают в таких местах. Он улыбнулся хозяйке у стойки, поклонился ровно настолько, чтобы это выглядело и вежливо, и опасно, сказал пару фраз, от которых женщина сначала нахмурилась, потом рассмеялась, потом оценила его крюк и кивнула в сторону дальнего столика. — Он умеет быть обаятельным, когда хочет, — тихо сказала Мэри Маргарет. Эмма проследила взглядом, как капитан принимает кружку, наклоняется к хозяину трактира и переходит на тон, в котором дружелюбие держится на лезвии ножа. — Он умеет быть невыносимым в любом состоянии. — Это не опровержение. — Я и не пыталась. Они сели у окна. За стеклом темнел лес, но огни трактира отражались в мутном стекле и не позволяли рассмотреть чащу дальше первых деревьев. Хозяйка принесла хлеб, похлёбку и три кружки чего-то горячего, пряного и подозрительно крепкого. Мэри Маргарет заплатила цепочкой. Женщина у стойки посмотрела на подвеску-птичку, потом на лицо бывшей учительницы, и на секунду её улыбка дрогнула. — Хороший знак, миледи, — сказала хозяйка. Мэри Маргарет замерла. — Простите? — Птицы всегда возвращаются туда, где был дом. Эмма резко подняла взгляд, но трактирщица уже ушла. В Сторибруке такая фраза выглядела бы частью очередной загадки. В Зачарованном Лесу она звучала почти как обычная вежливость, что раздражало сильнее. Киллиан вернулся через десять минут. В глазах брюнета горел знакомый огонёк добытой информации, но рот был сжат тревожно. Он сел, поставил кружку на стол и некоторое время молча смотрел на хлеб, будто решал, с какой плохой новости начать. — У нас два пути, — сказал капитан наконец. — Оба неприятные. Один почти невозможный. Второй ещё хуже. — Начни с того, который не «ещё хуже», — попросила Эмма. — Волшебные бобы. Мэри Маргарет выпрямилась. — Они ещё существуют? — Теоретически. Практически — гигантов почти не осталось, бобовые поля уничтожены, а всё, что уцелело, давно разошлось по рукам тех, кто умеет брать цену не только золотом. — Какую цену? — спросила Свон. Киллиан посмотрел на неё. — Кровь. Души. Имена. Воспоминания. Иногда первенцы, если торговец особенно старомоден и лишён фантазии. — Нет. — Я тоже склоняюсь к этому ответу. — Значит, бобы отпадают. — Не полностью. Один из тех, кто мог знать, где спрятан последний живой росток, спит в северных горах. Великан. Если слух не врёт, он не умер, а был усыплён чарами после войны за порталы. Мэри Маргарет нахмурилась. — Северные горы далеко. — Далеко, холодно, населены тварями, которые считают путников сезонной едой. — Прекрасно, — сказала Эмма. — Второй путь? Киллиан опустил голос. — Шкаф. Слово упало между ними тяжелее, чем должно было. Мэри Маргарет побледнела. Эмма почувствовала, как воспоминание из Пустоты снова поднимается к горлу: младенец, портал, слёзы, обещание. — Такой, как тот, через который отправили меня, — сказала она. — Да. Портал, созданный из волшебного дерева. Не боб, не временный разлом, а дверь между мирами, достаточно точная, чтобы вернуть нас в Сторибрук, если вырезать её правильно и оживить нужной магией. — Что нужно? Киллиан начал загибать пальцы здоровой руки. — Ствол волшебного дерева. Не любого. Того же рода, что использовали в первый раз. В этом мире осталось, возможно, одно такое дерево. Оно скрыто так хорошо, что даже феи не называют дорогу вслух. Второе — резец мастера, способный работать с живой магической древесиной. По слухам, инструмент видели на Западном Рынке у старьёвщиков, которые торгуют не только вещами, но и проклятиями. Третье — чистая пыльца фей, не разбавленная, не украденная из мёртвого крыла, не