4.

      Увидев, как Рон мрачной тучей приближается к ней, минуя вальсирующие пары, Гермиона трусливо пустилась в бегство. Вывернулась из рук Малфоя и спешно покинула зал, пряча взгляд от любопытных зевак.       Лестница — вверх. И вот она уже летела по бесконечным ступенькам, как сбежавшая с бала Золушка, только вместо обретения свободы неотвратимо мчалась прямо в пасть голодного зверя.       Он шел за ней. Она напряженной спиной чувствовала преследование хищника — каждым натянутым нервом — снова, как в злополучном лабиринте, он шел по следу, играл с ней, загонял ее в угол.       Запутанные полутемные и холодные коридоры Малфой-мэнора, увешанные портретами чопорных предков и старинными, баснословно дорогими гобеленами, ничуть не уступали комнате желаний в отделе тайн.       Гермиона петляла, нервно оборачиваясь, и ускоряла шаг, задыхаясь, как от бешеного марафона, но он неотступно преследовал ее, отчего тревога стучала в висках, замутняя рассудок.       Вынырнув из-за поворота прямо перед ней, Малфой с победной ухмылкой прислонился к стене, будто все это время ожидал ее на этом самом месте, точно зная, что она придет.       Она встала как вкопанная перед ним, оглушенная интимной полутьмой и густой аномальной тишиной, не тронутой шумом разгоревшегося на первом этаже бала.       — Грейнджер, слово «нет» мне неизвестно.       — Так вот почему ты в свое время не смог отказать Волан-де-Морту?       — Хм, а ты стала жестче.       Затмив еле брезжащий свет, он шагнул к ней, вмиг сократив расстояние между ними, собственнически обхватил ее талию руками, притянул к себе и, нагнувшись, нашел ее губы. Впился в них, воруя поцелуй, обездвиживая ее своим напором.       Возмущение перевесило затмение вожделением — Гермиона дернулась и отстранилась. Влепила Малфою пощечину со всей силы так, что звон отдался даже у нее в голове, а ладонь болезненно заныла.       — Отойди от меня сейчас же, иначе я закричу.       Он выпустил ее из-под давления, хотя вовсе и не удерживал насильно. Прикрыл скулу ладонью и зашипел.       — Больной ублюдок.       — Ты даже не представляешь себе, насколько я болен… тобой, — ей послышалось?       Его прожигающий взгляд пригвоздил ее к месту, и, когда его стальные пальцы вцепились в ее локоть, она не успела среагировать — вихрь аппарации унес ее прочь отсюда, забросив на вершину небоскреба посреди ночного, мигающего огнями Лондона.       Гермиона вскрикнула и покачнулась, не сразу поняв, где находится, стоя на узкой площадке в десятках метров над землей. Ужас впился в нее ледяными клешнями, но непоколебимая твердь — Малфой за спиной, надежно придерживающий ее за талию, — давала ощущение стабильности и безопасности. Глаза зажмурились от страха, тело резко парализовало, но бережные, сильные руки приземляли ее и вселяли уверенность. Поразительный контраст ощущений.       — Посмотри вниз, Грейнджер, — властно-убежденно заговорил Малфой, сильнее прижимая ее к себе. — Я держу тебя. Доверься мне.       Она распахнула глаза и обомлела. Ветер трепал ее туго уложенные локоны, овевая пылающее лицо колючей прохладой. Бесконечная размытая чернота ночного неба проглатывала их, выбивая почву из-под ног. Голова кружилась, перед глазами плыло. Где-то на дне мира бурлила и разливалась река жидких огней, притягивающих, коварно манящих полететь камнем вниз.       Боже, упаси. Прости мою грешную душу и дай сил не сорваться.       — Все это может стать твоим.       — Что?       — Лондон, — многозначительно изрек он, позволяя ей проникнуться роковым моментом.       — Малфой, ты однозначно псих!       — Ты ведь хочешь стать министром, так? — его самоуверенный голос прямо над ее ухом звучал потусторонне спокойно.       — Откуда ты знаешь?       — Это знают все, Грейнджер. Ты не особо-то и скрываешь свои амбиции. Сколько тебя знаю, никогда не скрывала. Всегда была выскочкой и считала себя лучше всех.       — Малфой, еще хоть слово…       Он цокнул языком, давая ей понять: «Ты не в том положении, детка».       — А я ведь мог бы помочь тебе, Грейнджер, с большим удовольствием, но с условием, естественно.       Его близость будоражила и обостряла дичайшие, вставшие дыбом эмоции, доведенные до абсолюта над краем пропасти. Гермиона инстинктивно вжалась в него сильнее, с опаской поглядывая вниз, и, глубоко вдыхая-выдыхая, схватила его за предплечья в поисках опоры.       — Ты? Да чем ты можешь помочь? Мне? Я заместитель министра.       — О, да, ты многого добилась своим умом, Грейнджер, не скрою, я восхищен тобой. Но…       — Но? Говори, что ты там пытаешься мне сказать, черт возьми! — искаженный дрожью голос срывался, от напряжения в висках пульсировало.       — Я становлюсь вполне прямолинеен, если в фокусе — мой личный интерес, знаешь ли, — разве можно было оставаться настолько невозмутимым, зависая в воздухе практически на вершине мира?       — Личный интерес? — она была более, чем заинтригована. Сражена наповал. Он полностью завладел ее вниманием.       — Ты умна и дальновидна, так что прекрасно знаешь, кто до сих пор правит балом, так ведь?       