игры разума

Шум полигона Альфа сливался в гулкий аккомпанемент к крикам команд и взрывам причуд. Класс 1-А, разбившись на пары, отчаянно тренировался под присмотром Айзавы, чей взгляд был тяжелее обычного. Нависал призрак экзаменов – бой с преподавателями. Страх и азарт витали в воздухе, смешиваясь с потом и пылью. На фоне этого хаоса Азуми казалась призраком из другого измерения. Она сидела на своем летающем ПЧС у самого края полигона, в тени разрушенного макета здания. В руке – тонкая фарфоровая чашка с дымящимся чаем. Ее красные глаза скользили по снующим фигурам одноклассников с отстраненным, почти скучающим выражением. Ни тени напряжения, ни интереса к их отчаянным попыткам скоординироваться. Лишь легкая усмешка тронула ее губы, когда Бакуго, не сдержавшись, устроил мини-взрыв рядом с Киришимой, вызвав гневный вопль последнего. "Суета. Как муравьи перед дождем," – промелькнуло у нее в голове. Она отхлебнула чаю, наслаждаясь терпким вкусом и тишиной своего маленького островка спокойствия посреди бури подготовительной истерии. Экзамены? Ее это не касалось. Ее "экзамен" был куда сложнее и заключался в терпении. Позже, в гудящей, пропахшей озоном и металлом мастерской Хатсуме Мей, царила совсем иная атмосфера. Азуми, уже без ошейника (разрешение Незу для "творческих сессий"), стояла, склонившись над верстаком рядом с Мей. Между ними лежали сложные схемы – чертежи какого-то компактного энергетического ядра, испещренные формулами и пометками Азуми на полях. -...и если сместить фазовый резонатор сюда, – Азуми тыкнула пальцем в точку на голографической проекции, – то КПД поднимется на 7%, но потребует пересмотра системы охлаждения. Риск перегрева в пиковых нагрузках. -Ха! Думала, не заметишь! – Мей сверкнула глазами, довольная. Ее пальцы летали над клавиатурой, внося коррективы. -Вот тебе и убийца с ледяным взглядом. Гений схемотехники! Этот блок станет сердцем моего нового экзо-каркаса. Без тебя бы я неделю билась над этим узким местом.-Азуми пожала плечами, но уголки губ дрогнули в подобии улыбки. С Мей было... просто. Никаких подводных течений, осуждения или страха. Только общий интерес к механизмам, сложным задачам и взаимное уважение к компетентности. Мей видела в ней не "Палача", а коллегу с острым умом и неожиданными решениями. -Это элементарная физика, Мей. Просто никто не удосужился проверить граничные условия твоей первоначальной модели, – парировала Азуми, беря в руки прототип микросхемы и поднося его к свету. -А этот конденсатор... хлипковат. Замени на версию с керамическим диэлектриком. Выдержит скачки.- Их диалог, насыщенный техническим жаргоном и взаимными подкалываниями ("Ну ты и перфекционистка, Кигути!" – "Лучше, чем халтурщица, Хатсуме"), был глотком нормальности для Азуми. Здесь, среди искр и запаха припоя, она была просто Азуми – талантливым инженером, а не узником или монстром. Дружба с Мей ценилась ею куда выше осторожной вежливости Урараки – здесь не нужно было притворяться или объясняться. День экзаменов: Напряжение витает в воздухе даже на смотровой площадке. Азуми наблюдает за финальными боями через огромные окна, ПЧС с чаем рядом. Ее взгляд аналитичен, но отстранен. Она отмечает про себя ошибки, слабости, неопытность – для нее это учебный процесс, лишенный драмы, которую чувствуют другие. Когда последний дуэт пересекает границу полигона, сигнал возвещает конец испытаний. На площадке – смесь облегчения, изнеможения и гордости у студентов. Учителя, слегка потрепанные, но удовлетворенные в целом все прошли, собираются в группу для краткого разбора. Напряжение