Эфир цинизма

Солнечный луч, упрямый и наглый, пробился сквозь щель в тяжелых бархатных шторах и упал прямо на веко Данте. Он застонал, пытаясь отвернуться, и осознание пришло волнами: сначала – адская пульсация в висках, потом – сухость во рту, словно он неделю жевал пустынный песок, и наконец – непривычное тепло и тяжесть у его левого бока. Он медленно открыл глаза. Золотые зрачки, обычно такие острые, сейчас помутневшие от похмелья, сфокусировались с трудом. Первое, что он увидел – россыпь белых, тонких, как шелк, волос, раскинувшихся по его подушке. Его собственная рука была зажата между ними, будто в облаке. Он замер, дыхание перехватило. Азуми? Он осторожно приподнялся на локте, стараясь не потревожить ее. Она спала на боку, лицом к нему, спокойная и безмятежная в своем черном домашнем комплекте ,бежевый кардиган давно был сброшен на пол. Ее дыхание было ровным, щеки слегка порозовели во сне. Данте почувствовал жар, разлившийся по лицу и шее. Что... что случилось вчера? Почему она... здесь? Его аристократическое воспитание кричало о нарушении границ, приличий, всего на свете. Память после третьей бутылки шампанского и выигранных миллионов была сплошным калейдоскопом ярких, но бессвязных вспышек: смех Азуми за рулеткой, ее редкая улыбка при крупном выигрыше, ее спокойный голос, объясняющий крупье правила баккары, которую она явно видела впервые... Потом – телепортация домой, спотыкание в холле... И темнота. Он аккуратно, с почти невероятной для его состояния нежностью, высвободил свою руку из ее волос. Пальцы слегка дрожали. +Азуми?– прошептал он, голос хриплый. – Mon ami? Проснись. Ее красные глаза медленно открылись, сфокусировались на его лице. В них не было ни смущения, ни паники, только легкая усталость и ясность. Она потянулась, как котенок, не отводя взгляда. -Данте. Доброе утро. Или уже день? – Ее голос был спокойным, чуть хрипловатым от сна. -Утро, кажется, – он откашлялся, отводя взгляд от ее слишком близкого лица к хаосу комнаты. И тут его взгляд упал на... сокровища Аль-Капоне. Пол был буквально усыпан пачками стодолларовых купюр, выпавшими из опрокинутых кейсов. Рядом с кроватью аккуратными, блестящими кирпичиками лежали золотые слитки – около пятидесяти штук. Драгоценный мусор. На комоде валялась бриллиантовая брошь в виде бабочки, явно купленная на пьяную руку. Весь его безупречный фрак был скомкан и брошен на спинку кресла поверх белой рубашки. -Что... что случилось? Почему ты здесь? – спросил он наконец, не в силах сдержать главный вопрос. Азуми села, поправила растрепавшиеся хвосты. -Ты не помнишь? После телепортации ты был... не в себе. Говорил что-то про тени на стенах, про то, что они шевелятся и смотрят. Про кошмары, которые приходят, когда ты один.-Она посмотрела на него прямо. -Ты попросил не уходить. Сказал, что темнота... давит. Особенно после таких дней.-Она сделала паузу. -Я осталась. Чтобы убедиться, что ты уснешь нормально. А уснула сама. Данте закрыл глаза, чувствуя, как жар смущения сменяется холодком стыда и чего-то еще – странной благодарности. Он – Великий Герцог, мастер иллюзий и сделок – боится темноты и просит не уходить? И она... она увидела это. И осталась. Не из жалости, он знал Азуми. Из... чего-то другого. Партнерства? Дружбы? -Я... извини, mon ami. Это неподобающе. Я не должен был... -Заткнись, идиот, – парировала Азуми, но в ее голосе не было прежней ледяной резкости. Была усталая теплота. -Ты отдал литр крови для моего оружия. Пережил десять лет в ледяном гробу. И вчера заставил меня смеяться так, как я не смеялась со смерти родителей. Ты имеешь право на пару слабостей после такого вечера.-Она встала, потянулась еще раз. -А теперь вставай. Нужно разобрать этот... клад.