Гермиона уже догадывалась, к чему он ведет, но все же уточнила, чтобы услышать это и увериться в своей правоте.       Малфой хмыкнул, видя, что она поняла его, но играет — по его правилам.       — Вы победили, Грейнджер, но мир не стал резко идеальным и справедливым, как бы тебе ни хотелось этого. Чистокровная элита де-факто правит магическим сообществом — так было, так есть, и так будет всегда.       Гнев и возмущение заколыхались внутри — за годы борьбы со старыми порядками она столько их накопила, что могла взорваться от одного упоминания.       — Да, но мы уже далеко продвинулись в реформировании.       — О, Грейнджер, я в курсе, сколько ты билась за каждую свою инициативу, но добрая старая Англия не особо приветствует твои начинания, не так ли?       Уверенность и осознание собственной силы так и сочились в каждом его слове, заражая ее вирусом слепой веры.       — К чему ты клонишь, Малфой?       — Так уж вышло, что я наследник древнего чистокровного рода, богатейшего, если быть точным.       — Меня тошнит от тебя, — хоть он и не видел, но она картинно закатила глаза, попутно вдыхая его терпкий запах, окутавший ее дурманящим облаком.       — Ты могла бы хотя бы ради приличий дослушать мою речь?       — Кто бы говорил о приличиях.       — Думаю, ты захочешь услышать о том единственном полезном, что я унаследовал от отца.       Гермиона взглядом спросила «ну и что же это?», и тут же осознала, что он не видел ее лица. Однако очевидно прекрасно считывал язык тела и на тонком плане чувствовал ее.       — Его связи. Когда-то отец был главой чистокровной элиты, но, как ты знаешь, он, мягко говоря, все просрал. Однако я не терял время даром и сделал многое, чтобы восстановить репутацию Малфоев и вернуть былое влияние.       — Ну и как твои успехи? — Гермиона не верила своим ушам — он откровенничал с ней, будто она была ему другом? Союзником? Хотя она сомневалась, что он умел по-настоящему дружить.       — Скажем так: когда придет время, и тебе понадобятся голоса, не просто голоса, а решающее большинство на выборах, я смогу предоставить тебе свое покровительство.       Мерлин, ее будто подбросило вверх, и теперь она находилась в свободном падении, ощущая одновременно безграничную свободу и животный страх от близости смерти.       — Я могу стать серым кардиналом за твоей спиной. Твоим серым кардиналом, Грейнджер.       Он разбирался в магловских политических и религиозных идиомах? Исторических, сверх того!       — И что ты попросишь взамен?       — Тебя.       — Что?! — негодование взбунтовалось внутри, огнем опаляя голосовые связки так, что голос заметно осип.       — Чего ты хочешь, Грейнджер? Так уж вышло, что у меня как раз есть возможность дать тебе что угодно.       — Каков подлец! — все возмущение несправедливостью системы и вероломством Малфоя, достигшего высокого статуса и признания своей изворотливостью, хитростью и очевидно подкупом, заговорило в ней разом. — Думаешь, меня можно купить, как лояльность министра? Не все в жизни продается, Малфой.       — Мой опыт говорит об обратном, Грейнджер. Все продается и покупается, если знать цену, — парировал он безапелляционно, зная, что кроет козырем.       — Ты мне противен, — негодуя, фыркнула она. В душе бушевала буря, и ей с трудом удавалось сохранять самообладание. — В любом случае то, что мне нужно, нельзя купить за деньги.       — Что ж, я мог бы помочь тебе и в этом, — тонко намекнул Малфой, ухмыляясь и сильнее вжимаясь в нее сзади. Тело закоротило от его жара.       — Озабоченный сукин сын.       — Кажется, в лабиринте ты была вполне мной довольна? Разве нет?       — Это… — она чуть не захлебнулась от вихря нахлынувших чувств, сбитое дыхание подводило, и ей пришлось прочистить горло. — Ты подлец! Ты не имел права.       — Не говори, что тебе не понравилось.       Она гневно зарычала, ощущая себя беспомощным пойманным зверем в медвежьем капкане.       — Мы можем подробнее обсудить все это где-нибудь наедине. Скажем, в выходные, у меня.       — Ноги моей не будет больше в Малфой-мэноре.       — Так ты согласна, — самодовольно промурлыкал он ей на ушко, дразня и насмехаясь, оставшись совершенно невозмутимым. — Дело лишь за местом встречи.       — Негодяй! Немедленно отпусти меня! — она попыталась вырваться, раскачивая их над пропастью.       — Не хотелось бы потерять тебя, — шепнул он, решительно утягивая ее в круговорот магии. Вихрь аппарации выкинул их на пороге ее дома — небольшого типичного коттеджа, коих было множество в пригороде Лондона, где образцовые участки земли, обсаженные газоном, ничем не отличались друг от друга.       Он доподлинно знал, где она живет. Вырвав руку из его хватки, она с дикими глазами уставилась на свое скромное деревянное крыльцо, потом на наглого, раздражающе хладнокровного Малфоя, выглядевшего до трясучки самодовольным, и выпалила:       — Еще раз выкинешь подобный номер, и можешь забыть мое имя навсегда.       Мерлин, она сглупила — он и так не называл ее по имени.       Гермиона судорожно открыла входную дверь, дрожащими руками с трудом справившись с ключом, и юркнула в дом, моля всех святых о том, чтобы Малфой ушел — в его присутствии ей сложно было даже дышать. Она еще долго отходила от их столкновения, и всю ночь ей казалось, что он бродит вокруг коттеджа, смотрит на нее сквозь стены, знает, о чем она думает, знает, как ее трясет до заикания от противоречивых чувств, как ей хочется агрессивно оттолкнуть его и послать ко всем чертям, но в то же время хочется, чтобы он схватил ее, вжал в чертову дверь, не давая сбежать, и снова трахнул. Страстно и горячо. Так, чтобы мысли расплавились в голове, а ноги больше не держали.