спадает, появляются редкие улыбки, обмен репликами. Именно в этот момент Азуми поднимается. Спокойно, без спешки, она подходит к группе преподавателей. Ее появление действует как ушат ледяной воды – разговоры затихают. Айзава настораживается, Всемогущий инстинктивно выпрямляется, Полночь замирает. Незу на плече Снайпа пристально наблюдает. Азуми останавливается перед ними. На ее лице – открытая, почти детская улыбка. Глаза широко распахнуты, излучая наивное любопытство. Она выглядит как школьница, пришедшая с безобидным вопросом. -Господа преподаватели!- – ее голос звучит звонко, ясно, без тени злобы или угрозы. -Вы все такие... оживленные! Потренировались, размялись. Наверное, чувствуете прилив сил?- Она делает паузу, оглядывает их с искренним, казалось бы, интересом. Затем слегка наклоняет голову набок, как ребенок, предлагающий новую игру. -Может... поиграем? Все вместе? Ну, знаете... чтобы закрепить результат?" Она широко улыбается, жестикулируя руками в небольшом, приглашающем жесте. -Как насчет небольшой... разминки? Вы – против меня! Будет весело, правда? Эффект был мгновенным и оглушающим: Айзава: Его рука, тянувшаяся к спальнику, замерла в воздухе. Веки приподнялись чуть больше обычного, в глазах – не гнев, а полное, леденящее недоумение, смешанное с осознанием абсурда. Он буквально уставился на нее, как на говорящего кота. Всемогущий: Его знаменитая улыбка сползла с лица, оставив его внезапно постаревшим. Челюсть слегка отвисла. Он не сглотнул, не нахмурился – он просто онемел, его мощная фигура на секунду казалась меньше. Полночь: Она ахнула, едва слышно, и резко прикрыла рот рукой. Глаза стали огромными, в них читался чистый, неконтролируемый ужас, как перед пауком. Она сделала микро-шаг назад, наткнувшись на Цементоса. Цементос: Его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса крайнего дискомфорта. Он не отступил, но его плечи напряглись, как будто ожидая удара. Взгляд метался между Азуми и Полночь за его спиной. Снайп: Замер, как изваяние. Единственное движение – пальцы чуть сильнее сжали винтовку. Под маской ничего не было видно, но напряжение в позе говорило само за себя. Мик: Его рот открылся в немой сцене удивления. Он даже не попытался что-то сказать, просто смотрел на Азуми, как на инопланетянина, предложившего сыграть в русскую рулетку. Незу: Перестал пить чай. Его крошечные глаза сузились до бусинок, весь его вид излучал интенсивную, почти болезненную концентрацию. Он видел игру, но масштаб наглости был ошеломляющим. Тишина повисла тяжелой, звенящей пеленой. Ни возмущения, ни гнева – только коллективный ступор, смесь шока, унижения и леденящего страха, на который наложилось осознание полнейшей невинности тона, с которым это было сказано. Они не герои, а группа взрослых, которых только что публично, с улыбкой, пригласили на собственную казнь... в форме "игры". Азуми посмотрела на их застывшие, бледные лица. Ее улыбка не дрогнула, лишь в глазах промелькнул едва уловимый, холодный как лед, огонек понимания – она знала, какой эффект это произведет. Затем она весело махнула рукой. -Ой, ну вы и серьезные! Ладно, ладно, не буду мешать!