1.

      Как же она устала. До скрежета зубов, до подавленной истерики — хотелось выть от безысходности и заламывать руки, что безбожно чесались от тщательно скрываемого зуда. Как же она устала быть «хорошей девочкой» — примерной и незаменимой для каждого в своем окружении. Безукоризненно выполнять свою работу, быть «палочкой-выручалочкой» для друзей, жить по строго выверенному плану, расписанному на пять лет вперед, проводить каждый день по заведенному графику, даже выходные. Соответствовать ожиданиям родителей, шефа-министра, коллег, знакомых, да всей магической Британии. Все от нее чего-то ждали, всем она была должна. И, в первую очередь, самой себе — соответствовать идеальному образу, который создала и самолично утвердила как непреложный закон.       Когда она впервые сказала своему мужчине, что устала от однообразия и рутины, которые превратили ее жизнь в «день сурка», он даже не понял ее, был в недоумении, будто подобные разговоры из ее уст были сродни лихорадочному бреду. Когда она тонко, начав издалека, намекнула ему, что хочет хоть что-то изменить — хочет попробовать нечто новое в их отношениях — почему бы и нет (ведь личная жизнь должна быть отдушиной, уютным убежищем, где можно отдохнуть от тяжелых будней, а иногда и приключением, которое заряжает энергией на новые свершения), он вновь не понял ее, смотрел как на умалишенную. И, стоило ей заикнуться о своих тайных фантазиях, как он грубо пресек ее речь, отмахнулся и перевел тему.       В следующий раз ее почти жених обиделся. За пять лет отношений они настолько привыкли к принятой между ними рутине встреч дважды в неделю, включая обязательную совместную субботу у него в съемной квартирке на окраине Лондона, что эта связь напоминала, скорее, навязанные обязательства, нежели носила романтический характер. Их обоих это якобы устраивало: отношения не развивались, вовсе не двигались с мертвой точки, и он даже не заговаривал о свадьбе или хотя бы возможности съехаться и жить вместе. Ему было удобно, что такая завидная невеста официально принадлежит ему, на деле раз в неделю бывает в его постели, а в остальное время всячески поддерживает его, в том числе, помогает продвигаться по карьерной лестнице. Самым важным пунктом выгодности их союза был тот факт, что оба они были «пристроены», благодаря чему друзья и родные больше не донимали их бестактными вопросами о личной жизни. Так вот, его все очевидно устраивало, а мужчины, как правило, не ломают то, что работает.       В свою очередь, она свыклась с заезженной пластинкой «все нормально», так и отвечала на пресловутый вопрос для галочки: «Как у вас с ним?».       Он был надежным проверенным вариантом — никуда не денется, никогда не предаст. Что еще нужно? Она уже не думала о свадьбе: сначала было рано, со временем выяснилось, что он еще не готов, а потом пришло осознание, что не готова она — вернее, положа руку на сердце, следовало признаться себе, что и не хочет замуж вовсе. За него. Поэтому она молчала, не поднимая эту тему. И гнала от себя фоновые мысли о том, что это не рутина убила новизну в их сексуальной жизни, которая превратилась в механический процесс, это не ей надо больше «работать над отношениями», а, возможно, они просто исчерпали себя. Настоящей близости давно не было.       Она пыталась привносить какие-то новшества в их однообразные встречи, но он, привыкший к заведенному порядку, воспринимал это в штыки. Он обижался как ребенок, черт возьми, на ее предложения разнообразить их интимную жизнь. Принимал это как претензию на свой счет. Надувался сродни кисейной барышне и мог не разговаривать с ней по несколько дней, совсем отказываясь от секса, используя это как наказание. Иногда ей приходилось буквально навязываться ему, соблазняя и практически насильно получая порцию интима, после чувствуя себя грязной и использованной.       Так больше не могло продолжаться.       Их отношения ведь еще можно было спасти?       