***

      Гермиона никак не могла выкинуть из головы их в прямом смысле головокружительный разговор. Внезапно появившийся и захвативший все ее внимание план должен был сработать. Два в одном: во-первых, закрыть свои пробелы в изучении языков, во-вторых, согласно поговорке «держи друзей близко к себе, а врагов — еще ближе», контролировать Малфоя и самой управлять взаимодействием с ним, чтобы отобрать у него инициативу.       Она не стала ходить вокруг да около, сделала Малфою должный комплимент по поводу организации бала и коммуникации на нем, признав его заслуги, ей даже пришлось искреннее поблагодарить его, скрепя сердце, — но чего не сделаешь ради благой цели.       — Будешь обучать меня иностранным языкам, — заявила она в приказном тоне, что вовсе не напоминало вопрос или, тем более, просьбу.       — О, языком я владею в совершенстве, — усмехнулся он, облизав губы, из-за чего у нее в паху екнуло, — впрочем, ты сама знаешь.       Похабник.       Благо, никто не мог подсмотреть, как ее лицо при невольном флирте с ним в который уже раз краснеет, поскольку Гермиона подгадала момент после очередного совещания, когда коллеги разошлись, оставив их наедине в конференц-зале.       — Не паясничай, Малфой.       Его поведение напомнило ей Чеширского кота из детской сказки, правда малфоевский хищный взгляд и острые черты вовсе были лишены наивной детской простоты.       — По пятницам, после обеда — тебе придется освободить для меня полдня, — горящие пятна смущения от его предложения поползли по ее шее к скулам — черт, нельзя было выбрать другой день? Выходной, например. Почему работа должна страдать? — И выбор места за мной. Это мои условия.       Она хотела возразить, но, сглотнув, лишь покорно кивнула, ощущая невыносимую сухость во рту.       Таким образом они и договорились. Чертова пятница стала их днем. И каждый раз Малфой удивлял ее новым местом, ломая привычные шаблоны. Он не приводил ее к себе домой или в рабочий кабинет, не использовал местную библиотеку или учебный класс для авроров-новобранцев, к которым у сотрудников министерства высшего ранга был доступ. Малфой решил окончательно ее шокировать и, как он сам говорил, «совместить приятное с полезным».       Настояв на том, что они начнут обучение с его коронного французского языка, он, наверняка использовав порт-ключ, выданный для рабочих целей строго под запись, переправил ее в вечерний Париж.       — Нужно окунуться в языковую среду, — утверждал Малфой, придерживая ее под локоть, пока они прогуливались по великолепным парижским улочкам. Он называл ей достопримечательности на французском и рассказывал о них увлекательные детали, о которых Гермиона не знала. Мотивировал ее обращаться к прохожим с вопросами, заранее обучая тому, как звучат нужные фразы. Сказать, что она была в непередаваемом восторге, — ничего не сказать. Волнение, любопытство, возбуждение и удовольствие от новизны смешались в сумасшедший пьянящий коктейль.       Волшебный вечер завершился в уютном уличном кафе, где, абсолютно счастливая Гермиона смогла сама заказать любимый луковый суп на французском языке благодаря Малфою. Это блюдо здесь было подлинным, приготовленным по старинному рецепту — такого восхитительного супа она не пробовала в Лондоне, ибо его там не умели готовить. Вино, выбранное и заказанное Малфоем, кружило голову, но, как позже пришлось признать Гермионе, не оно было виновником ее приподнятого настроения и состояния блаженной неги.       Подобные встречи повторялись еженедельно, и то, с каким трепетным предвкушением она ждала их, начинало не на шутку ее пугать. Казалось, что всю неделю Гермиона и вовсе не жила, это было лишь томительным ожиданием чуда, теперь тесно связанного с именем Драко Малфоя.       Кто бы мог подумать, что он способен вести себя настолько воспитанно и галантно — как настоящий джентльмен, более не позволявший в ее сторону никаких поползновений и двусмысленных фраз. Кто бы мог подумать, что он окажется таким выдумщиком и оригиналом, креативно подходящим к поставленной задаче. И главное, кто бы мог подумать, что Малфой способен удивить ее своей эрудированностью и многогранностью. Конечно, она знала, что у него аристократическое воспитание и образование, но не предполагала, что в некоторых аспектах жизни он был более сведущ и подкован, чем она.       Гермиона, любившая получать знания и новый опыт больше всего на свете, не могла выбрать более худшего способа держать врага на привязи. Ее план возымел обратный эффект.       