подделанная алхимиками. — И если ошибиться? — Портал не откроется. Или откроется не туда. Или заберёт часть того, кто проходит. Память, голос, годы жизни. Иногда тело идёт в один мир, а душа — в другой. Эмма медленно отодвинула кружку. — Ты специально сделал паузу перед самым жутким вариантом? — Профессиональная привычка. — Отвратительная привычка. — Выживать помогает. Мэри Маргарет смотрела в стол. Пальцы женщины сжимали край деревянной поверхности так, что костяшки побелели. — Резец. Его сделал Геппетто. Я помню. Он вырезал шкаф для Эммы. Голубая Фея принесла пыльцу, Дэвид охранял дверь, пока королевство рушилось. — Она подняла глаза. — Если инструмент действительно у старьёвщиков, мы должны забрать его. — А дерево? — спросила Эмма. — Сначала резец, — ответил Киллиан. — Без него дерево нам ничем не поможет. Потом феи. Если они ещё готовы разговаривать с людьми, которые провалились в их мир через шляпу Тёмного и привели на хвосте Безликого. Свон встала. В трактире было жарко от камина, но внутри неё снова поднимался холод. Слишком много условий. Слишком много «если». Генри остался по другую сторону, и каждый новый пункт звучал как расстояние, превращённое в препятствие. — Значит, мы всё соберём, — сказала она. — Резец, дерево, пыльцу. Что бы ни потребовалось. Киллиан поднялся следом и подошёл ближе, но остановился на уважительном расстоянии. В его взгляде не было привычной игры. — Ты хочешь вернуться. Я понимаю. Но уверена ли ты, что знаешь, к чему возвращаешься? — К сыну. Ответ прозвучал мгновенно. И только после этого Эмма поняла, что сказала. Не «к Генри». Не «к мальчику». К сыну. Слово вышло само, без защиты, без анализа, без отступления. Мэри Маргарет замерла. Киллиан заметил, конечно. Но не улыбнулся. — Хороший ответ, — тихо сказал он. Свон сглотнула. — Ради Генри. Ради Дэвида. Ради тех, кого мы оставили. Ради людей, которые теперь смотрят на меня так, будто я знаю, что делать. — А ты знаешь? — Нет. — Тоже хороший ответ. — Это ужасный ответ. — Зато честный. Он смотрел на неё так, будто видел не только страх, злость и упрямство, а ту часть, которая всё ещё боялась поверить, что может быть нужна кому-то не за пользу, не за работу, не за способность находить ложь. Просто нужна. Это было опаснее любого Безликого. — Я верю в тебя, лебёдушка, — сказал Киллиан негромко. — Не потому, что книга так велит. Не потому, что мальчик называет тебя Спасительницей. А потому что каждый раз, когда у тебя есть выбор между бегством и тем, чтобы встать перед тьмой, ты ругаешься, споришь, отрицаешь очевидное… и всё равно встаёшь. Эмма попыталась ответить резко. Не получилось. В груди что-то болезненно сжалось, и на секунду захотелось отвернуться от его веры так же, как она отворачивалась от веры Генри. Но Киллиан не требовал признания. Только стоял рядом, как тогда за дверью её комнаты, когда она впервые честно сказала: «Нет, я не в порядке». — Не делай из меня героиню, — сказала она наконец. — Поздно. Ты уже ужасно плохо прячешься. Мэри Маргарет поднялась, спасая их обоих от тишины, которая становилась слишком личной. — Нам нужно переночевать здесь. Утром — Западный Рынок. Если резец там, мы найдём его. — И если он под охраной тех, кто режет не только деревяшки? — уточнила Эмма. Киллиан улыбнулся краешком губ. — Тогда наконец-то день перестанет быть скучным. — Ты невозможен. — Зато полезен. — Это ещё предстоит доказать. — С радостью. Ночь опустилась на «Последний Огонёк» мягко, но за окнами становилось темнее быстрее, чем должно было. Тени от деревьев вытянулись по