- Она ткнула ногой в ближайшую пачку денег. -И найти аспирин. Или целую аптеку. День прошел в странной, но комфортной суете. Головная боль Данте постепенно отступала под натиском сильнейших обезболивающих и крепчайшего кофе, который Азуми сварганила с неожиданным мастерством. Они сортировали деньги – часть в сейф, часть на счет, золото аккуратно сложили в специально купленный тяжелый ящик. Азуми, к удивлению Данте, оказалась практичной хозяйкой: она быстро нашла место для всего, убрала хаос, а бриллиантовую бабочку с легкой иронией прикрепила к воротнику его скомканного фрака, висящего в шкафу – "Пусть напоминает о твоих пьяных подвигах, аристократ". Их взаимодействие было лишено прежней формальности. Азуми шутила над его похмельным видом "Ты похож на привидение, которого самого напугали", над его попытками сохранить достоинство, спотыкаясь о разбросанные пачки денег. Данте, в свою очередь, отвечал с привычной саркастичностью, но без защитной маски. Он был смущен, растерян, и Азуми это видела, и это ее не отталкивало. Наоборот. Она ловила себя на том, что наблюдает за ним – за тем, как он морщится от света, как аккуратно поправляет волосы, как его пальцы нервно барабанят по набалдашнику трости, когда он думает. Он видел в ней не Палача, не инструмент, а Азуми. И после всего, что он для нее сделал... это вызывало странное, теплое чувство где-то под ребрами. Вечером они устроились в гостиной перед огромным телевизором. Данте налил себе минеральной воды, Азуми – чай. На экране шел вечерний выпуск новостей. И ведущий с лицом праведного негодования рассказывал о "циничном празднике на костях героев". -...несмотря на героические усилия профессионалов, спасших юного Бакуго Кацуки, тень на это событие бросили действия так называемых независимых агентов,– лицо ведущего исказилось гримасой морального превосходства. Камера показала кадры из "Le Paradis Perdu": Данте, ставящего гору денег на зеро; Азуми, с невозмутимым лицом делающую огромную ставку в покере; их обоих, поднимающих бокалы шампанского среди яркого хаоса казино. – Получив четыре миллиона налогоплательщиков за свою работу, эти двое немедленно отправились в самое дорогое казино Лас-Вегаса, где, как сообщают источники, спустили значительную сумму, а затем... невероятно, но факт... выиграли колоссальные 350 миллионов долларов! Их дальнейшая пьяная вечеринка с разбрасыванием денег... Кадр сменился. На экране появился директор Юэй, Незу. Его крошечная фигура казалась особенно значительной на фоне герба академии. Глаза-бусинки смотрели в камеру с холодным осуждением. -Подобный цинизм не имеет оправдания,– прозвучал его тонкий, но режущий голос. – Пока истинные герои рисковали жизнями, борясь с последствиями действий Лиги Злодеев, пока пострадавшие граждане нуждаются в помощи, эти... индивидуумы... устраивают вакханалию на средства, выделенные обществом на спасение. Тратить миллионы, вырванные из бюджета Комиссии, на рулетку и шампанское, когда город лежит в руинах? Это не просто безнравственно. Это плевок в лицо всем, кто верит в справедливость и самопожертвование. Академия Юэй, в рамках своих скромных возможностей, уже перечислила сто тысяч долларов в фонд помощи пострадавшим. Каждая йена – это капля добра в море цинизма. И мы призываем других последовать нашему примеру, а не примеру тех, для кого чужая боль – лишь повод для развлечения.- Камера выхватила пафосный жест его крошечной лапки. Данте замер с бокалом воды у губ. Потом медленно поставил его. В его глазах вспыхнули не золотые искры, а холодное, стальное пламя. -Скромные возможности? – прошептал он. – Сто тысяч? Капля добра?