- Ее голос сохранял ту же легкую, почти игривую интонацию. -Отдыхайте, вы сегодня хорошо... поиграли с учениками! Она развернулась и пошла прочь, ее шаги легкие, ПЧС послушно поплыл следом. Она не оглянулась. Она просто ушла, оставив группу сильнейших героев Японии стоять в немом, унизительном столбняке, с лицами, на которых было написано: "Только что над нами жестоко поиздевались, и мы ничего не смогли сделать, потому что это выглядело как детская шалость, но мы-то ЗНАЕМ, что это было". И самое страшное – этот "ребенок" знал это и наслаждался моментом. В учительской царила не тишина, а гулкое, тяжелое молчание, насыщенное унижением и гневом. Проектор был выключен, но его экран казался осуждающе белым. -Это… это была чистейшая, циничнейшая провокация, – первым нарушил тишину Всемогущий. Его голос был непривычно тихим, лишенным привычной силы. Он сидел, ссутулившись, уставившись в стол. -Идеально рассчитанная. Она знала, что мы не примем вызов. Не из страха смерти – из страха унижения, поражения на глазах у всех. Страха, что она разобьет нас как глиняные горшки и уйдет пить чай. -Она играла с нами, – прошипел Айзава. Он не лежал в спальнике. Он сидел, опершись локтями на стол, лицо скрыто в руках. Его голос был хриплым от сдерживаемой ярости и… стыда. -Как кошка с мышкой. Использовала наш собственный страх перед ней – страх, который мы не можем контролировать после полигона, после Тартара, после этой чертовой резни манекенов – как хлыст. И заставила нас дергаться по ее указке. 'Поиграем', черт возьми! -Это не первая ее игра, – мрачно констатировал Снайп, скрестив руки. -Вспомните. Камеры, которые она 'найдя', сунула вам, Айзава, с милой улыбкой и угрозой убийства 'извращенца'. Тест силы, где она методично ломала нас, демонстрируя абсолютное превосходство и контролируемую жестокость. Театр, где она вывернула свои демоны наизнанку и заставила аплодировать. Все это время… все это время она не просто 'адаптировалась' или 'сдерживалась'. Она издевалась. Над системой. Над нами. Над нашими попытками ее 'перевоспитать'. -И мы дали ей все инструменты для этой игры! – вскричала Мик, обычно громкий, теперь его голос дрожал от бессильной злости. -Ошейник? Клетка? Надзор? Она превратила их в сцену! В ограничения, внутри которых она может дразнить тигра, зная, что решетка крепка! Она знает границы – Тартар – и танцует на самой их кромке, дразня нас, потому что знает: мы не можем тронуть ее за 'предложение поиграть' или 'находку' камер! Это гениально и… отвратительно! Цементос тяжело вздохнул: -Она использует свою репутацию 'Палача' как щит и меч одновременно. Щит – потому что мы боимся спровоцировать настоящий взрыв. Меч – потому что одним намеком на эту репутацию, одним напоминанием о том, что она может сделать, она парализует нас. Мы заложники ее прошлого и нашего собственного страха. -ОНА НАПОМИНАЕТ МНЕ ОБ ЭТОМ КАЖДЫЙ ДЕНЬ!– вдруг вскричала Полночь. Ее голос сорвался на истерическую ноту. Все обернулись к ней. Она стояла, дрожа, ее лицо искажено страхом и ненавистью. Одной рукой она расстегнула воротник своего костюма, оттянув ткань. На бледной коже ее шеи были видны не до конца зажившие, тонкие красные полосы – следы от ее же кнута, которым Азуми душила ее во время теста силы. -Видите?! Она подходит ко мне в коридоре! Смотрит на шею! Говорит: 'О, Миссис Полночь, ваш кнут такой… выразительный. Интересно, он всегда оставляет такие следы, или это я слишком старалась?' Или спрашивает: 'А вы кого-нибудь им душили? Для геройских целей, конечно'. Она смотрит мне в глаза и УЛЫБАЕТСЯ! Эта… эта сука напоминает мне каждым взглядом, что она могла меня убить! Что она контролировала тогда и контролирует СЕЙЧАС мои нервы!- Полночь разрыдалась, закрыв лицо руками. -Она не просто дразнит… она ТЕРЗАЕТ! И я не могу… я не могу это выносить! Отправьте ее обратно! В Тартар! Любой ценой! Гробовая тишина. Даже Незу смотрел на Полночь с непривычной серьезностью. -На каком основании?" – тихо спросил Айзава, смотря на свою коллегу с беспомощностью. -За то, что доводит учителей до белого каления'? 