Она верила, что можно решить любую проблему, нужно лишь выбрать правильную стратегию. Поэтому она разработала план, как делала в любой непонятной ситуации. Надежный как швейцарские часы. Продуманный. Выверенный. До мелочей. Он должен был сработать как по нотам. Ведь ее визитная карточка — планирование.       Она выбрала пятницу — в последний рабочий день недели министерство освобождалось от сотрудников в шесть вечера как по команде. Оставалась лишь охрана, но об этом она, естественно, позаботилась заранее, использовав свое влияние заместителя министра.       Записка с подробными инструкциями по пунктам была отправлена нужному адресату еще с утра, чтобы к обеду он отошел от шока и, возможно, вызвал ее на разговор, дабы «все прояснить». Однако в столовой ее суженый так и не появился, оказалось, что в аврорате его обременили очередным срочным заданием — как же не вовремя. Как итог они так и не пересеклись в течение дня, да и ответа от него она не получила и посчитала, что молчание — довольно красноречивый ответ. Ибо, будь ее избранник не согласен, закатил бы знатный скандал, вломившись в ее кабинет без разрешения, — разборки на рабочем месте (впрочем, в любом месте) как раз были в его характере.       Она списала все на смущение и желание поддержать интригу. Он никогда бы не признался ей, что сам хочет воплотить ее эротические фантазии в жизнь.       Ровно в шесть она уже была дома — ни минуты на передышку, чтобы не спугнуть пыл, не передумать, не дать сомнениям и навязчивым мыслям отвлечь себя и все испортить.       Она решилась, а значит, пойдет до конца. Ее упрямству могли позавидовать многие — да о нем легенды ходили.       Скинув тесный рабочий костюм, она расправила плечи и, поделав разминку, размяла затекшие мышцы. Тело было настолько напряжено и зажато из-за груза ответственности и суеты в течение дня-недели-месяца, что становилось трудно дышать. Ей срочно нужна была разрядка, чтобы скинуть бремя, избавиться от стресса и кортизола, переполнившего организм.       Как давно ее качественно не трахали? Возможно, никогда. Те крохи, что доставались ей от недожениха, даже не дразнили ее либидо, скорее, подавляли и окончательно лишали надежды, оставляя болезненный голод и разочарование.       Он был ее первым. Единственным. Он казался ей богом, когда все только начиналось. Она не знала ничего другого, не имела возможности сравнить, не изучала себя, не представляла, как может быть иначе. Возможно, она сама привела их корабль к крушению. Незаурядному, абсурдному концу — они просто сели на мель.       Разглядывая себя в зеркало, она подмечала, как изящны изгибы ее обнаженного тела, как аппетитно округлы ягодицы и как полна налившаяся грудь. Как стройны ноги и утонченны руки, как соблазнительны покатые бедра и плечи, по которым рассыпались объемные непослушные кудри, что вызывали насмешки у окружающих ее детей в раннем возрасте. Теперь они казались ей прекрасными, густыми, пышными — роскошными на грани зависти. Так и было. Она была довольна своей внешностью, хотя особо никак ее не подчеркивала, специально не выпячивала на всеобщее обозрение, не использовала весь свой потенциал. И дело было вовсе не в скромности — просто-напросто она не видела смысла, не нуждалась в кокетстве и всеобщих комплиментах. Она привыкла добиваться всего с помощью интеллекта и труда. Азарт и кайф от достижений — в том, что все доставалось ей по праву. Честно, а не за «красивые глаза».       И все же ей было приятно, когда мужчины смотрели на нее с интересом или восхищением, это подпитывало уверенность в себе. Повышало самооценку. И, обхватив собственную грудь красивой правильной формы, она с довольством скользила по ней взглядом в зеркальном отражении, представляя, как ее партнер мог бы стоять у нее за спиной, шепча ей на ухо приятные дразнящие пошлости, чтобы потом страстно взять ее перед зеркалом, в котором будет видно каждое движение, каждый невольный порыв, вплоть до дрожи.       