- Он повернулся к Азуми. -Mon ami, у меня возникла идея. Чисто из спортивного интереса. Азуми, наблюдающая за экраном с легкой усмешкой, встретила его взгляд. В ее глазах мелькнуло понимание и... азарт. -Унизить его публично?" – уточнила она. -Не только. Сделать его посмешищем и... слегка помочь пострадавшим. Двумя зайцами, так сказать. Студия "Вечернего Эфира" гудела. Ведущий, известный своим острым языком, сиял как начищенный медный таз. На одном диване – директор Незу, все еще с напускной скорбью и праведным гневом. На другом – Данте и Азуми. Данте снова был в безупречном фраке, Азуми – в своем строгом черном платье с белой рубашкой. Она выглядела спокойной и немного скучающей. Данте – как кот, приготовившийся к игре с мышью. -Господин Данталиан, мисс Кигути, – начал ведущий. -Ваше... щедрое пожертвование буквально взорвало сеть. Десять миллионов долларов! После вчерашнего вечера в казино. Не могли бы вы прокомментировать ваш поступок? И, возможно, ответить на критику господина директора Незу?-Он лукаво кивнул в сторону крысы. Данте улыбнулся, его клыки слегка обнажились. -Конечно. Начнем с конца. Господин директор назвал наш вчерашний вечер 'циничным расточительством'. Возможно. Но вот этот...– он изящным жестом указал на Незу, – ...этот театр праведного негодования – вот истинный цинизм. Юэй, с ее миллиардными бюджетами, армией героев и статусом главной кузницы кадров, жертвует пострадавшим сто тысяч. Сто. Тысяч. После того, как ее ученик был похищен из-под носа, а спасать его пришлось нанимать 'сомнительных личностей' со стороны.-Данте сделал паузу, давая словам достичь цели. Незу напрягся. -Мы же, получив за свою работу четыре миллиона, вернули обществу в виде помощи пострадавшим десять. В два с половиной раза больше. Пусть и не напрямую из тех денег, – он добавил с легкой усмешкой, намеренно опуская сумму выигрыша, но все знали правду. -Мы просто пошли в казино, немного развеялись, и часть нашего выигрыша решили отдать тем, кому это действительно нужно. Вместо того, чтобы копить или тратить исключительно на себя. Как некоторые.-Он посмотрел прямо в камеру. -Мы видели разрушения. Мы знаем, что нужно людям в таких районах. Десять миллионов – это не 'щедрость'. Это просто попытка помочь. И да, возможно, это был способ избавиться от части денег – их правда слишком много, некуда девать. Эти десять миллионов для нас – как выбросить старую газету. Но для кого-то они – шанс. В студии повисла тишина. Ведущий едва сдерживал восторг. Незу был багрово-красен, его крошечные лапки сжались в кулачки. Данте повернулся к нему напрямую: -А вам, господин директор, я могу лишь посоветовать... Сходите в казино. Возьмите вашу скромную сотню тысяч. Поставьте на зеро. Авось повезет, и вы выиграете достаточно, чтобы ваши пожертвования хоть как-то соответствовали масштабам вашей академии и... вашим моральным претензиям. Азуми не выдержала. Она рассмеялась. Не громко, но искренне, звонко. Этот смех, прозвучавший в мертвой тишине студии, после слов Данте, был хуже любой насмешки. Она смотрела на Незу, и в ее красных глазах светилось чистое, беззлобное веселье от абсурдности ситуации и мастерского унижения, которое учинил Данте. -Он прав,– просто сказала она, все еще улыбаясь. -Ставьте на зеро, директор. Может, и правда повезет. Хотя... после ваших слов о 'моральном падении' это было бы довольно забавно. Камера крупно поймала лицо Незу – униженное, яростное, беспомощное. Он не нашел слов. Ток-шоу продолжилось, но его финальная часть была уже не важна. Главный удар был нанесен. Реакции всех сторон общества не заставили себя долго ждать: Комиссия Героев : Председательница сидела с каменным лицом, но в уголках губ играла