'За то, что жестоко напоминает о своем превосходстве и наших травмах'? Мы сами пригласили сюда убийцу с подтвержденными 5 убийствами и двумя десятками неподтвержденных, но вероятных. Мы знали, кого берем. Мы надеялись ее 'перековать'. А она перековала нас в своих марионеток страха. Отправить ее обратно сейчас – это не победа. Это капитуляция. Признание того, что Юэй не справился, что нас переиграла шестнадцатилетняя девочка, которая просто… 'играет'. И весь геройский мир будет ржать над нами. -Но что нам ДЕЛАТЬ?!"– выдохнул Мик. -Терпеть эти пытки? Ждать, пока она не решит, что 'игра' зашла слишком далеко? Она же психопатка! Контролируемая, расчетливая, но психопатка! Полигон Бета это доказал! Она РУБИЛА манекены как мясные туши! -Мы сделаем то, что должны были делать с самого начала, – холодно произнес Незу. Его крошечная фигура внезапно казалась очень внушительной. -Мы признаем реальность. Азуми Кигути не перевоспитать в традиционном смысле. Ее 'перевоспитание' – это игра для нее. Игра на наших нервах, игра с границами, игра в 'нормальность'. Ее цель – не героизм, не искупление. Ее цель – избежать Тартара с максимальным комфортом и… развлечением. А развлечение для нее – это мы. Наши страхи, наши реакции. Он обвел взглядом учителей. -Мы перестаем быть игрушками. Мы перестаем реагировать так бурно. Ее провокации – это воздух для ее игры. Мы лишаем ее этого воздуха. Мы принимаем ее слова с ледяным спокойствием. Мы фиксируем нарушения, если они есть, но не показываем страха или гнева. Мы выполняем свою обязанность по надзору – четко, холодно, безэмоционально. Как охранники опасного экспоната. -А если она перейдет черту? По-настоящему? – спросил Цементос. -Тогда мы применим силу. Всю силу Юэй. Но пока она играет в рамках правил своей игры, не давая нам формальных поводов… мы терпим.- Незу поставил свою крошечную чашку со звоном.-Она показала нам сегодня свою главную силу. Не создание оружия. Не физическую мощь. Силу манипуляции и провокации. Мы признаем это. И отказываемся быть ее зрителями и участниками. Совещание окончено. Учителя расходились молча. Полночь, всхлипывая, позволила Рековери Гёл отвести ее в лазарет. Всемогущий шел, ссутулившись, как будто на него взвалили невидимую гору. Айзава натянул капюшон спальника на голову, но не лег – он сидел, уставившись в одну точку. Они поняли правила новой игры. И осознали, что уже давно проигрывают. Азуми же, вернувшись в свой домик, заварила свежий чай, глядя в ночное небо. На ее лице играла легкая, довольная улыбка. Еще один "спектакль" удался на славу. Игра продолжалась. Вечер в саду домика Азуми был островком покоя. Аромат крепкого ассама смешивался с запахом влажной земли. Азуми сидела в беседке, когда к ней осторожно подошла Урарака. -Привет, Азуми-чан... Можно?" – голос Очако дрожал от неуверенности. Азуми кивнула, наливая чашку. -Конечно. Чай? Ассам. Помогает переварить... насыщенный день.- Лицо её было спокойным, лишь тень усталости под глазами выдавала пережитое. Никакой злобы, никакого садизма, никаких угроз. -Я... видела, как ты ушла. А учителя потом... ну... – Урарака не могла подобрать слов. Азуми хмыкнула, лёгкая, почти беззаботная улыбка тронула её губы. -Похожи на котят, которых окунули в воду? Да, очень. Такие важные, сильные... а мордочки – полный шок.- Она отхлебнула чаю. -Ну я же просто предложила развлечение! Они же всё про вызовы да преодоление страхов толкуют. Вот я и предложила самый главный вызов – преодолеть страх передо мной. Всем скопом. Эффект... превзошёл все ожидания.