Пустые фантазии. Он никогда так не делал, ему бы даже в голову это не пришло. Она сомневалась, что он был способен на такое, но… ведь под ее чутким руководством он мог бы постепенно раскрыться?       Она медленно надела на ногу тончайший невесомый чулок с сексуальной стрелкой сзади и плавно разгладила кружевную кайму, начиная заводиться от собственного отражения и ощущений. Запретность и тайность предстоящего события будоражили ее, натягивая нервы и вызывая внутри перманентное волнение.       Она была на взводе.       Облегающее черное платье с высоким разрезом на бедре и изящным кружевом по глубокому декольте — в голове промелькнула мысль, что он посчитал бы его вульгарным и запретил бы ей надевать его на официальное мероприятие, даже на выход в ресторан. Плевать.       Она отмела занудные мысли, отгоняя образ его нахмуренного недовольного лица, и обвела губы красной помадой. Почти бордовой. Будто кровь. Похоже на крик души? Вызов?       Распущенные, тщательно уложенные в тугие локоны каштановые волосы блестели и переливались медно-медовыми оттенками в дополнительном красноватом освещении ее небольшой спальни.       Жаль, что все это великолепие он не увидит сразу. К тому моменту, когда он сможет ее рассмотреть, помада уже должна быть смазана, а платье измято — она очень на это надеялась. Впрочем, элементарные чары всегда выручали.       Выдохнув и бросив последний контрольный взгляд на свое отражение и оставшись довольной, она почти вызывающе себе улыбнулась и надела лакированные туфли на высоких шпильках. После — последний штрих — накинула на плечи пальто для прикрытия. В камин в гостиной шагнула уже без сомнений.       «Мерлин, ты знаешь, что делать. Просто тактично отвернись».       С каждым пролетевшим перед глазами этажом волнение охватывало ее все больше. Она рассчитала все, кроме того, что собственные эмоции могут ее подвести. Она вступила в министерство как вооруженный до зубов воин, эпично шагающий на решающий бой в свете софитов. Уверенная походка, прямая осанка, победная полуулыбка на губах. Но с каждым шагом, вернее, с каждым пролетом воздух словно выкачивали из легких, хотя, чем ниже опускался лифт, тем свежее и прохладнее становилось.       «Отдел тайн», — возвестил приятный женский голос с какой-то подоплекой. И ей показалось, что прямо сейчас некая анонимная работница министерства смотрит на нее сквозь объектив видеонаблюдения и точно знает, что вот-вот должно случиться. Осуждает. Предостерегает. А может, завидует?       Сглотнув, она ступила в широкий каменный, почти погруженный во тьму коридор. Факелы были потушены. Охрана отозвана. Все, как она и запланировала.       Прислушалась. Ни звука.       Слишком тихо. До звона в ушах. Каждый ее шаг-цокот отражался эхом от каменных стен. Слишком холодно. До гусиной кожи и мелкой дрожи, охватившей тело. От темноты в глубине бесконечного коридора веяло угрозой, а холод ледяными колючками уже поднимался по ногам, заползал под платье, охватывал плечи и грудь. Этого она не предусмотрела.       Плотнее запахнувшись в пальто, она смело шагнула в неизвестность. Хотя это громко сказано, ведь здесь ей был знаком каждый поворот и ответвление коридора, каждое помещение, несмотря на то, что подразделение было совершенно секретным. Именно она отвечала за него и проводила регулярные проверки, контролируя фактическую работу и отчетность.       Комната (вернее, огромный зал), что влекла ее с самого начала работы в британском магическом правительстве, открывалась лишь по особому доступу, который давал министр. Конечно, она сделала все, чтобы получить его. Проход в тайное место, так напоминавшее свой аналог в Хогвартсе. Его называли «комнатой исполнения желаний», и этим все сказано.       Она расправила плечи, глубоко вдохнула-выдохнула, немного успокоилась и шагнула внутрь, ощутив, как предвкушение разлилось по телу, защекотав затылок.       Прислушалась. Ни звука.       Полутьма поглотила ее, почти ощутимое на скованной прохладой коже тепло завернуло в уютный плед. Расслабило.       