земле, огонь в фонарях у входа несколько раз погасал и снова загорался, когда кто-то выходил проверить дорогу, а далеко на севере небо вспыхнуло холодным голубым светом — там, где, по словам хозяина трактира, начинались горы и старые земли великанов. В комнате под крышей, которую им выделили за подвеску Мэри Маргарет и обещание Киллиана «не устраивать драку до завтра», Эмма долго не могла уснуть. Учительница спала у стены, свернувшись под одеялом, но даже во сне её лицо оставалось напряжённым. Капитан сидел у окна с саблей на коленях и смотрел в темноту. — Ты не спишь, — сказала Свон. — Пират в незнакомом трактире спит либо плохо, либо недолго. — Ты всё ещё называешь себя пиратом? Он посмотрел на крюк. — Сегодня это слово стало менее метафоричным. Эмма поднялась и подошла к окну. Снизу доносились приглушённые голоса, в камине догорали угли, за стеклом виднелся лес. Она встала рядом с Киллианом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы плечи почти встретились. — Ты боишься того, кем был? — спросила она. — Да. Честность опять застала врасплох. Он больше не пытался прикрыть всё улыбкой. — Почему? — Потому что часть меня слишком легко помнит, как держать саблю. Как оценивать добычу. Как врать так, чтобы люди благодарили за обман. И как терять то, что любишь, пока боль не становится единственным компасом. Эмма посмотрела на его профиль. В тусклом свете он казался старше, не возрастом — памятью, которая пока возвращалась обломками. — То, что ты помнишь тьму, не значит, что обязан снова туда идти. Он медленно повернулся. — А ты? То, что помнишь одиночество, не значит, что обязана возвращаться к нему каждый раз, когда становится страшно. Удар был точным. Не жестоким, но точным. Эмма могла бы вспыхнуть, закрыться, отступить. Вместо этого выдохнула и посмотрела в окно. — Ты слишком хорошо меня читаешь. — Профессиональная деформация. — Украл мою фразу. — Я пират. Она неожиданно улыбнулась. Небольшая улыбка, почти неуверенная, но настоящая. Киллиан заметил её и, к его чести, не стал превращать момент в победу. Внизу хлопнула дверь. Голоса в трактире стихли. Через несколько секунд по лестнице поднялись тяжёлые шаги, остановились у их двери, потом отступили. Под щелью появился сложенный клочок пергамента. Киллиан мгновенно поднялся, сабля оказалась в руке. Эмма забрала записку прежде, чем он успел возразить. На пергаменте было написано: «Резец не на рынке. Его несут туда как приманку. Не доверяйте человеку с зелёным пером. Если хотите вернуться домой, ищите того, кто потерял имя». Свон медленно подняла глаза. — Опять записки. Киллиан взял пергамент, принюхался, нахмурился. — Чернила свежие. Бумага дорогая. Почерк нарочно испорчен. — В Сторибруке мне писали почти так же. — Значит, кто-то ведёт нас по обе стороны миров. Мэри Маргарет проснулась и села на кровати. — Что случилось? Эмма передала ей записку. Учительница прочитала, и лицо её изменилось. — Человек с зелёным пером… В старых сказках так отмечали посланников Западного Двора. Они торговали путями между королевствами. Но «тот, кто потерял имя»… — она покачала головой. — Не помню. Киллиан посмотрел на дверь. — Тогда завтра начнём не с рынка. Начнём с того, кто принёс записку. — Он уже ушёл, — сказала Эмма. Пират улыбнулся без веселья. — Люди уходят. Следы остаются. Мэри Маргарет поднялась и подошла к окну. Северное сияние над дальними горами вспыхнуло снова — на этот раз ярче. Свет был не похож на обычный магический отблеск: слишком чистый, слишком холодный, с голубыми прожилками, от которых кулон Эммы