2.

      После того, как Малфой покинул конференц-зал, Гермиона еще какое-то время пребывала в полной прострации, пораженная в самое сердце и донельзя шокированная. И все-таки в то же время ее не покидало ощущение фатальной предопределенности происходящего.       Казалось, будто все складывалось абсолютно закономерно, и мозг, не привыкший теряться в хаосе, заточенный под выстраивание логических цепочек, быстро включился. И точечные воспоминания, выбранные из залежей масштабной библиотеки памяти, обрушились на нее потоком.       Его странные проникновенные взгляды, задержавшиеся на ней, — изучающие и чрезвычайно неуместные. Их с Малфоем горячие, раздражающие окружающих споры на собраниях глав подразделений, обычно пресекаемые министром. Ее несправедливые нападки на малфоевские проекты и инициативы по малейшему поводу и без оного были неуместны, и она не смогла бы объяснить, почему так взъелась на него, хотя их совместное прошлое, в котором он был ее главным наказанием, могло бы послужить поводом. Однако здесь было другое. Гермиона считала, что Малфой не заслуживал места в министерстве, тем более, руководящего, но больше всего ее злило то, что он был хорош в своем деле. Он неоднократно вносил годные и грамотные предложения не только по работе собственной структуры, но и в целом — по линии исполнительной власти. Ей приходилось признавать его профессионализм и интеллект, и даже пользу его деятельности для магической Британии. Это было выше ее сил.       Их детское противостояние осталось в прошлом. Для всех. Но, видимо, не для нее самой. Пусть Малфой и относился к ней вполне уважительно на людях, соблюдал субординацию и приличия, даже не казался таким уж высокомерным, избалованным паршивцем, как в детстве, однако Гермиона не доверяла ему — казалось, одна она не отпускала прошлое до конца.       Да, она была злопамятна, но не до такой же степени? Ей представлялось, что она давно отпустила детские обиды, и вообще Гермиона Грейнджер выше этого. Однако что-то в Малфое не давало ей покоя, будоражило, свербило под ложечкой, заставляло цепляться к нему раз за разом. Он был занозой в ее заднице, вынуждая ерзать на мягком удобном кресле при взгляде на него во время совместных собраний. И это было взаимно.       Малфой не упускал возможности поддеть ее, но делал это настолько завуалированно, вежливо и выверенно, что никто не усомнился бы в адекватности и уместности его замечаний. Однако ей казалось, нет же, она была абсолютно уверена, что наглец поступал так специально и, больше того, преднамеренно. Наверняка заранее придумывал поводы и репетировал речь перед зеркалом, пытаясь сохранить непроницаемое чопорное выражение лица.       О, она слишком много внимания уделяла мыслям о Малфое, даже не замечая того, и это стало для нее неожиданным открытием. Когда он успел обосноваться в ее голове, получив постоянное место жительства?       Почему его цепкий взгляд стал для нее привычным элементом рабочей рутины? Когда Малфоя, незримо присутствующего в ее жизни, становилось меньше, она даже начинала скучать по нему.       Рональд давно покинул чертоги ее разума, давно перестал бередить сердце и заполнять мысли, с ним она взаимодействовала на автомате, больше рефлекторно, практически не включаясь в общение по-настоящему. Но когда это произошло? Она бы не смогла точно назвать дату. Их отношения медленно сходили на нет, пока «случайный» взгляд постороннего мужчины, их бывшего врага, не стал важнее, чем ночь с собственным мужчиной.       Это открытие ударило ее под дых. Выводы приходили болезненными озарениями, толкаясь и опережая друг друга, заставляя внутренности сжиматься до боли. Совесть подняла свою голову и наступила ей на горло, мешая сглатывать, заставляя закашляться и следом отдышаться.       Рабочие будни превратились в наказание: Гермиона все глубже увязала в самобичевании и безнадежных попытках разобраться в том, что с ней творилось.       Она избегала Рональда, находя все новые и новые отговорки, но, прежде всего, Гермиона, как огня боявшаяся столкнуться с Малфоем лицом к лицу, избегала любых собраний и скоплений людей. Она засела в собственном кабинете, приходя в министерство раньше всех и уходя позже всех, и наказала секретарше никого к ней не впускать без предварительного согласования, чтобы пресечь любую попытку Малфоя заговорить с ней, если ему вдруг вздумается поглумиться. Закопалась в отчетах и поручениях министра. Перестала посещать столовую, заказывая еду на рабочее место, но это не помогло избавиться от ощущения того, что она чувствует вовсе не то, что должна.       Вина и стыд дергали ее за ниточки, злость временами накатывала удушающей волной, но этого было недостаточно. Намного сильнее ее беспокоило то, как ее предательское тело отзывалось на прикосновения Малфоя, его собственнические порывы, его мужественный терпкий запах, который все еще стоял в носовых пазухах. Казалось, Гермиона была пропитана им насквозь. И до дрожи желала вновь ощутить все пережитое, растягивая каждую секунду до бесконечности, — застрелить бы себя за это осознание.       Она ведь знала, что это не Рон. Телом, подсознанием, сердцем. Кожей ощущала незнакомые, но преступно желанные прикосновения, слухом безошибочно распознавала чуждые, но кружащие голову звуки, обонянием вдыхала запах запретного наслаждения.       