едва заметная улыбка. "Циничные черти... но чертовски эффективно. Незу унижен. А деньги... реальные деньги пошли на благое дело. Наш имидж только выиграл." Ястреб сидел, опустив голову в руки. "350 миллионов... они выиграли 350... И десять отдали просто так... чтобы насолить Незу. Я думал, они проиграют все... Они безумны. Абсолютно безумны." Класс 1-А (Общая комната в общежитии): Тишина. Потом взрыв: "ДЕСЯТЬ ЛЯМОВ?! КАК МУСОР?!" – орал Киришима. "Они... они унизили директора в прямом эфире..." – шептала Урарака, ее глаза были широко раскрыты. "Азуми... она смеялась..." – добавила Джиро. Мидория что-то бормотал про "социальную несправедливость и эффективное перераспределение средств". Бакуго молча сжимал кулаки, глядя на экран: "Эти выродки...". Учителя Юэй : Гробовая тишина. Всемогущий (Тошинори) смотрел в пол, его тень казалась еще больше. Айзава вздохнул: "Они сделали это нарочно. Идеально." Цементос покачал головой: "Десять миллионов... как мусор...". Мик нервно теребила воротник: "А та... Азуми... она смеялась над ним. Прямо в эфире." Полночь вздрогнула: "Они страшные. Не силой. А этой... наглой уверенностью." Жители Мустафу (Бар "У Гарри"):Кто-то выкрикнул: "Десять лямов?! Этим снобам с Юэй - сто тыщ, а нам - десять лямов?! Да здравствуют 'циничные ублюдки'!" Поднялся смех, звон бокалов. "Герои вкалывают за копейки, а эти двое за ночь в казино на помощь нам выиграли целое состояние! Вот это я понимаю!" Старатель(В своем агентстве):С силой швырнул пульт в экран плазмы. "НАГЛЕЦЫ! ОНИ НАС ВЫСТАВИЛИ ПОСМЕШИЩЕМ! И ОТДАЛИ ЭТИ ДЕНЬГИ НАРОДУ, ЧТОБЫ ЕЩЕ БОЛЬШЕ ТЕРЕТЬ НОС! ГНУСНО!" Ночь. Данте ворочался в своей огромной кровати. Кошмары, о которых он упоминал Азуми, были не пустыми словами. Они приходили редко, но были жуткими – сплав реальных воспоминаний о криогенной камере (вечный холод, тиканье невидимых механизмов, чувство полного одиночества и предательства) и чего-то более древнего, темного, что жило в его крови. Тени в комнате казались ему живыми, тянущимися к нему щупальцами, шепчущими голосами прошлых контрактов и невыплаченных долгов. Он застонал, сжимая подушку. Дверь бесшумно открылась. В проеме, очерченная светом из коридора, стояла Азуми. Она вошла, без слов села на край его кровати. -Данте, – ее голос был тихим, но твердым. – Проснись. Это просто сон. Он открыл глаза, залитые потом, дыхание сбивчивое. В полумраке он видел ее силуэт, ее спокойные красные глаза. Она не касалась его, просто сидела рядом. Наблюдала. Была здесь. -Тени... – прохрипел он. -Я знаю. Но они не настоящие. Это твой разум. Ты в безопасности.- Она говорила ровно, как будто успокаивала раненого зверя. И это работало. Его дыхание постепенно выравнивалось. Он чувствовал, как ледяная хватка кошмара ослабевает под ее спокойным присутствием. Азуми сама видела, как тени в углу комнаты на мгновение сгустились, приняв странную, нечеловеческую форму, но она не дрогнула. Она фокусировалась на Данте, на его реальности. Через некоторое время он снова уснул, на этот раз спокойно. Азуми оставалась рядом, пока его дыхание не стало глубоким и ровным, а затем так же тихо ушла. Утро было необычно тихим. Азуми проснулась рано. Данте уже не было в его комнате. Его кровать была аккуратно заправлена. Беспокойство, мелкое и навязчивое, скреблось у нее под сердцем. Куда он ушел? После вчерашнего...