отозвался слабым ледяным сиянием. — Это не феи, — сказала учительница. — Откуда знаешь? — спросила Свон. — Не знаю. Но фейская магия теплее. Звёздная. А это… зимнее. Киллиан посмотрел на кулон. — Похоже, твой новый талант получил приглашение. Эмма обхватила кристалл ладонью. Холод не обжигал. Он был тихим, почти ровным. Не угроза, а направление, которое она пока не умела прочитать. — Там кто-то есть, — сказала она. — Кто? Перед глазами снова вспыхнул сон: женщина с волосами цвета зимнего солнца, снежинка на ладони, голос, сказавший, что холод не враг. — Не знаю. Но она связана со мной. Киллиан внимательно посмотрел на неё. — Тогда завтра нам придётся выбирать: Западный Рынок, человек без имени или северные горы. — Нет, — тихо сказала Мэри Маргарет. — Сначала человек без имени. Если записка правда, рынок — ловушка. А если северный свет связан с Эммой, он не исчезнет за одну ночь. — Ты говоришь как человек, который привык принимать решения в войну, — заметил пират. Учительница опустила взгляд на свои руки. — Наверное, потому что где-то внутри я уже принимала. Они больше почти не говорили. Киллиан вернулся к двери и проверил коридор. Эмма сидела у окна, пока голубой свет на севере не погас. Мэри Маргарет снова легла, но не уснула сразу. В тишине под крышей каждый думал о своём: о сыне в Сторибруке, о принце, который мог вспомнить слишком много без неё, о крюке вместо руки, о матери, которая держала младенца и всё же отпустила, о холоде, который впервые не казался врагом. Утром трактир оказался полон тревожных слухов. Кто-то говорил, что на Западном Рынке ночью пропали двое торговцев. Кто-то уверял, что над северными горами видели женщину изо льда. Один старик у стойки рассказывал, что человек с зелёным пером покупал у охотников карты старых дорог и спрашивал про путников «из мира без магии». При этих словах Киллиан отставил кружку, Эмма подняла взгляд, а Мэри Маргарет медленно выпрямилась. — Где он? — спросила Свон. Старик посмотрел на неё оценивающе. Седые волосы выбивались из-под потёртой шапки, пальцы были в старых ожогах, а на шее висел деревянный амулет без резьбы, словно с него когда-то стёрли знак. — Кто спрашивает? — Человек, которому надо домой. — Дом — опасное слово, миледи. — Я не миледи. — Все так говорят, пока за ними не приходят короны. Киллиан наклонился к старику. — Приятель, у нас мало времени и ещё меньше терпения. Седой мужчина перевёл взгляд на крюк, потом на саблю. — Крюк. Значит, слухи не врали. — Смотря какие. — Что пират снова ходит по этой земле, но пока не помнит, кому должен отомстить. Улыбка Киллиана исчезла. Эмма шагнула между ними. — Человек с зелёным пером. Где он? Старик указал на северо-запад. — У старого моста. Ждёт караван на рынок. Но если он вас ищет, значит, уже знает, что вы за ним пойдёте. — А тот, кто потерял имя? На этот раз старик долго молчал. Потом коснулся амулета на груди. — В Зачарованном Лесу имя — не звук. Это якорь. Его можно украсть, продать, спрятать, проклясть. Тот, кто потерял имя, живёт у кромки Северной дороги. Никто не помнит, как его зовут, даже он сам. Но говорят, он знает все пути, которые не нарисованы на картах. — Почему? — Потому что когда у человека забирают имя, дороги перестают узнавать его. Он может пройти там, где другим поставлена стена. Эмма почувствовала, как кулон похолодел в ладони. — Он может вывести нас к резцу? — Или к дереву. Или к смерти. Это уж как договоритесь. — Договоримся, — сказала Свон. Киллиан усмехнулся. — Обожаю твой оптимизм. — Это не оптимизм. Это план. — Тогда