Потолок словно отсутствовал, поглощенный искусственным ночным небом без луны и звезд. Мягкие стены, обвитые причудливыми растениями с пушистыми листьями, похожими на ощупь на шелковистую шерсть ее любимого кота, — странный выбор. Неожиданным образом комната преобразилась вовсе не так, как она задумывала. Причудливые живые стены, казалось, дышали и еле заметно двигались, готовые раздавить ее в любой момент, но ей было спокойно и в то же время любопытно.       Ноздри заполнил густой стойкий запах, в котором смешалось все, что она любила: школьный пергамент, мятная паста, цветочные нотки с весенних полей, аромат яблочного пирога и что-то еще еле уловимое. Жесткое, терпкое, непреклонное. То, что заставляло волнение в низу живота завязаться в узел, мышцы в паху сократиться, а дыхание сбиться. Этот шлейф вел ее в нужном направлении как охотничью гончую.       Она не спешила, медленно ступала по лабиринту, интуитивно выбирая повороты и поражаясь тому, как эта игра неотвратимо затягивает, а не пугает, не вызывает скуки.       Прислушалась. Ни звука.       Собственные шаги тонули в мягком ворсе под ногами.       Звенящая тишина, лишь неосознанное ощущение незримого присутствия. Тайного наблюдателя. Будто чьи-то глаза скользили по ее спине, вызывая при этом волну покалываний.       Он здесь.       Она знала это. Чувствовала дрожащими от нездорового возбуждения поджилками.       Лабиринт коварно запутывал, вынуждая ходить по кругу, пленил и в конце концов заставлял напряженно оглядываться, останавливаться и прислушиваться. Она начинала раздражаться и жалеть, задаваясь вопросом: откуда взялась эта чертова фантазия в ее голове?       Хищник шел по следу. Она не слышала. Но кожу покалывало от его близости, шею жгло от его неотрывного ищущего взгляда. В какой-то момент ей стало больно от сковавшего ее напряжения, и она почти испуганно замотала головой по сторонам, видя лишь очертания волшебной, еле мерцающей листвы в окутавшей лабиринт темени. Захотелось кричать.       Шагнув за поворот, она ахнула, схваченная сильными руками. Сорванное пальто упало на пол. Он — это был он, поскольку ощущался выше, мощнее, тяжелее, чем она. Он был в своем праве — это чувствовалось по каждому его решительному действию — по тому, как уверенно и в то же время бережно он развернул ее спиной к себе, обхватив запястья сзади. Вжал лицом в мягкую душистую поверхность, будто в комфортное одеяло, навалившись сзади, к удивлению, выверенно — не болезненно, но достаточно, чтобы ощутить его силу и ясно понять намерения. Она всхлипнула, когда плотная ткань жгутом скрутила ее запястья. Галстук?       Он жарко дышал ей в шею, откинув ее волосы на одно плечо, нависая над ней будто ловушка, и мурашки стянули ее кожу в том месте и стремительно расползались во все стороны, заставляя дышать прерывисто и часто. Мягкая подушка из зелени, в которую было погружено ее лицо, мешала видеть, вдыхать его запах. Сладкий цветочный аромат бил в ноздри, затмевая разум, и голова кружилась то ли от действий властного мужчины за спиной, то ли от дурманящей магической растительности, к которой она прильнула, ибо ноги ослабели. Его ладони прошлись обжигающей волной по ее голым плечам, спустились к талии, обхватили ее, поглаживая, будто случайно соскользнули на бедра, и соски, тут же остро реагируя, затвердели, жаждя подобных собственнических прикосновений.       Ей это снилось? Фантазия не могла ожить в еще более изощренном и смелом варианте, чем она себе представляла.       Он не мог делать этого с ней. Не мог, властно прижавшись пахом к ее заду, жадно обхватить ее грудь, проникнув под тонкую ткань, без спроса и прелюдий. Не мог настолько уверенно сжимать пальцами ее соски, как будто знал, чего она хочет. Он ведь даже не догадывался об этом. Никогда не спрашивал. Кажется, она недооценила его.       