Она обыскала особняк – библиотеку, кабинет, гостиную. Нигде. Чувство тревоги росло. Она не ожидала, что его отсутствие так ее заденет. Он вернулся только после обеда. Дверь открылась, и Азуми, сидевшая в гостиной с книгой, которую она не читала, подняла голову. Данте стоял на пороге. Он выглядел... отдохнувшим, но странно сосредоточенным. В руках он держал небольшого, но уже внушительного котенка породы мейн-кун. Малыш был рыже-белым, с кисточками на ушах и огромными, любопытными зелеными глазами. +Прости, что исчез, – сказал Данте, входя. Котенок доверчиво уткнулся мордой ему в руку. –Я ходил отдать одежду в чистку после казино, и в добавок зашёл к Миёко поболтать. У ее кошки родились котята, и она буквально вручила мне этого малыша, заявив, что в таком большом доме должен быть кот. Особенно если в доме живут два 'затворника с дурной репутацией'.- Он усмехнулся. -Ее слова, не мои. Азуми подошла, осторожно протянула руку. Котенок потянулся к ее пальцам, обнюхал и издал громкое мурлыканье. Уголки губ Азуми дрогнули в подобии улыбки. -Он... милый. -Да, – согласился Данте, передавая теплый пушистый комок в ее руки. Котенок тут же устроился у нее на груди, утыкаясь носом в шею. Потом Данте достал из кармана фрака маленькую коробочку, обтянутую темно-синим бархатом. Он открыл ее. Внутри на черном шелке лежала брошь. Не кричащая безвкусица из казино, а изящное произведение искусства: золотая роза, бутон которой был выточен из цельного куска насыщенно-синего сапфира, обработанного так, что он переливался глубокими гранями, словно настоящий, застывший цветок. -А это... чтобы компенсировать беспокойство,– сказал Данте тихо, избегая ее взгляда. Он аккуратно прикрепил брошь к воротнику ее домашнего кардигана. Камень заиграл в свете люстры. – Она напомнила мне... твои глаза. Когда ты смеялась вчера. Азуми смотрела то на брошь, то на его лицо. Тепло, возникшее под ребрами утром, разлилось по всему телу. Он ушел не потому, что стыдился или хотел скрыться. Он принес ей кота, чтобы дом стал уютнее. И брошь... потому что заметил ее смех. Потому что захотел сделать ей приятное. Она осторожно прикоснулась к прохладному камню. -Спасибо, Данте. Она прекрасна. Котенок, названный просто Рыжиком (за характерный окрас), мгновенно освоился. Он оказался ласковым, любопытным и невероятно преданным... Данте. Он ходил за ним по пятам, терся о его ноги, когда тот читал в кресле, забирался к нему на колени, когда Данте играл на скрипке, укладываясь калачиком на дорогой ткани фрака. Азуми он тоже любил – охотно шел на руки, мурлыкал, когда ее гладили. Но Данте был его солнцем. -Он твой фамильяр, что ли? – пошутила как-то Азуми, наблюдая, как Рыжик старательно умывается, устроившись на спинке кресла Данте. – Или просто чувствует, кто здесь главный меценат и поставщик вкусняшек? Данте почесал котенка за ухом, вызывая блаженное мурлыканье. -Возможно, он просто ценит хорошую музыку, – парировал он с достоинством, хотя легкая улыбка тронула его губы. Вечером в особняке раздался звонок. Азуми, посмотрев на монитор, удивилась, но открыла калитку. На пороге стояла Урарака Очако. Она выглядела нервной, но решительной. -Азуми-чан! Извини, что без предупреждения... Можно? Азуми кивнула, пропуская ее внутрь. Урарака замерла в холле, оглядывая роскошную, но теперь уютную обстановку. Ее взгляд упал на Данте, который спускался по лестнице, поправляя манжеты. Рыжик важно шествовал за ним. -Господин Данталиан, – Урарака поклонилась, стараясь скрыть волнение. -Мисс Урарака, – Данте сделал легкий, вежливый полупоклон. Его золотые глаза изучали ее без враждебности, но и без особого тепла. – Неожиданный визит. Чай? Они устроились в гостиной. Азуми разливала чай. Урарака не могла отвести глаз от Данте и от Рыжика, устроившегося у него на коленях. -Я... я видела эфир, – начала она наконец. – С Незу-саном. Вы... вы пожертвовали десять миллионов. Это... невероятно. Но... вы же враги Юэй? И вы...– она кивнула в сторону Данте, – ...