Она знала, но поддалась. Она хотела этого. И получив подтверждение, что это был Драко Малфой, вовсе не удивилась. Скорее, утвердилась в своих неосознанно-интуитивных догадках. Пугающих и обжигающе будоражащих.       Чертово безумие. В конце концов неделю спустя, в пятницу Гермиона уже жаждала, чтобы Малфой схватил ее да хоть бы посреди министерского коридора и сказал хоть что-нибудь вразумительное. Хоть как-то проявил себя. Мерлин, ей и вправду было обидно, что он залег на дно.       Сотворил с ней подобное и умыл руки?!       Не стал злорадствовать и распускать сплетни за ее спиной, чтобы запятнать ее репутацию и рассорить с женихом. Не выплюнул ей в лицо уродливую правду о том, что использовал ее, чтобы потешить свое эго, отомстить, показать грязнокровке ее место или зачем там еще?       Она терялась в догадках, наконец, ей было крайне обидно его равнодушие. Это такая тактика? Ей повезло, что эта грязная история не всплыла на поверхность, но надолго ли? Вдруг Малфой готовил для нее нечто темное, о чем она не могла даже предположить? Ведь его коварство не знает границ.       Может, она слишком накрутила себя?       Гермиона сразу отмела мысли о том, чтобы поделиться своим грязным секретом хоть с кем-либо, — у нее бы язык не повернулся рассказать подробности даже психологу.       Обвинить Малфоя в сексуальном насилии и привлечь к уголовной ответственности стало бы абсурдным решением в наивысшей степени. Дело даже не в том, что ее репутация будет безжалостно растоптана, а имя запятнано до конца дней, и, скорее всего, с должностью министра магии в будущем можно будет распрощаться. Нет. Дело было в том, что состава преступления как такого не наблюдалось. Никто не принуждал и не заставлял ее делать хоть что-либо в тот вечер (хотя манипуляция — на лицо). К своему стыду она получила весь спектр эмоций, о котором могла только мечтать, и ни с кем не посмела бы делиться искренними впечатлениями. Было бы лицемерием обвинить Малфоя в том, что он причинил ей зло.       Подобного зла она, возможно, ждала всю жизнь.       И все же он вероломно воспользовался возможностью.       Но... Почему?       Как он перехватил ее послание Рону? Значит, следил за ней? Зачем ему это? Почему Малфой был настолько уверен, что все получится? Почему теперь ретировался, делая вид, что ничего не произошло?       Мерлин, вот что мучило ее на самом деле.       Его чертова изматывающая игра на ее нервах.       Паршивец. Коварный змей, что же ты задумал?       Гермиона не собиралась делать следующий ход сама — она не позволит Малфою почувствовать себя победителем, получив ее испуганную, озлобленную, бурную реакцию. Не позволит ему ощутить свое превосходство, увидев ее с поджатым хвостом, не выставит себя неуравновешенной истеричкой — ее гордость не даст ей опуститься до роли жертвы.       Пусть Малфой, а не она, ломает голову. Пусть не считает себя гениальным злодеем, опустившим Гермиону Грейнджер с пьедестала. Пусть мучается от мыслей о том, почему она молчит и не предпринимает никаких действий в его сторону. Пусть боится ее решающего шага, отложенного по времени.       Пусть трепещет каждый раз, слыша ее имя в кулуарах. Ждет ее мести с замиранием сердца.       Она искренне надеялась на это.       Вечер очередной пятницы накрыл ее непередаваемой беспочвенной тоской. Было непривычно холодно, даже камин, задорно трещавший сгорающими поленьями, не мог согреть ее. Холод пробирался под уютную хлопковую пижаму, вызывая мурашки по всему телу.       От него не было никаких вестей: Малфой, открывшийся ей в конференц-зале, будто приснился ей.       Может, она сходила с ума?       Звонок в дверь тоже поначалу показался иллюзией. Он не повторился, и Гермиона продолжала сидеть на диване, смотря в одну точку, но тихий стук вырвал ее из туманных мыслей.       Заторможенно реагируя, она неспешно встала, и, словно в замедленной съемке, подошла к входной двери и открыла.       Никого.       Лишь прохлада пахнула с улицы, разбежавшись мурашками по согретой домашним теплом коже.       Она осмотрелась, но ни на крыльце, ни на улице поблизости никого не наблюдалось.       По обыкновению выбежавший на звук открывшейся двери Живоглот мяукнул и привлек к себе внимание, наконец пробудив ее от задумчивости.       Мерлин, она забыла покормить беднягу.       Кот, обиженно мяукая, обвился распушенным хвостом вокруг черного жесткого пакета, стоявшего прямо у порога под ее ногами.       — Что это, Глотик?       Он взглянул на нее осуждающе, заинтересованно принюхался к находке и, поднявшись на задние лапы, с любопытством сунул мохнатую морду в пакет, изучая содержимое.       Гермиона проморгалась, отгоняя пелену с глаз, губы растянула улыбка при виде того, как Живоглот, несмотря на свою внушительную пухлую тушку, упорно пытался забраться в узкий пакет, который был вдвое меньше него.       Ей пришлось отобрать находку у недовольного кота, отвлекая его внимание жареной куриной ножкой, иначе Гермиона так бы и не узнала, что же внутри фирменной упаковки, которая показалась ей визуально знакомой.       «Мадам Вамп», — витиеватые тонкие буквы, написанные вдоль стилизованной волшебной палочки, из которой потоком вырывались искры, напоминавшие извержение… Серебро на черном фоне. Логотип этой компании она уже точно где-то видела. Возможно, в рекламном приложении к «Пророку»?       Сначала Гермиона достала лаконичную открытку от загадочной мадам — снова тот же серебристый логотип на черном фоне, а на обороте откровенное напутствие:

«Лучший подарок для хорошей девочки.

Для той, что так устала быть хорошей и нашла в себе силы наконец признать собственные желания и потребности. Нашла время для себя и своего удовольствия.

Насладись моим новым магическим девайсом сполна».

      Ее внутренности обожгло, щеки запекло от проступающего смущения и волнения, уже охватившего тело мурашечной дрожью предвкушения.       Мерлин, что это?       Ее будто полоснуло правдой, которая вгрызлась под кожу. Кто посмел залезть ей в голову и прочесть самые сокровенные мысли?       Следующей она вытащила из фирменного, выглядевшего дорогим пакета из плотного материала вторую одностороннюю открытку. Тоже черную, бархатистую, стильную. Зачем-то понюхала ее и пискнула от знакомого терпкого аромата, взбудоражившего все ее естество.       Мерлин, это он!       Она жадно начала читать ровные строчки, написанные аккуратным каллиграфическим почерком — серебром на черном:

«Твое напряжение видно невооруженным глазом, Грейнджер. А, как известно, нет ничего страшнее неудовлетворенной женщины.

Прими этот скромный подарок. И с этой минуты ни в чем себе не отказывай».

      Она, кажется, перестала дышать. Лишь внутренний писк говорил о том, что Гермиона еще не покинула этот бренный мир, раздавленная шоком. Перевернула приятную на ощупь открытку и ахнула: серебряные инициалы «Д. М.» красовались на иссиня-черном фоне в обрамлении двух смотрящих друг на друга драконов, разделенных тремя перекрещенными копьями, — герб Малфоев, который, видимо, был теперь личным знаком отличия единственного наследника древнего рода.       Гермиона поежилась, испытывая смешанные чувства — от возбуждения до испуга.       Наконец она достала сам подарок в прозрачной упаковке, который сознательно оставила напоследок.       Снитч?       Необычной вытянутой формы и серебристый. Что еще за ерунда?       «Вибро-снитч — 2000» для ведьм, выбирающих качественное и глубокое удовольствие», — прочитала она, скривив лицо, и закусила губу.       О, Мерлин, ты этого не видел.       К подарку прилагалась инструкция, и Гермиона не знала, плакать ей или смеяться.

«Для твоего удобства и вашего наслаждения разработано два режима: «вибро» и «вглубь».

Каждый включается по соответствующему слову-паролю.

«Вибро» позволит тебе испытать всю полноту ощущений от прикосновений пальцев и языка к твоему клитору»…