Покалывания спустились в пах, каждое его хищное и одновременно с тем плавное движение попадало в цель, вызывало бурю эмоций и ощущений, отключало ее контроль, передавая ее под его безраздельную власть. Его требовательные губы дразняще скользили по ее шее, вызывая взрыв мурашек, и она невольно широко открыла рот, выпуская первый робкий стон, утонувший в моховой мягкости стены. Его пальцы, изучающие ее тело, были такими прохладными и горячими одновременно, что она задрожала от избытка чувств, стоило им спустить бретели ее платья с плеч и вместе с тем забраться в вырез на бедре. Нахальная ладонь сжала ее ягодицу, заставляя всхлипнуть и зажмуриться, сползая по стене, — колени нещадно подгибались. И он подхватил ее, прижал спиной к своему торсу и бережно уложил ее голову к себе на плечо. Его сбитое обжигающее дыхание казалось ей совершенно незнакомым. Его манера брать то, что он хотел, при этом давая ей то, о чем она мечтала, казалась лишь иллюзией. Возможно, ее воображение разыгралось и все приукрашивало, ведь этого не могло быть. Он не мог? И его мужественный запах — как будто знакомый, но не тот. Или это дурман, пропитавший лабиринт насквозь?       К черту! К черту! К черту!       Как искусно он вел ладонями по ее животу вниз, ласкающе, вожделея ее каждым касанием, требуя и точно зная, что получит свое. Собственник. В своем праве.       Он превращал ее в податливую послушную женщину, которая жаждала лишь того, чтобы стать размякшей глиной в его руках. Его пальцы проникли под кромку ее «особого белья» для свиданий, бесстыже нащупали, практически сразу нашли нужную точку, начав надавливать и скользить подушечками так, как следует, с нужной интенсивностью — его пальцы доминировали над ней, не оставляя шанса задуматься хоть на секунду. Губы отчаянно ловили кислород, горло напрягали гортанные стоны, бедра непроизвольно содрогались, и влага вытекала из нее с каждым всхлипом, с каждым его скользящим движением. Он знал, черт возьми, он знал, как довести ее…       Как сладко его свободная рука поддерживала ее, прижимая к твердому торсу, до терпимой боли сдавливая ставшую крайне чувствительной грудь. Это был сон, безумный эротический сон? Ноги дрожали, став ватными и непослушными. Голова кругом, искры из глаз.       Да-да-да! Пожалуйста, еще. Черт возьми, еще, коварный обольститель. Змей…       Иначе меня разорвет от желания… если ты не сделаешь этого со мной, клянусь...       Как сладко его губы всасывали ее воспаленную кожу на стыке шеи и плеча, наверняка оставляя кричащий вульгарный след. Плевать.       Трахни меня. Иначе я умру.       Как интенсивно и умело двигались его пальцы, увязшие в густой смазке, наращивая темп, отчего напряжение, стянувшее низ живота, готово было вот-вот разрядиться. Она возмущенно-жалобно вскрикнула, когда его проворные пальцы покинули ее клитор, набухший и пульсирующий, доведенный почти до предела. Вцепилась в его руку и сквозь опьяняющую дымку, заволокшую сознание, расслышала, скорее, взбудораженным естеством, нежели слухом, его тихий хриплый смешок. Незнакомый. Мурашечный. Дерзкий.       Не успела она подумать о том, что сам дьявол поджидал ее в этом коварном лабиринте, как ее глаза оказались завязаны — ткань затянулась на затылке. Он вжал ее спиной в стену, не давая безвольно сползти вниз, поскольку разогретое размякшее тело уже не подчинялось ей. Чертово безумие охватило каждую клетку ожившего, трепещущего организма.       Его губы заскользили по ее подбородку, виску, зубы закусили мочку уха, оттянули, язык скользнул в ушную раковину. Свет померк окончательно. Волна дрожи пронизала ее, выгибая тело дугой, и разряд тока рассыпался по коже. Ее связанные руки оказались закинутыми ему на плечи. Широкие и твердые. Он впился в ее припухшие губы поцелуем, раскрывая ее больше, углубляясь, исследуя, завоевывая. И она сдалась. Растеклась. Стала невесомой, превратившись в одно сплошное вожделение.       