Она привыкла быть самой интеллектуально развитой и всезнающей в своем окружении, привыкла, что все ждут решений и ответов именно от нее, и ей было некомфортно осознавать, что впервые в жизни кто-то ее обыгрывал на ее же поле.       Малфой легко переходил на другой язык в ходе диалога, будто дразня ее и откровенно поддевая, говоря половину предложений на английском, а затем перескакивая на французский. И звучало это весьма органично, что злило еще больше. Ведь Гермиона тщетно силилась понять, что он имел в виду, отчего чувствовала себя круглой идиоткой.       Он был единственным, кто умудрялся вызывать у нее подобные чувства.       Каков позер! И как же он хорош, черт возьми.       Отчасти она хотела унизить его, отчасти — насладиться своей властью, своим более высоким положением, показать зарвавшемуся Драко Малфою его место, но просчиталась.       Восхищение и уважение — совершенно неприемлемые в его сторону чувства — постепенно вызревали в ней, заменяя желание отомстить и самоутвердиться.       Счет встреч шел на десятки, и она все глубже увязала в неформальных тесных отношениях, природу которых не могла, вернее, не решалась определить. Все сильнее погрязала и терялась в нежеланных, острых и запретных чувствах, что опутывали ее клейкой паутиной.       За последние месяцы они с Малфоем в ходе обучения посетили Берлин, Вену, Будапешт и другие блистательные европейские столицы, в которых она, к своему стыду и досаде еще не побывала. Гермионе каждый раз приходилось бороться с собой, чтобы не выглядеть слишком счастливой рядом с ним и не пищать от самозабвенного упоения. Она сполна наслаждалась каждым мгновеньем, проведенным с Малфоем, ставшим ее учителем, гидом и проводником в новый мир — международного туризма с флером романтики и волшебства.       Он водил ее не только по магическим кварталам, но и по магловским локациям, что захватывало дух еще сильнее.       Малфой вел себя безукоризненно сдержанно, будто дал себе обещание, будто выжидал. В моменты их сближения, когда он брал ее за руку, чтобы переправить в новое место или помогал встать из-за стола в очередном ресторане, можно было наблюдать, как его лицо каменеет и тело напрягается, натягиваясь как тетива. Несмотря на это, между ними так ярко искрило, и притяжение настолько поглощало ее, что иногда Гермионе приходилось одергивать себя, чтобы не повиснуть у него на шее, растворившись в желанных объятиях, не поцеловать его на эмоциональном подъеме, забыв обо всем на свете.       «Я лишь ученица. Его ученица. Коллега. Максимум соратница, не больше», — убеждала она себя совершенно тщетно.       «Ничего личного».       Однако подавленные чувства, ощущения и желания, накопленные за время их тесного «сотрудничества» уже неслись снежным комом с горы на бешеной скорости. И колоссальный грохот, производимый им, кажется, был слышен на всю округу, несмотря на то, что оба дали слово держать все в тайне.       Сдерживаться становилось все сложнее с каждым новым витком их увлекательной истории путешествий. Временами Гермиона не могла проконтролировать свои порывы, и якобы случайно касалась Малфоя, невольно искренне делала ему комплименты и наслаждалась тем, как довольная полуулыбка расцветает на его аристократически невозмутимом лице.       Тщетно она отрицала, что между ними «что-то есть», и эти незабываемые зарубежные поездки — не что иное, как блестяще организованные свидания. Следовало признать, что более ненавязчивых и вместе с тем красивых и романтичных ухаживаний в ее жизни не было.       Малфой был непредсказуем, это она знала. Но даже не догадывалась, насколько. Не предполагала, что, кроме всего прочего, он может быть внимательным и заботливым, услужливым и галантным.       В круговороте впечатлений Гермиона совсем забросила Рональда, становящегося все более хмурым и подозрительным. После бала в Малфой-мэноре он ожидаемо устроил ей скандал и обиженно молчал неделю, что только обрадовало ее. Его детские претензии и вечное недовольство вызывали у нее теперь лишь раздражение, и нежеланные встречи с недоженихом были сокращены до вынужденного минимума.       Гермиона больше не могла спать с ним, ибо испытывала липкое и мерзкое ощущение предательства самой себя. Личная жизнь была поставлена на паузу, и мужчину в ее постели заменили присылаемые с гербом «Д. М.» новинки из секс-бутика «Мадам Вамп», которые справлялись со своей задачей в сотню раз лучше.       Представлять Малфоя во время самоудовлетворения стало привычным делом, оттого наедине с ним ее уши горели, а внутри все содрогалось, стоило лишь вспомнить ночные утехи.       Гермиона изнывала от желания и догадывалась, что именно этого Малфой и добивается. Врожденное коварство в нем невозможно было стереть никакими заслугами и добродетелями. И невозможно было закрыть на это глаза.       Когда в ее кабинете появился необычного вида букет, она не сомневалась, что знает, от кого он. Рон никогда не дарил ей цветы, даже на годовщины или дни рождения, предпочитая преподносить предсказуемые «полезные подарки», поскольку их Гермиона заранее заказывала сама.       