      Прости, Мерлин, это розыгрыш или изощренное издевательство?       Она выронила инструкцию и гневно отбросила от себя запакованный снитч — чертов Малфой! Грязный ублюдок!       Что за пытку он выдумал?       Подбежавший не вовремя Живоглот стал обнюхивать валяющийся на полу «девайс», поддевая его лапой, — нашел игрушку.       — Фу, Глотик! Фу, прекрати.       Кот, не обращая внимания на недовольные возгласы хозяйки, пихнул лапой снитч, побежал за ним, и, увлекшись игрой, затолкал его под диван. Естественно, это еще больше его раззадорило, и, наполовину забравшись под мебель, он попытался достать игрушку, раздраженно размахивая хвостом как помелом.       — Уф, Глотик, чтоб тебя, — вздохнула она, бессильно опустившись на край дивана, и откинула голову на спинку, думая о том, что этому гребаному вибро-чуду только там и место.       На следующий день Гермиона нашла пожеванную упаковку с ее крайне интимным подарком от паскудного Малфоя на кухне возле кошачьей миски — это было уж слишком. Она яростно схватила ни в чем не повинный кусок магической материи, решив покончить с ним одним махом и забыть все как страшный сон. Открыла шкаф и замерла, глядя на мусорное ведро. Потом — на снитч, одно из прозрачных крылышек которого было погрызено и безвозвратно испорчено. Следы острых зубов и когтей, проткнувших упаковку, были везде.       С чего вдруг она ощущала сожаление? Почему злилась на вечно лезшего повсюду Живоглота, который превратил черный фирменный пакет от «Мадам Вамп» в свое помятое изодранное убежище? Он облюбовал его и не хотел покидать, напоминая ей о скандальном подарке Малфоя, — вот же мелкий засранец.       В воскресенье Гермиона не сдержалась. Она никак не могла выкинуть из головы слова Малфоя. Он — вот же сволочь — посмел назвать ее неудовлетворенной женщиной, опасной для общества. Откуда он вообще узнал, будто видел ее насквозь?       «Ни в чем себе не отказывай».       Это вызов? Ловушка? Или странная извращенная забота?       Нервы сдавали. Она не могла найти себе места, не могла избавиться от чувства, что Малфой следит за ней. Прямо сейчас. Каждое мгновение. Его взгляд скользил, ползал по ней пауками, заставляя волосы на затылке встать дыбом, забираясь под зудящую кожу, пронизывая до глубины. Гермиона была абсолютно обнажена и безоружна.       Ничего не делая и даже не встречаясь с ней, Малфой загнал ее в угол и грозил свести с ума.       Преодолевая тремор и параноидальное чувство, что он следит за ней сквозь стены, она достала из тумбочки подпорченный подарок и дрожащими руками с трудом освободила его из пожеванной упаковки. Если эта штука еще хоть на что-то способна, Гермиона должна это попробовать. Иначе слетит с катушек окончательно.       Предусмотрительно закрывшись в спальне, чтобы Живоглот не забрался к ней в самый пикантный момент, Гермиона комфортно устроилась на двухместной кровати, раздевшись и откинув невзрачную домашнюю одежду прочь.       «Ни в чем себе не отказывай».       Сам дьявол-искуситель, соблазнивший Еву запретным плодом, отчего та потеряла доступ к райским кущам.       Эта мысль приятно будоражила. Нет, она невероятно заводила, покалывая все тело мелкими иголками.       Это всего лишь незамысловатая штука из волшебного секс-шопа, а не невесть что — не какое-то библейское грехопадение. Но все это невозможно распаляло ее, и тело горело от предвкушения.       