Инстинктивно, задрав ноги, обхватила его бедрами, вжалась в его твердый пах, чувствуя пульсацию — горячую и манящую — саму жизнь, бурлящую в этом высоком сильном мужчине. Неземном невероятном мужчине, который спустился с Олимпа в министерский подземный зал, чтобы овладеть ею, чтобы пролить на нее свой божественный свет. Непередаваемое чувство наркотического опьянения затянуло ее в свой омут. Его рваные хрипы-выдохи, его собственнические ладони, завладевшие ее ягодицами, чтобы сдавливать их, разводить в стороны до сладкой боли в промежности, то, как страстно и естественно он терся о ее пах своим, мучительно доводя до разрядки, сводило с ума.       Она больше не сдерживала порывистые, пошлые, звонкие стоны. Не хотела ни видеть, ни говорить, ни знать — лишь отдаваться без остатка. Здесь и сейчас.       Ремень звякнул, и его набухший до предела, каменный член плавно скользнул в нее, заполняя до основания, — сантиметр за сантиметром. Непривычно туго. Слишком глубоко. Погрузился в горячую влажность, дав ощущение правильности и необходимости происходящего. Первый толчок выбил воздух из легких, вырвав из горла восторженный вскрик, вызвав желание подмахивать навстречу с остервенелым рвением.       Это была скачка. Бешеная и головокружительная. Будто турбулентность захватила ее, но в то же время четкий ритм и темп задавали самую естественную и подходящую ей музыку внутри, что звучала все громче и громче с каждым толчком, принося облегчение, освобождение и долгожданный экстаз.       Тело плавилось, горело, атакованное судорожной дрожью, миллионами обезумевших мурашек и приливами высвобождавшейся энергии и всепоглощающих эмоций.       Она вскрикивала, балансируя на волнах, и даже не отметила, как разбил ее о скалы первый взрывной оргазм, и как ее вновь швырнуло в бушующее море ощущений. Ток разряжался между ними в области паха, между ног пекло, кожа покрылась испариной, бедра, сжавшие его бока, онемели, но она продолжала агрессивно-импульсивно подмахивать, насаживаясь на его член, словно не знавший устали. Она брала от него жадно и беспощадно, не думая о том, что вообще была способна на подобное развязное поведение.       Собственные полуживотные стоны-крики оглушали, звенели в ушах, грудь болезненно подпрыгивала, и разрядка вновь подхватывала ее и подкидывала вверх, к небесам, чтобы после вернуть на землю — в руки неземного мужчины, который трахал ее любовно и люто, нежно и дико, то сбавляя темп, то ускоряясь.       Когда его семя растеклось по внутренней стороне ее влажного бедра, она уже не помнила себя, лишившись сил. Приятная истома во всем теле притягивала к полу, нашептывая колыбельную.       Нужно поспать хоть немного. Пожалуйста. Перенестись бы домой немедленно. Разве я многого прошу?       Язык заплетался даже у внутреннего голоса. Мысли словно выветрились из головы. Пришлось привалиться к стене, нащупывая опору в опущенных на пол ступнях. Тело вибрировало и гудело. Мышцы томно ныли, особенно, между ног.       Влажный мажущий поцелуй в шею стал прощальным.       Он исчез так же неожиданно и загадочно, как и появился. Вместе с галстуком, снятым с ее глаз. Пока она проморгалась и пришла в себя, потирая саднящие запястья, его уже и след простыл.       Что это было, Мерлин всемогущий? Надеюсь, ты не подглядывал.       Возвращение домой казалось еще более сюрреалистичным, чем пребывание в запретном подразделении ночного министерства магии.       Голова кружилась, тело не слушалось, но навязчивые вопросы уже начинали потихоньку донимать ее.       Почему он исчез так поспешно? Ничего не сказал? Ни слова не произнес, черт возьми. И главное: как он, ее комфортный домосед, смог сотворить с ней подобное?       Ей нужны были ответы немедленно. Поэтому наспех наложив очищающие чары и переодевшись в удобную одежду, она направилась прямиком к нему.       Без предупреждения. Без предварительного согласования. В конце концов то, что произошло между ними только что, тоже, строго говоря, не вписывалось в утвержденный план.       