Цветы, напоминавшие ирисы, но более экзотической расцветки и формы, обладали широкими волнистыми лепестками оттенка яркой фуксии с рыжими прожилками. Бархатистые на ощупь, они благоухали подобно райскому саду, унося в фантазии о морском побережье с мелким белым песком, нагретым экваториальным солнцем.       Странное волнение и внутреннее томление охватили Гермиону, покалывания разошлись по всему телу, бередя взбудораженное естество. Становилось неоправданно жарко, хотя в кабинете были установлены чары кондиционирования, между прочим, ею самой. Одежда вновь начинала сдавливать и раздражать, вызывая зуд, как бывало лишь в присутствии Малфоя.       Гермиона не удивилась, когда, минув ее секретаря одним ему известным способом, без стука он самолично явился к ней, естественно, заранее не предупредив.       Одетый с иголочки, обычно собранный и выглядевший безукоризненно Малфой сейчас казался рассеянным и даже потерянным. Он будто что-то решил про себя, но сам не верил, что пошел на этот шаг.       — Мал-фой… — дыхание сбилось от того, как решительно-обреченно он двинулся в ее сторону подобно человеку, осужденному на казнь и принявшему свою судьбу.       Гермиона замерла, еле справляясь с собой, грудь вздымалась и опускалась, руки начали неметь, в горле запершило. Что-то неотвратимое надвигалось на нее вместе с каждым шагом Малфоя. Экзотический, слишком концентрированный фруктово-перечный аромат, исходивший от пышных цветов, щекотал носовые пазухи и ударял в голову похлеще алкоголя. Казалось, туман заволакивал ее сознание, и она тонула в омуте оживающих мыслеобразов.       Реальность стиралась? Ее посетило полное ощущение того, что они перенеслись куда-то далеко отсюда. Звуки затихали, обстановка знакомого кабинета размывалась, пока не осталось лишь бледное, осунувшееся лицо Малфоя, преисполненное решительности висельника.       — Ты пугаешь меня, — невольно произнесла Гермиона, сама того не желая, и не сразу поняла, что озвучила свои потаенные чувства. Это был страх человека, готового пуститься в грандиозную аферу, страх, переполняющий каждую клетку организма адреналином сладостного предвкушения.       Во взгляде Малфоя звенела сталь. Он подошел к Гермионе, сидевшей за столом будто каменное изваяние, навис над ней коршуном, гипнотизируя молчаливым созерцанием, — хищник, готовящийся к прыжку.       — Я посчитал, что так будет проще.       — Что? Как? — она подняла на него вопросительный взгляд, робея словно школьница на итоговом экзамене. — Ничего не понимаю, ты выглядишь как потенциальный самоубийца.       — Прошу, Грейнджер, не перебивай меня хоть раз в жизни. Меня и так трясет, — он осекся, сглотнул и сжал челюсть, обреченно прикрыв веки, кадык дернулся. — Салазар, это хуже, чем я думал.       — Малфой, если ты немедленно не объяснишь, — всполошилась Гермиона, дрожь волнения разрывала ее изнутри, грозясь выплеснуться наружу гневно-поучительной тирадой.       — Тихо! — шикнул Малфой жестко. — Пощади мои чувства.       Он направил волшебную палочку на дверь, надежно заперев ее и установив звукоизоляцию.       Вопрос замер на ее приоткрытых губах, брови сошлись на переносице.       — Мерлин, не томи же, что ж такое? — она почти было вскочила с места, но медленно опустилась обратно в кресло, остановленная его прожигающим взглядом.       Он затянулся воздухом, будто сигаретой, и протяжно выдохнул. Она впервые видела его таким — выбитым из привычной колеи — утерявшим свое железное самообладание и непоколебимую самоуверенность.       — Ты хоть раз чувствовала себя обреченной рядом с другим человеком? — заговорил Малфой тихо и глухо, хриплый сдавленный голос раздавался будто из-за стены. — Зная, что он станет твоим спасением или твоей погибелью? Зная, и все равно летя на свет глупым мотыльком, которому безразлично, каков исход. Лишь бы прикоснуться к свету.       — Малфой, я не по…       — Это выше моих сил.       — …нимаю. О чем ты говоришь?       Она действительно не понимала, но дрожь волнами пронизывала ее тело от каждого его взвешенного слова, очевидно значившего так много для него самого. Но что это значило для нее? Мурашки ползли по шее, забирались под одежду, заставляли волосы на затылке зашевелиться.       — Больше не могу, — отчаянно прошептал Малфой. — Скажи мне, Грейнджер, иначе я за себя не отвечаю.       — Что сказать? — голос предательски дрожал от волнения, будто она присутствовала на историческом событии, но не в состоянии была осознать его масштабы и важность, будучи современником. — Я не… Мерлин, мне плохо… — все внутри сжалось, затянулось в нервный узел. — Чего ты добиваешься? Ты так сведешь меня с ума!       — Не буду говорить пошлости о любви, это не про нас, — он правда произносил это вслух? Что-то в животе сделало кульбит, глаза расширились, и собравшиеся в их уголках слезы вот-вот могли сорваться и заскользить по щекам. — Тебе лучше не знать, на что толкает меня проклятая одержимость тобой… до чего я опустился.       Боже! Боже, помоги! Боже!       — Кажется, я никогда так не нервничала.       Зачем она произнесла это вслух, черт возьми?       — Малфой, как ты обошел моего секретаря? — почти пискнула Гермиона и закусила губу.       — Твоя девочка на побегушках дружит с моей, так что сейчас эти две несносные болтушки должны распивать чай и сплетничать. Тебя это вправду волнует?       — Нет.       Воздух между ними наэлектризовался: казалось, стоит Малфою коснуться ее, как их обоих ударит мощным разрядом тока так, что они с воплями разлетятся в разные углы кабинета.       — Скажи мне, Грейнджер, чего ты от меня хочешь? Я дам тебе все.       Она взволнованно заморгала, пытаясь сфокусировать на нем взгляд и осмыслить сказанные им слова, туман заволакивал сознание, с чем невозможно было бороться.       — Малфой, если бы ты знал, как доводишь меня… — слова вырывались из нее без разбора, опережая мысли. — Черт бы тебя побрал, ты невыносим, испорчен, неисправим. Ты невероятен, сексуален и чертовски умен. Ты — худшая кандидатура для спутника жизни. Даже говорить об этом…       Она запнулась об его молящий взгляд — такого в арсенале Малфоя не водилось.       Мерлин всемогущий, он что-то говорил ей о любви — голова могла треснуть от перегруза — и нечто взаимно-ответное вырывалось из Гермионы, царапая горло, готовое сорваться в пропасть.       — Хочу, чтобы ты встал передо мной на колени и целовал мне ноги, — выпалила она импульсивно и сама опешила от собственного заявления.       Слабая ухмылка дернула его губы и, чуть повернув к себе ее кресло, Малфой — она не поверила своим глазам — медленно опустился на колени между ее ног.       — Я не планировал это, Грейнджер, но ты, оказывается, тоже можешь быть непредсказуемой, — глядя на нее снизу вверх так, что у нее перехватило дыхание, протянул он.       Она ахнула от трепетно-нежного прикосновения его дьявольски притягательных губ к ее колену. Сверхчувствительная зона отозвалась колкими мурашками, его руки обхватили ее икры, пальцы чувственно провели по гладкой поверхности чулков, и ее рот непроизвольно приоткрылся, выпуская откровенный полустон. Дыхание участилось, грудная клетка заходила ходуном, прокачивая воздух.       Нагнувшись ниже, Малфой накрыл губами участок кожи на правой ноге у самого мыска лакированной туфли, перешел на лодыжку и следом начал медленно подниматься к колену, оставляя дорожку из легких поцелуев. Что творилось внутри в тот момент, Гермиона не смогла бы передать никакими словами. Дух захватило, будто она каталась на экстремальном аттракционе, глаза закатились, мелкие иголки атаковали всю ногу, поднимаясь к паху и дергая за крючок в самой сердцевине возбуждения. Вздохи и всхлипы невозможно было сдерживать. Свободная нога сама отклонилась в сторону, давая Малфою больше простора для действий.       Когда его губы достигли внутренней стороны ее бедра, уже скованной вездесущими мурашками, Гермиона застонала в голос беззастенчиво звонко и требовательно. Язык Малфоя бесстыже рисовал замысловатые узоры у самой кромки ее белья, влажные поцелуи расцветали краснеющими пятнами на коже, и влагалищные мышцы активно сокращались, умоляя о большем. Пульсация превращала тело в послушный инструмент в его руках.       Гермиона выгнулась, когда Малфой обхватил ее бедра и выдвинул ее вперед для собственного удобства. Она ощущала, насколько откровенно влажной стала ластовица, прилипшая к ее промежности, но ей было плевать. Стоны высушивали горло и растягивали трескавшиеся губы, которые приходилось постоянно облизывать.       Его палец уперся как раз туда, где она до боли хотела его ощутить, — в пустоту, прикрытую тонкой намокшей кружевной тканью. Жаждущие мышцы сдавили эту пустоту, желавшую быть заполненной. Большой палец мягко вжался, и Гермиона жалобно всхлипнула, подаваясь вперед. Это было похоже на танец послушной марионетки, управляемой опытным кукловодом.       Малфой кружил подушечкой пальца вокруг клитора, надавливал в центр и останавливался, а Гермиона, охваченная горячим возбуждением, дрейфовала на волнах удовольствия, которые то уносили ее в открытое море, то швыряли обратно на твердый неприветливый берег. Без его ласк. Без позволения наслаждаться его прикосновениями.       Не заметив, как осталась без белья, Гермиона, разгоряченная и размякшая, привалилась к спинке кресла, максимально выдвинувшись вперед, чтобы встретиться с языком Малфоя, со всем, что этот коварный обольститель ей приготовил.       — Да! Пожалуйста…       Мерлин, она чуть не взорвалась от облегчения и накрывшего ее потока ощущений, когда бойкий язык сладко лизнул клитор, а затем усилил нажим, запорхал вокруг, обвел около, остановился и начал игру заново. Экстаз накатывал прибоем, заставлял дрожать, дергаться будто от конвульсий, выгибаться и вскрикивать, умоляя о большем. Руки вцепились в гладкие белые волосы Малфоя, зарылись в них, схватили, потянули на себя.       — Да! Еще!       — Этого ты хотела? — хрипло-томный шепот сквозь прерывистое дыхание.       — Да!       Голос сорвался.       