вы же пострадали от них. Почему вы так... спокойно меня приняли? Данте отпил чаю, осторожно гладя кота. -Враги, мисс Урарака?– он покачал головой. – Мой враг – конкретный человек. Тот, кто заточил меня на десять лет в ледяной могиле без суда и следствия. Тот, кто боится силы, которую не может контролировать. Незу.-Он произнес имя с ледяной четкостью. Юэй – инструмент в его руках. А ученики... вы просто пешки в его играх. Враждовать с вами? Это бессмысленно и утомительно.- Он посмотрел на нее. -Ты пришла как гость Азуми. Ты ведешь себя достойно. Ты не оскорбляешь нас и не пытаешься вредить. Зачем мне быть грубым? Джентльмен не опускается до оскорблений гостя. Это мерзко и ниже достоинства. Урарака слушала, широко раскрыв глаза. Его слова, его спокойная уверенность, его отношение к Азуми... все это ломало ее представления. -А... а заточение... вы можете рассказать...? Данте взглянул на Азуми. Она едва заметно кивнула. И он рассказал. Кратко, без лишних эмоций, но с убийственной ясностью: о рождении в богатой, но несчастливой семье, о Причуде "Сделка с Дьяволом", о побеге, о предательстве семьи и их страшной каре по его воле, о поимке Незу и Всемогущим, о десяти годах в криогенной темнице под академией. Он не оправдывал свои поступки, не просил жалости. Просто констатировал факты. Урарака слушала, бледнея, ее чай остывал нетронутым. -Теперь вы понимаете, почему 'демон' – это нелепо? – закончил Данте. – Я человек. Слишком человек. Со своими ошибками, болью и... кошмарами. Его рука непроизвольно сжала набалдашник трости. Вечер прошел за чаем и рассказами Данте. Он говорил о городах, которые видел до заточения, о странных людях и нелепых ситуациях, в которые попадал, заключая свои сделки. Он говорил с таким знанием и таким усталым юмором, что Урарака забыла о страхе, а Азуми ловила себя на мысли, что слушает его с неподдельным интересом. Он казался бесконечно старым и мудрым, несмотря на свое юное тело. Когда Урарака уходила, она была ошеломлена, но уже не напугана. Она видела сложность, боль и странный кодекс чести там, где ожидала только злодейства. На следующее утро Азуми стояла перед большой, покрытой патиной времени картиной в кабинете Данте. На ней был изображен молодой офицер в синем мундире с золотыми эполетами времен наполеоновских войн. Он вел солдат в атаку, его шпага была высоко поднята, лицо, обрамленное темными волосами, выражало решимость и бесстрашие. Поза, гордый постав головы, даже манера держать шпагу... – Данте, – Азуми обернулась, когда он вошел с двумя чашками кофе. – Посмотри. Он... удивительно похож на тебя. Только глаза... обычные. Карие. Данте подошел, поставил чашки на стол. Его взгляд скользнул по портрету, и на его лице появилась легкая, грустная улыбка. – Да. Это он. Один из... многих предков. Пал при Ватерлоо. – Он прикоснулся к резной раме. – Говорят, он повел своих людей в последнюю, самоубийственную штыковую атаку. Зная, что это смерть. Чтобы дать время отступить основным силам. – Данте замолчал, глядя в глаза портретному двойнику. – Странно. Я всегда считал, что во мне течет только кровь циников, дельцов и тех, кого сломала жадность. А оказывается... где-то там, в глубине, есть и это. Глупое, ненужное, но... благородное безумие. Азуми смотрела на него, потом на портрет, потом снова на него. Она видела не демона-манипулятора, не жертву системы. Она видела Данте. Человека со шрамами на душе и теле, с кошмарами, преследующими его по ночам, но и с неожиданной глубиной, с искрой того самого "глупого благородства". И в ее сердце, защищенном доспехами из адского металла и шипами прошлого, то, что проросло возле сапфировой розы, стало крепнуть, наполняясь теплом и тихой, трепетной надеждой.