Когда она уже стояла перед его дверью, в голову вдруг пришла мысль о бредовости сей затеи — зачем ей понадобилось портить впечатление от потрясающего приключения, возможно, лучшего, что между ними было, своим внезапным приходом в этих убогих потертых джинсах и старых кроссовках, с небрежным пучком на голове? Мерлин, он так толком и не рассмотрел ее роскошное платье и весь роковой образ. Жаль…       Однако поздно.       Дверь не сразу, но отворилась, и его нахмуренная, хорошо знакомая ей, когда-то казавшаяся милой физиономия показалась в проеме. На заспанном розоватом лице отразилось удивление, даже недоумение. Она все-таки переборщила?       — Эм… что-то случилось? — сипло-сонно спросил он, без особого интереса оглядывая ее с головы до ног.       — Я хотела… — она сглотнула и стушевалась, краска прилила к щекам, их защипало.       Как невинная школьница, ну в самом деле. Соберись.       Вдохнула-выдохнула. Прикусила губу до боли. Уголок рта дернулся.       — Прости, я не.. не ожидала… то есть, я… — она нервно затеребила рукав растянутого домашнего свитера.       Слова не шли, застревая в горле, в низу живота все еще тянуло, покалывало между ног, и от свежих воспоминаний смазка вновь выделялась, увлажняя ластовицу белья.       Он задрал помятую застиранную пижаму и почесал живот, широко зевая. Раздражение стрельнуло, заставив ее поморщиться. Если бы не его взъерошенные волосы и сонно-безразличная реакция, она бы втолкнула его в квартиру, завалила на кровать и повторила бы их умопомрачительный опыт. Хотя в привычных безликих стенах так уже не получится.       — Что случилось?       — Я бы тоже хотела это знать, — улыбка вновь попыталась тронуть ее поджатые от смущения губы.       — Я уже спал, и… — он снова зевнул, почесав теперь уже затылок, но даже не попытался пригладить всклокоченные волосы. Его долговязая нескладная фигура, немного ссутулившаяся, не позволяла поверить, что он был востребованным, даже вполне себе неплохим аврором. — Если ты пришла в пятницу… — тень испуга мелькнула в прищуренных глазах. — Ох, так… что-то стряслось?       — Отдел тайн, — щеки запекло, в ушах зашумело.       Она заломила руки от волнения.       — Что там… в отделе тайн? Опять гребаные невыразимцы достают?       Она моргнула, сведя брови на переносице.       — Ты издеваешься? — подбоченилась, уже и не думая улыбаться как блаженная.       Он моргнул и непонимающе скривился.       — Ну… расскажи мне, я… если надо… — растерянно пробормотал он, пряча раздражение. — Помогу, но..       — Рональд Уизли!       — …это не подождет до понедельника? Я до часу ночи смотрел матч, — извиняющимся тоном пояснил он. — Ты сама подарила мне телевизор, Миона.       И тут ее пронзила молния озарения. Болезненно. Шоково. Парализуя до основания спинного мозга. Сердце бухнуло вниз. Глаза округлились, остекленели. Рой мыслей закружился в голове, паника подобралась к горлу, сжала, скрутила живот спазмом. До тошноты.       Покачнувшись, она привалилась к дверному косяку.       — Все так плохо? Миона, что с тобой? — Рон подхватил ее в свои теплые знакомые объятия. Совсем другие. Неуклюжие. Растерянные. Дружеские.       — Нет-нет-нет, — что-то внутри треснуло и надломилось. Посыпалось.       Она не могла посмотреть ему в глаза, выдавить из себя хоть слово. Не могла даже осмыслить ситуацию.       Мозг будто атрофировался.       Выходные прошли как в бреду. В потерянности и самобичевании. Как на повторе она прокручивала в голове одни и те же мысли, пытаясь свести концы с концами, но заходила в тупик.       Еженедельная планерка в понедельник уже не вызывала у нее привычного пыла и предвкушения от предстоящего разбора полетов. Фоновые тревожные мысли и смешанные эмоции забирали все силы и внимание. Она будто отсутствовала на собрании.       Не замечая никого из коллег за круглым столом, она все же никак не могла отделаться от ощущения, что за ней цепко наблюдают. Чужой едкий взгляд пауком ползал по ее коже, вызывая покалывания. Хотелось закрыться и спрятаться. Она могла думать лишь о том, насколько надежно чары скрывают темный уродливый засос на ее бледной шее. Недопустимое распутство. Скандал. Сплетни для министерских болтливых ведьм на будущую неделю были бы обеспечены.       