Его язык накрыл ее влажную промежность и заскользил вверх, потом вниз, прошелся волной, вверх и вниз, вновь волной, проник внутрь, проталкиваясь вглубь, в то время как большой палец активно стимулировал клитор, усиливая ощущения, и Гермиона задрожала, завибрировала всем телом, с силой вдавила каблуки в широкие малфоевские плечи и захлебнулась в подступающем ураганном оргазме. Взвыла от удара тока, сотрясшего ее до основания. Рассыпалась на атомы, растворяясь на его языке. Безвольно опала, не чувствуя костей в теле. Откинула голову, и не надеясь скоро отдышаться.       Глаза слиплись, безнадежно было пытаться открыть их и прийти в себя в ближайшее время. Малфой что-то ей нашептывал, поглаживая пальцами колени так, что sos-сигналы опять отправлялись в мозг, предупреждая об опасности быть поверженной и захваченной в плен.       Однако она уже сдалась ему.       Капитулировала. Окончательно.       Раздвинутые ноги разъехались в стороны, открывая ему ее самую уязвимую и незащищенную часть — ту, которой он мог управлять по щелчку пальцев.       — Грейнджер, я хочу тебя, — низкий соблазняющий голос, змеей скользящий по ее коже, вновь забередил нервные окончания по всему телу. — До безумия. Дракл, никого так не хотел, как тебя.       Тепло, так напоминавшее солнечное, разлилось в грудной клетке и затопило Гермиону с головой. Таких признаний она в свою сторону никогда не получала.       Послышавшийся из-за двери шум не сразу выдернул ее из чувственного дурмана. Она узнала того, кто беспардонно стучал, сопровождая свое нападение на ее обитель гневными комментариями.       Рон!       Все внутри похолодело и сжалось. Ей пришлось разлепить веки и потереть глаза кулаками, приводя себя в чувство.       — Миона!       Подскочив на месте, но не сумев даже выпрямиться, она испуганно взглянула на Малфоя.       — Где мои трусики? — щеки и так пекло, но теперь их обожгло кипятком.       Господи, помоги!       — Ты же не впустишь этого придурка? — сузив глаза, прошипел Малфой, насторожившись и вмиг сгруппировавшись как хищник, готовый нападать. — Я убью его, если он посмеет приблизиться к тебе. Теперь ты моя.       Гермиона ощетинилась, будто в нее ткнули палкой.       — Я сама решаю, понял? — она подтолкнула Малфоя, вынуждая его повиноваться. — Лезь под стол.       — Грейнджер, не смей так заканчивать нашу историю. Я и так наступил себе на горло, чтобы… — он осекся, и смешанное со страхом разочарование, отразившееся в его стальных глазах, полоснуло ее по живому, тисками сжав сердце. — Я разберусь с ним, и все будет кончено за минуту.       Грета спорила с Роном за дверью, и их перепалка могла привлечь ненужное внимание.       — Пожалуйста, Мал… — она порывисто обхватила его плечи, опуская его обратно на пол, стараясь вложить в ослабевший голос всю силу убеждения, которой обладала. — Драко, прошу доверься мне. Я хочу сама решить этот вопрос.       Ожидая ответа, Гермиона сглотнула, борясь с внутренним мандражом.       После секундной заминки он кивнул, позволив ей выдохнуть с облегчением.       Гермиона одернула задравшуюся к талии юбку и разгладила ее. Малфой, пойдя у нее на поводу, забрался под дубовый стол, и она задвинула кресло глубже — так, что он оказался зажатым между ее ног и боковых шкафчиков, благо под столешницей было много места, и передняя-лицевая часть была закрыта.       Не успела Гермиона принять непринужденную позу и сделать невозмутимое выражение лица, как Рональд ворвался в ее кабинет вихрем недовольства. Негативная энергия, заполнившая помещение, удушливой волной стянулась на ее горле. Стало тесно и невыносимо тошно.       — Зачем ты заперлась? — свирепея, выплюнул Рон, нависнув над ее столом красным флагом, и раздражение тут же плеснуло ей в глаза, которые защипало. — Какого лысого гоблина твоя секретарша меня не пропускает? Что за хрень, Миона? Ты избегаешь меня? Бросаешь меня как щенка уже который раз…       — Успокойся, Рон! — рявкнула она, ощутив свою власть над ситуацией, и чистый кайф заструился по венам. — Я не собираюсь выслушивать твой словесный понос. Я сыта им по горло.       Свобода самовыражения вскружила ей голову, плечи расправились, восторг засиял в глазах.       Пикантное прикосновение к икре обожгло внутренности. Крепкие руки одобрительно обвили ее ставшие ватными ноги под столом, и лукавая улыбка тронула ее губы.       — Эй?! — Рональд опешил, выпучив глаза.       — Я не буду извиняться, Рон. Надоело.       Откуда только взялась эта умопомрачительная откровенность? Гермиона взглянула на экзотический букет, мирно стоявший в изящной хрустальной вазе на столе справа от нее. Тяжелые роскошные цветы будто подмигивали ей, поддерживая, на секунду ей показалось, что желтые усики, облепленные пыльцой, тянутся к ней и кивают. Она моргнула и отогнала эту мысль.       — Ты чего? У тебя эти дни? Или я не знаю… — Рон нахмурился, сморщил перекошенное лицо, выглядя как сплошное недоразумение в ее жизни. Так оно и было.       — Нам нужно расстаться, — отрезала она.       Рон потряс головой, будто стряхивая наваждение. Заморгал и раскрыл рот, округлив его буквой «О».       Поцелуй в колено подтвердил, что она на правильном пути.       — Э-э-э… Ты бредишь? — обхватив виски так, будто боролся с жуткой мигренью, бессильно выдавил Рон. — Мама пригласила нас на ужин в субботу, Гарри с Джинни придут, кажется, они собираются сообщить о…       — Рон, послушай меня.       