- В её глазах мелькнул знакомый огонёк чёрного юмора. -Азуми-чан... они же не могли согласиться! Это же... -Идиотизм? Да. Абсолютный или изощренный суицид. Неважно.-Азуми махнула рукой. -Но выражение лиц... особенно у Всемогущего. Думал, бетон проглотил. Бесценно.- Она тихонько рассмеялась – суховато, но искренне довольная. Урарака смотрела на неё, смесь облегчения и недоумения на лице. -Ты... ты не злишься? На меня? На класс? За... мастерскую? Азуми повернулась к ней, её взгляд смягчился на долю секунды. -На тебя? Нет, Очако. На Ииду с его проповедями? Слегка. На Бакуго? Он вечный громкий дурак. Но в целом... нет.-Она отставила чашку. -В мастерской я просто не ожидала вас там застать. Рядом с этим хламом. Неприятный сюрприз. Но я не в претензии к тебе. Ты пытаешься. Искренне. Это... не лишено определённого обаяния. Они помолчали. Потом Азуми вдруг сказала, глядя в темноту сада, её голос приобрёл отстранённую, повествовательную интонацию: -Знаешь, Очако, это как в том анекдоте. Следователь орет на маньяка: 'Где вы закопали тела?!' А маньяк спокойно так отвечает: 'А какая разница? Главное – что тюльпаны на том месте теперь просто загляденье!' Урарака застыла с чашкой у губ, глаза округлились. Цинизм был леденящим. -Азуми-чан! Это же ужасно! – ахнула она, но в её голосе прорвался и нервный смешок – реакция на снятие напряжения. Азуми лишь слегка приподняла бровь, в её глазах мелькнуло что-то вроде удивления. -Правда жизни, Очако. Некоторые вещи... просто удобряют почву. Иногда буквально. Как тот мешок камер для Айзавы. Или сегодняшний... 'урок' педагогического состава.-Она допила чай. -А тюльпаны, в конечном счёте, действительно могут быть прекрасны. Они просидели ещё немного. Для Урараки это был редкий момент, когда Азуми казалась почти... понятной. Пусть с адски чёрным юмором и страшным прошлым. Но человеком. Азуми же ценила в Урараке отсутствие давления и наигранности. Она не требовала изменений, не лезла с расспросами. Она просто была рядом. И в этой тишине сада, под редкие звёзды, пропасть между "Палачом" и героиней Ураракой казалась на мгновение чуть менее глубокой. Очень хрупкое, очень временное перемирие. Следующий день: Солнце едва коснулось крыш Юэй, а в кабинете Незу уже царила атмосфера, гуще тартарского тумана. Учителя стояли полукругом перед крошечным директором, чьи обычно блестящие глаза сейчас напоминали черные кремниевые чипы – холодные и безжизненные. Всемогущий стискивая кулаки, голос дрожит от подавленной ярости: -Она была в столовой на рассвете, Незу. Сидела за своим столом, пила чай. Подошла к Погрузчику, который завтракал... и спросила с этой своей проклятой искренностью: 'А правда, что ваша причуда позволяет поднимать до тридцати тонн? Интересно, хватит ли сил удержать мой меч, если я решу им помахать? Он всего двадцать восемь килограмм'. Она знала, что он видел произошедшее на полигоне Бета! Она видела, как он побледнел тогда! Это не случайность! Полночь нервно теребя рукав платья, под глазами темные круги: -А у меня в классе! После лекции о психологии толпы! Она подняла руку – такая вежливая! – и спросила: 'Полночь-сенсей, а правда, что крик "Палач!" в толпе вызывает больший страх, чем "Пожар!"