Она подняла воротник на блузке, мнительно не доверяя собственным магическим способностям, — кожа в том месте предательски зудела, как впрочем, и в остальных местах, где некто неизвестный властно и преступно касался ее, не имея права.       Ублюдок. Грязный, развратный, аморальный ублюдок. Как тебя вычислить? Как узнать?       Она бы скорее самолично запустила себе Аваду в лоб, чем призналась, что хотела бы ощутить его собственнические, наглые, подчиняющие себе руки на своем теле снова. Везде. Так, как он захочет. Так, как он заставит ее хотеть.       Бедра непроизвольно прижались друг к другу.       — Мисс Грейнджер, вам есть, что добавить? — басовитый, строгий голос Бруствера вырвал ее из топких мыслей.       Она вздрогнула и моргнула, краска смущения поднялась к скулам, обдавая жаром. Стыд. Мерлинов стыд.       — Нет, — прочистив горло, сказала она дрогнувшим голосом.       — Хорошо, если у вас нет вопросов к мистеру Малфою насчет его проекта, закончим на сегодня.       Взгляд метнулся в сторону сидящего напротив и чуть правее Малфоя, который выглядел подозрительно довольным собой. Впрочем, самовлюбленность — главная черта этого изворотливого засранца. Просочился в министерство за счет припрятанных, а значит, и не конфискованных после войны семейных богатств. Втерся в доверие к новому министру, коим ожидаемо стал Кингсли Бруствер, уж неизвестно, что Малфой пообещал ему, но тот взял его под крыло. Вскоре сын осужденного на пожизненное заключение Пожирателя смерти стал руководителем департамента в новоиспеченном светлом правительстве — нонсенс. Однако Гермиона должна была отдать должное дальновидности своего патрона — будущее требовало от них мудрости и толерантности — дабы не повторять ошибок прошлого.       Малфой вовсе не выглядел ущемленным или даже хоть малость виноватым. Безукоризненный темно-синий костюм, гладкая прическа, которая намеренно оставляла несколько небрежных прядей, спадающих на лоб, аристократическая осанка, хитрый прищур холодных серых глаз и нагловатая кривая ухмылка — этот нахальный выскочка был вооружен — очарованием и шармом — до зубов.       Министерские ведьмы сходили по нему с ума, ну и что? Уж она-то точно никогда не поведется на его чары, так ведь?       Гермиона сузила глаза, сканируя его требовательным взглядом, словно вынуждая самому отчитаться перед ней. Но в ответ получила лишь пристальный, пронизывающий до глубины взгляд достойного противника, будто обнажавший ее постыдные секреты. Ее бросило в жар. Щеки запылали. Мурашки поползли по горящей шее там, куда он внимательно, гипнотически смотрел — не иначе знал, что она прячет под чарами?       Странная реакция Малфоя на нее.       Странная реакция ее организма на Малфоя.       Конференц-зал быстро опустел, однако Драко Малфой даже не думал подниматься с места, все еще скользя по ней непроницаемым, неотрывным, словно сканирующим взглядом. Что бы это значило?       Воздух загустел и опустился на нее непосильной тяжестью. Ее будто к месту прибило, она не могла даже вдохнуть полной грудью, чувствуя себя пойманной в ловушку.       — Что ж… — в горле пересохло — проклятый ком застрял, и невозможно было выдавить из себя ни одной пустой светской фразы, чтобы наконец ретироваться.       — Что ж, Грейнджер, сказать, что я был удивлен, — ничего не сказать.       — О чем это ты? — она сглотнула, приподняв брови. Сердце почему-то тревожно застучало в груди.       Каким-то непостижимым образом Малфой, в два счета обогнув стол, внезапно оказался рядом с ней, навис над ней, уперев руки в подлокотники ее кресла и, вынудив ее затаить дыхание, низко и хрипло прошипел у самого ее виска, смакуя каждое слово:       — Не стоит посылать личные записки свободно летать по министерству. Иногда они могут попасть не в те руки.