Гермиона выгнулась, взяв в руки горе-снитч с отвисшим покалеченным крылом и, медленно приблизив его к губам, запечатлела на нем чувственный поцелуй. Прошептала: «Вибро», — и тот ожил. Затрепетал крылышками, застрекотал как цикада, взлетел, закружил над ней, будто в поисках чего-то.       Мерлин, он работает! Тебе лучше прикрыть глаза.       С этими мыслями она с любопытством уставилась на летающий объект, будто потерявшийся в пространстве. Тот завис над ее животом, словно принюхиваясь, приноравливаясь, определяясь с целью.       Гермиона интуитивно шире расставила ноги, будто приглашая его, и замерла в ожидании — это была первая секс-игрушка в ее жизни. Врожденное упрямство требовало получить результат во что бы то ни стало.       За дверью послышалось жалобно-возмущенное мяуканье Живоглота, требовавшего впустить его в спальню, — он терпеть не мог закрытые комнаты.       Черт бы побрал этого кота!       — Брысь! — выкрикнула она раздраженно, но кошачьи вопли только усиливались, переходя в вой.       Сбил весь настрой.       Достав волшебную палочку, она бросила на дверь гневное «Силенцио», и внезапно стало аномально тихо.       Почти до чувства вины. Хотя это Живоглот должен был смущаться своей навязчивости.       — Вибро! — успокоившись, скомандовала Гермиона и, выдохнув, провалилась в приятный комфорт матраса, ощущая спиной, ягодицами и ступнями плотность и мягкость поверхности, накрытой пуховым покрывалом.       Снитч, застрекотав, исчез из поля зрения — звук раздавался где-то у нее между ног, что отчасти пугало — мало ли, вдруг девайс сломан?       Однако Гермиона решила довериться ситуации, она сознательно прикрыла глаза и приготовилась, прислушиваясь к ощущениям в теле.       Мерлин, нежное прикосновение ровно в нужной точке не могло быть неодушевленным. Это ощущалось настолько живо, ласкающе и горячо, что она закусила губу.       Каждое невесомое скользящее касание отдавалось вибрацией во всем теле, заставляя пальцы на ногах подогнуться, голову запрокинуться назад, а глаза окончательно закатиться.       Ощущения, испытанные в тайном лабиринте, вновь ожили в памяти и полностью поглотили ее. Его обжигающие руки и головокружительный запах, его подчиняющие себе ласки и страстные толчки.       Он будто был рядом. С ней. На ней.       Его ловкие пальцы снова скользили по ее клитору, заставляя вздрагивать, вжиматься пахом в его руку, извиваться и стонать, забыв о приличиях.       Рваные несдержанные стоны наполнили комнату. Все поплыло. Растворилось в возбуждении, в ощущениях, подводящих к краю.       — Вглубь! — хрипло выкрикнула Гермиона, не помня себя, и протяжно застонала, ощутив его внутри.       Малфой снова входил в нее, собственнически впиваясь в ее зад, сжимая его до боли. Он заполнял ее всю, даруя блаженное чувство целостности и невесомости.       Гермиона невольно выгнулась, дрожа всем телом, и выпалила его имя сиплым, сорвавшимся голосом, доходя до предела.       Мерлин, она могла поклясться, что Драко Малфой побывал в ее спальне. Побывал в ней. Снова.       Тело вибрировало после разрядки, напряжение медленно покидало его, голова кружилась, сознание дрейфовало на грани реальности и фантазии.       Где-то вверху стрекотал снитч, но Гермиона никак не могла выбраться из дебрей лабиринта собственного воображения.       Мерзавец! Какой же ты мерзавец, Драко Малфой.       Я в долгу не останусь.