план восхитительно самоуверенен. Мэри Маргарет подошла ближе. — Нам нужно идти сейчас. Если человек с зелёным пером действительно везёт приманку, он может привести нас к тем, кто хочет использовать резец против нас. — И если тот, кто потерял имя, знает дороги, нам нужно найти его раньше, чем это сделают они, — добавил Киллиан. Эмма посмотрела на северо-западную тропу. Где-то там был мост, человек с зелёным пером, приманка, старьёвщики, резец Геппетто и возможный путь домой. А дальше — северные горы, голубой свет и женщина, связанная с холодом внутри неё. Всё снова распадалось на слишком много задач, и ни одна не обещала простого ответа. — Тогда идём, — сказала она. Старик неожиданно схватил её за запястье. Киллиан мгновенно поднял саблю, но Эмма жестом остановила его. Пальцы незнакомца были сухими и горячими. — Не отдавайте ему своё имя, — прошептал он. — Что бы ни предложил. Что бы ни показал. Без имени вы не найдёте сына. Свон медленно высвободила руку. — Я не собираюсь отдавать ничего. — Все так говорят. На улице стояло холодное ясное утро. Над лесом висел лёгкий туман, но дорога была видна. Киллиан шёл первым, проверяя следы у края тракта. Мэри Маргарет двигалась рядом с Эммой, иногда оглядываясь назад, будто часть её всё ещё оставалась в трактире, в ночном разговоре, в воспоминании о младенце и портале. Свон держала кулон под курткой. Кристалл был прохладным. Не мёртвым, не тревожным — ожидающим прикосновения к чему-то, что находилось впереди. Через полчаса они нашли на грязи отпечаток сапога, рядом — тонкое зелёное перо, застрявшее в колючем кусте. Киллиан поднял его крюком. — Кажется, наш приятель любит оставлять подсказки. — Или хочет, чтобы мы так думали, — сказала Эмма. Мэри Маргарет посмотрела на дорогу, где следы уходили к старому каменному мосту. — В любом случае он ведёт нас туда. — Нет, — ответила Свон. — Мы сами идём. Разница важна. Киллиан улыбнулся ей краешком губ. — Вот теперь это звучит как Спасительница. — Я сказала — не начинай. — Даже не думал. — Ложь. Пират рассмеялся, и на несколько секунд дорога перестала казаться только угрозой. Но у моста смех оборвался. Там, на каменном парапете, сидел человек в длинном сером плаще. На шляпе у него было закреплено зелёное перо. Лицо скрывала полумаска из тёмной кожи, а в руках он держал небольшой деревянный футляр, перевязанный золотой нитью. — Эмма Свон, — сказал незнакомец. — Белоснежка. Капитан. Киллиан поднял саблю. — Плохая привычка — знать нас раньше знакомства. — В наше время незнание стоит дороже. Эмма шагнула вперёд. — У тебя резец? Человек с зелёным пером легко постучал пальцем по футляру. — Возможно. — Что хочешь? — Не то, что вы можете отдать добровольно. Мэри Маргарет побледнела. — Это ловушка. — Конечно, — спокойно сказал незнакомец. — Но не моя. С другой стороны моста поднялись фигуры в тёмных плащах. Слишком много. Десять, двенадцать, может больше. У каждого на груди поблёскивал знак — пустой круг без имени. Эмма ощутила, как холод собирается под кожей, не нападая, а готовясь ответить, если она позволит. Киллиан встал справа. Мэри Маргарет подняла с земли длинную ветку, и между её пальцами снова вспыхнул белый свет, складываясь в очертания лука. — Скучать не придётся, — сказал пират. Эмма смотрела на футляр в руках незнакомца, на мост, на тёмные фигуры, на зелёное перо, дрожащее от ветра. Где-то далеко, в северных горах, голубой свет снова вспыхнул над вершинами. — Нет, — сказала она. — Придётся работать быстро. И впервые холод внутри неё не дрогнул от страха. Он ждал приказа.