? Я читала исследования. Интересно, почему?' Весь класс замер! Они знают ее прозвище! Это было... это было как ножом по стеклу!" Айзава голос похоронно-ровный, но в глазах – усталость до мозга костей: -Она не просто дразнит. Она методично нажимает на каждую*болевую точку, напоминая нам о вчерашнем унижении, о полигоне Бета, о Тартаре, о ее силе. Это не спорадические выходки. Это систематическое психологическое насилие. И она наслаждаетс* каждой нашей реакцией. Мы становимся ее развлечением. Цементос тяжело опускаясь на стул: -Она использует наше же знание о ней как оружие. Игнорировать невозможно – это признание слабости. Реагировать – давать ей то, чего она хочет: видеть наш страх и бессилие. Мы в заколдованном круге. Незу молчал, его крошечные лапки сложены перед собой. Воздух гудел от напряжения. Наконец, он поднял голову. Глаза – все те же черные бусины, но в них горел холодный огонь решимости. -Достаточно. Игнорирование не работает. Угрозы бесполезны. Мы идем к ней. Сейчас. Все вместе. И спросим напрямую, что, черт возьми, ей нужно, кроме как видеть нас на грани нервного срыва. Без предупреждения. Без ошейника. Покажем, что мы не боимся задать прямой вопрос! Сад Азуми: Учителя вошли решительно, но напряжение в воздухе было осязаемым. Азуми подняла голову от планшета, ее вежливая улыбка лишь подчеркивала натянутость момента. Незу резко, без предисловий: -Игры кончены, Азуми. Объяснись. Что это за спектакль? Зачем ты день за днем терзаешь нас этими 'невинными' вопросами? Этими напоминаниями о полигоне, о Тартаре, о твоей силе? Чего ты хочешь? Азуми медленно опустила планшет. Вежливость испарилась, сменившись усталой серьезностью и глубоким смущением. Она не встала, а скорее вжалась в спинку кресла, как будто ища опоры. -Я... знала, что этот разговор неизбежен. И вы правы. Я перестаралась. Гораздо больше, чем планировала. Искренне прошу прощения.- Она сделала короткий, но явно вымученный кивок. -Объяснение... не оправдание. У меня проблема. Древняя, как я сама. Я... психологический вампир. Садист.- Она сделала паузу, ее пальцы нервно сжали подлокотники кресла. Глаза, обычно столь уверенные, метались, избегая прямых взглядов. -Не в том смысле, что я жажду крови или криков боли. Хотя...-Она резко сжала губы, на лице мелькнуло отвращение к самой себе. -...этот аспект тоже присутствовал, особенно раньше. Но главное... мне нужно видеть дискомфорт. Страх. Растерянность. Особенно у сильных. У тех, кто считает себя неуязвимым. Видеть, как уверенность гаснет в глазах, как сбивается дыхание, как рука тянется к горлу от неловкости... Это... как голод. Физический. Как жажда. Я пытаюсь контролировать это, клянусь! Я стараюсь! Но когда я в стрессе, когда чувствую себя загнанной в угол, как здесь...- Ее взгляд бегло скользнул по ограде сада, словно ища выход. -...этот голод становится невыносимым. И я... я ищу жертву. Нажимаю на кнопки, которые знаю. Специально подбираю слова, которые ранят, которые напоминают о слабостях, о страхах. Чтобы увидеть эту реакцию. Чтобы почувствовать... мгновенное облегчение, власть, контроль над ситуацией, пусть и такой извращенный. Это мерзко. Это больно. И я ненавижу себя за это каждый раз. Но я не всегда могу остановиться. Особенно когда чувствую угрозу. Как тогда... в Тартаре. Это был единственный способ не сойти с ума, не сломаться окончательно – видеть страх в глазах других.-Она замолчала, опустив голову. Искренность звучала пугающе, измученно. -ЛЖЕШЬ! ВЕЧНАЯ ЛГУНЬЯ! Ты не 'загнанная'! Ты все КОНТРОЛИРОВАЛА! Каждую улыбку, каждую паузу, каждую ядовитую фразу! Ты месяцами пряталась за маской, играла жертву обстоятельств! А теперь, когда тебя приперли к стенке, ты пытаешься спрятаться за дешевой исповедью?! 'Ой, я вампирчик-садистик, простите'?! НИ ЗА ЧТО!