Она устало вздохнула и посмотрела на него пренебрежительно, не в силах сдерживать истинных чувств, ощущая себя одновременно жестокой и абсолютно правой.       — Мы давно должны были расстаться. Я не люблю тебя, — она выдержала паузу, наблюдая смену эмоций на его лице, которое, казалось, готово было треснуть и рассыпаться в прах у нее на глазах. — И ты тоже.       — Нет! Ты не можешь уйти от меня, — жалобно запричитал он, схватившись за волосы и оттянув их в стороны. — Ты не можешь…       — Что значит «не могу»? — безразлично и даже холодно спросила она.       — Миона, мы всегда были вместе. Всегда… — в надтреснувшем голосе послышались слезы. — Миона…       Она поймала себя на том, что наблюдать за душевными метаниями Рональда было слишком утомительно, но большей частью она испытывала равнодушие, что не вписывалось в ее привычный образ. Неужели Малфой был прав, называя ее сукой? Властной стервой?       — Спустя время ты скажешь мне спасибо, — убедительно заговорила Гермиона, будто успокаивая ребенка. — С тобой рядом должна быть женщина, которая посвятит тебе свою жизнь, будет готовить трижды в день и сидеть дома, воспитывая твоих детей. Я не такая. Поэтому ты и не делал мне предложение.       — Что ты несешь? — обиженно заныл он, шмыгая. — Я собирался. Мама все уши мне прожужжала об этом.       — Вот именно, Рон, — удовлетворенно заключила она, уставившись на него с видом «я же говорила», бровь изогнулась и взмыла вверх.       Губы Рона задрожали, глаза слезились от попытки выдавить из себя хоть что-то членораздельное, но получалось лишь глухое мычание.       — Мама убьет меня, — промямлил он наконец.       Хриплый смешок чуть не разрушил весь маскарад, и ей пришлось сунуть руку под стол, нащупать Малфоя и прикрыть ему рот ладонью.       — Ты всегда была слишком хороша для меня, — слезливо признался Рон. — Я знал… знал, что рано или поздно… я знал…       — Я сама поговорю с Молли, — со вздохом пообещала она, зная, что он будет пасовать перед матерью до последнего, пока та не загонит его в угол и не потребует объяснений.       Рон, совсем было сникший, заметно оживился и благодарно кивнул, поджав губы, после чего молча встал и тяжело зашагал на выход подобно человеку, тащившему на плечах крест всеобщих грехов.       Дверь хлопнула, и Гермиона наконец расслабилась, откинувшись на спинку кресла. Отъехав назад, она позволила Малфою выбраться из-под стола и выпрямиться во весь свой внушительный рост. Его стать поражала воображение.       — Я горжусь тобой, Грейнджер. Ты гениальная женщина.       — А ты несносный паршивец.       Он ухмыльнулся ей, и она заулыбалась ему в ответ кокетливо и столь же интригующе.       — Цветы и впрямь фантастические, поставщик не соврал, — протянул он загадочно, любовно глянув на букет. Гермиона поблагодарила его, оставшись с чувством недосказанности.       С нее было достаточно приключений на сегодня, поэтому она поспешно выпроводила Малфоя за дверь и, вызвав к себе секретаря, незаметно стерла ей воспоминания о его пребывании в своем кабинете.       — О, это же пассифлора, очень редкий вид, — восторженно воскликнула Грета, жадно уставившись на цветочное великолепие, распространявшее чарующий аромат. — Я как-то хотела, чтобы мой бывший подарил мне такую, хотя бы одну, и наконец во всем признался, но вместо этого он ушел к моей подруге.       — О чем это ты? У меня нет времени и сил на твои загадки.       — Цветы огненной пассифлоры, — затараторила она, будто зачитывая страницу учебника, как делала раньше в школе сама Гермиона, — они не растут в Европе, только на Мадагаскаре. В труднопроходимых джунглях. Их тяжело отыскать, удивительно, как их вообще достали?       — Грета! Ближе к делу, — замечание привело ее в чувство, на симпатичном личике отразился испуг ребенка, которого мать отчитала за шалости.       — Их запах вынуждает не сдерживать чувства, делать то, что хочется, но нельзя, — как легкая версия Веритасерума. Только с подвохом… — поток поспешной речи окрасил пухлые щеки в розовый. — То есть, стоит вдохнуть их аромат, и вся правда всплывет наружу, все чувства, что вы держали в узде. Понимаете, мисс Грейнджер?       Гермиона, пораженная до глубины души, машинально кивнула, лихорадочно собирая в голове разрозненные пазлы.       Каков мерзавец!       Стоп, он признался ей в любви, нет, больше того…       — …вот как сейчас. Я не могу остановиться, зря вы меня вызвали.       — Выйди из кабинета, Грета. Твоя болтовня ужасно раздражает, но не могу же я уволить тебя за это, работу ты делаешь отлично.       Мерлин, чертовы цветы нужно будет изолировать, иначе ее коммуникация с людьми превратится в сущую катастрофу.       — О, мисс Грейнджер, я не могу перестать думать о том, как вы властно приказываете мужчинам, и они прыгают перед вами на задних лапках…       — Грета, ты свободна, — фыркнула Гермиона, указывая на дверь.       — Мне стыдно, но иногда вы мне снитесь в таких вызывающих… Не могу молчать. Я, кажется, вас…       — Грета, вон отсюда!       Хватит с меня признаний, честное слово.