-Ослепленная месяцами накопленного унижения и яростью, Полночь забыла всякую осторожность. Она не думала о кнуте, не думала о последствиях. Она просто рванулась вперед, как фурия, намереваясь схватить Азуми за плечи, встряхнуть, выбить из нее правду силой, физически сокрушить эту невыносимую манипуляторшу. В ее глазах Азуми мелькнул чистый, животный ужас, как у ребенка перед внезапной угрозой. Она вжалась в кресло глубже, инстинктивно подняв руки в защитном жесте. Но рефлексы, выкованные в кровавых подворотнях и Тартаре, сработали быстрее сознания. В ее поднятой ладони материализовалась ее любимая скьявона с массивной корзинчатой гардой. Не для атаки. Как щит, как барьер. Полночь, не успев затормозить, с размаху налетела прямо на поднятое лезвие. Острый кончик уперся ей прямо в яремную впадину, чуть ниже кадыка. Холод стали прижался к коже. Одно неверное движение, одно падение вперед – и клинок войдет в шею. Время остановилось. Азуми замерла. Ее лицо было бледным как полотно, глаза – огромные, красные – горели тем же первобытным ужасом, что и секунду назад, но теперь смешанным с осознанием ужасающей реальности. В них не было ненависти к Полночь, не было триумфа. Только паника загнанного зверя, увидевшего смерть. Ее рука, держащая скьявону, дрожала от адреналина и этого всепоглощающего страха. Но пальцы сжимали рукоять с мертвой хваткой. Полночь застыла, чувствуя ледяное прикосновение стали. Ее ярость мгновенно сменилась леденящим ужасом. Она не дышала. Меч не дрогнул, его острие оставалось прижатым к шее Полночь: -Жить... надоело? Действительно... надоело.- Она медленно, очень медленно, начала обходить Полночь сбоку, не убирая меч от ее горла. Движение было выверенным, как у хищника, держащего добычу на прицеле. Ее глаза, полные того же ужаса, сверлили Полночь. -Подумала бы... хотя бы секунду... прежде чем бросаться. Подумала бы о том...-Она сделала шаг, оказываясь почти позади ошеломленной героини, меч все так же у ее горла. -...что после тебя... мне пришлось бы всех вас здесь выпотрошить. Здесь и сейчас! Чтобы выжить. Чтобы сбежать.- Она посмотрела поверх плеча Полночь на остальных учителей. В ее голосе звучала не угроза, а смертельная, ледяная констатация факта. -Это не угроза. Это... последствия твоей глупости. Айзава срывается, голос хриплый от ужаса: -Азуми! ХВАТИТ!- Его глаза вспыхнули алым, волосы встали дыбом. Поле подавления причуд накрыло Азуми. Сила, поддерживающая огромный вес скьявоны и ее создание, исчезла. ГРОМКИЙ, ОГЛУШИТЕЛЬНЫЙ ЛЯЗГ! Тридцать килограмм закаленной стали с грохотом рухнули на каменный пол беседки, едва не задев ногу Полночь. Клинок замер, все еще направленный в ее сторону, как немое обвинение. Азуми стояла, опустошенная, дрожа всем телом. Она смотрела то на упавший меч, то на бледное, застывшее от ужаса лицо Полночь, то на остальных учителей, замерших в шоке. В ее голосе, когда она заговорила, не было угрозы. Только ледяная, абсолютная серьезность и все еще читающаяся в глубине глаз неугасшая паника: -еслиб не ... Айзава-сенсей.- Она посмотрела прямо на него, ее голос дрогнул. -Если б не вы... если бы она продолжила движение... если бы клинок вошел...- Она резко сглотнула, отводя взгляд.-Мне пришлось бы... выпотрошить всех. Здесь и сейчас. Чтобы выжить. Чтобы сбежать. И я... я бы это сделала.- Она произнесла это не как угрозу, а как страшную, неизбежную правду о себе. Правду, которую все присутствующие, видевшие резню на полигоне Бета, поняли с леденящей ясностью. Это был бы не выбор. Это был бы инстинкт. Инстинкт выживания любой ценой. Пока Цементос и Снайп осторожно уводили ошеломленную, молчаливую Полночь, Рековери Гёрл уже мчалась к ним, остальные стояли, не в силах оторвать взгляд от Азуми и лежащего монстра-меча. Воздух был пропитан адреналином и новым, жутким пониманием. -Ее глаза... Вы видели? В тот момент... это был не Палач. Это был... тот самый ребенок. Из квартиры. Тот, кто нашел родителей... кто увидел маньяка. Кто выжил, потому что убил первым. Этот ужас... он настоящий. Он живет в ней. Всегда. И мы... мы чуть не разбудили его окончательно. Айзава погасив причуду, лицо пепельно-серое, голос глухой от осознания-Она не врала. Не вся, по крайней мере. Она боится. Смертельно боится. Нас. Этой академии. Ощущения ловушки. И этот ее 'вампиризм'... это кривое оружие против этого страха. Способ почувствовать хоть какой-то контроль. Но когда реальная угроза приближается..."-Он кивнул в сторону упавшего меча. -...включается тот самый древний инстинкт, что сделал ее Палачом. Инстинкт выживания любой ценой. И он сильнее ее разума, сильнее ее попыток 'быть нормальной'. Он сильнее всего. Незу тяжело вздохнул, его голос звучал невероятно усталым и старым-Она была абсолютно права. Если бы полночь не остановили... если бы клинок пронзил шею... ей не осталось бы выбора. Никакого. Она была бы вынуждена убить нас всех. До последнего. Чтобы пробиться к свободе. Не как маньяк. Как солдат в безнадежном окружении. Как животное, защищающее свою жизнь. И мы... мы чуть не спровоцировали этот кошмар. Своей истерикой. Своим нежеланием разглядеть настоящий ужас за ее колючими провокациями.-Он провел крошечной лапкой по лицу. -Мы уходим. Немедленно. И оставляем ее в покое. Надолго. Пока этот ужас в ее глазах не утихнет. Пока она не почувствует себя... хоть немного в безопасности. От нас.- Его последние слова повисли в воздухе страшным приговором. Учителя ушли, их спины согнуты не под тяжестью гнева, а под невыносимым грузом нового знания. Они поняли, что держат не просто опасную преступницу или садистку. Они держат на тончайшем поводке травмированного ребенка с рефлексами хладнокровного убийцы. И этот ребенок смертельно боится их. И этот страх – самая взрывоопасная вещь во всей Юэй. Они стояли на краю пропасти, заглянули в ее бездну и едва не упали, увлекая всех за собой. Осознание этого было хуже любого поражения. Дверь дома Азуми закрылась с тихим щелчком. Она прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Дрожь в руках постепенно утихала. На ее губах медленно, как восходящее солнце, расползлась улыбка. Не злорадная. Удовлетворенная. Почти нежная. Каждое слово, сказанное учителям, было правдой. Искренней правдой. Правдой о ее садизме, о страхе, о травме, о том чудовищном инстинкте выживания. Она не скрыла ничего важного. Она вывернула перед ними свою душу... чтобы скрыть единственную ложь. Ложь о том, зачем она здесь. Правда о ее страхе и боли была щитом, за которым надежно спряталась ее истинная цель – ключ. Они увидели жертву, загнанного зверя. Они больше не будут копать глубже. Они будут бояться спровоцировать ее. Они оставят ее в покое. В тишине комнаты, нарушаемой лишь тиканьем часов, шелестнул голос, знакомый до кошмара. Бархатный, не осуждающий, довольный голос Данте: -Браво, моя Леди Макбет. Браво. Они проглотили наживку целиком. Их жалость и страх теперь – твои лучшие союзники. Они надолго оставят тебя в покое, опасаясь разбудить того зверя, чей оскал ты им так искусно показала. А значит... скоро наступит тот самый момент. Идеальный шанс. Будь готова. Ключ почти в твоих руках. Азуми не открыла глаз. Ее улыбка стала чуть шире, холоднее. Она кивнула в пустоту. Скоро. Очень скоро. Правда ее страха купила ей необходимое время. Игра входила в решающую фазу.