Глава IX. Тень пламени

Прошло чуть больше двух недель с того утра, когда ворота Красного Замка захлопнулись за спиной Рейниры, оставив за ней только выжженную пустоту королевских покоев, в которых она жила, любила, горела надеждой. Высокий Прилив встретил её приветливо, без бурь и шторма,  но все же окутал оглушительной и вязкой тишиной, к которой королева не привыкла. В этой тишине каждый её вдох звучал, как стон, каждый шаг казался предательством или обманом самой себя. И с прибытием в Высокий Прилив в Рейнире что-то надломилось. Она дышала, просто потому что должна была. Ради ребёнка, ради новой жизни, бьющейся под её сердцем, но внутри… внутри всё было похоже на выжженную пустыню. Люмен, мейстер Корлиса Велариона приносил ей настои и успокаивающие отвары, и наблюдал за королевой в тени, с печалью и преданностью. Корлис молчал, не навязывался ей с разговорами, а сам в это время создавал для Рейниры оазис уединения в её покоях на восточной стороне замка с видом на спокойное море. Однако покой не всегда равно исцеление, а покой, в который погрузилась Рейнира был слишком похож на смерть, и это беспокоило Корлиса. Эйгону II Рейнира не писала, и если бы он вздумал приехать, то она не пожелала бы его видеть. Вспоминать ту утреннюю сцену в покоях Элианы было больнее, чем пережить очередное покушение. Но при этом, одновременно с обидой, Рейнира с болью осознавала: не видеть Эйгона, быть далеко от него — оказалось для неё пыткой. Он был огнём, который обжигал её, но дарил жизнь, а его отсутствие было льдом, сковывающим Рейниру холодом медленно и мучительно. Она скучала по нему. К своему стыду безумно скучала. По его рукам, по голосу, по жару в его взгляде, по прикосновениям, по ощущению его в себе, по редким, неловким жестам заботы. И эта слабость Рейниры была ядром её боли. Её бросало из стороны в сторону: любовь — ненависть, отвращение — нежность, обида — тоска… И всё это горело внутри королевы, словно живая, пульсирующая рана, раздирающая её на куски. Но она ждала сейчас другой встречи больше, чем с королём. Это была встреча с сыном. Рейнира каждый день выходила на балкон, где морской ветер ласково гладил её лицо, и вглядывалась в небо, надеясь, что однажды там появится тень крыльев его дракона. Мейстер Виман обещал, что Эйгон III скоро прилетит. Он уверял, что встреча с ним возможна, важна и необходима. Мейстер сделал всё, чтобы мальчик дал шанс этому разговору с матерью. Принц пережил многое, и Рейнира надеялась и робко верила в то, что между ними остался хотя бы шаткий мостик, пусть тонкий, но достаточно прочный, чтобы сохранить их отношения. Королева готовилась к этой встрече. Волновалась и перебирала слова. Мечтала и боялась… И только это удерживало её от того, чтобы полностью рассыпаться.  «Он обязательно придёт. Он меня простит. Он всё поймёт, ведь все это было ради него…»

***

День был серым и неподвижным, как застывшая картина, с давно полинявшими красками. Волны лениво разбивались о скалы, будто и они устали от всего ритма бытия. Рейнира сидела на террасе, как обычно, укрывшись от прохлады мягкой накидкой, рука покоилась на округлом животе. Она не знала, зачем снова вышла сюда, ведь и сегодня не было предпосылок к тому, что её сын прилетит. Но почему-то она снова ждала, словно по инерции. И внезапно звук разрезающего воздух драконьего рычания пронзил небо, словно лезвие прошло по шёлку, распарывая его. Сердце Рейниры на мгновение остановилось и затем сорвалось в бешеный стук. Он был здесь. Она узнала его силуэт сразу же, только уже слегка вытянувшийся, лишенный части детской мягкости. Эйгон III спрыгнул со своего дракона с юношеской неуклюжей поспешностью и пошёл к ней, решительно, не оглядываясь. Отросшие до плеч светлые волосы его развевались на ветру и он был одновременно такой знакомый и такой чужой! Он был её родным сыном и уже не был. И он так походил сейчас на Деймона — походкой, взглядом, тем, как он вскидывал голову, — что у Рейниры кольнуло в сердце. — Эйгон! Мой дорогой… — только это она и смогла выдохнуть, поспешно вставая со своего места, не замечая как накидка соскальзывает на пол, оставляя её в темно-бордовом платье, которое было ещё с времён жизни на Драконьем Камне. Он остановился в шаге от Рейниры, жадно на неё глядя, как на мираж, который он так боялся не найти в реальности. — Я думал… Мне сказали, что ты могла умереть… — прошептал Эйгон III, сжимая и разжимая ладони от волнения. Ей хотелось броситься к нему и обнять его, но она не решилась этого сделать. — Мейстер Виман сказал, что ты была… на краю. Что… что король тебя спас. Она кивнула, почти незаметно, любуясь сыном. Он был уже почти взрослым… Ещё год-два и принц будет взрослым мужчиной. — Я хотел прилететь… сразу. Но они… — Он запнулся, нахмурившись. — Я боялся. Боялся, что не узнаю тебя, что уже потерял тебя… Или что ты уже не захочешь меня видеть. Рейнира подошла ближе к нему с грустной улыбкой на лице. — Но я ждала тебя, Эйгон. Каждый день, каждый час с того момента, как нас разделили. Он дрогнул на мгновение. Потом сделал неуверенный шаг и вдруг бросился к ней, как настоящий потерянный ребёнок, забывший на мгновение гордость, все горькое прошлое, обиды. Рейнира крепко обняла его, прижала к себе так, словно пыталась снова собрать воедино своё сердце. — Я скучал, мама, — прошептал Эйгон Младший в её волосы. — Очень! Даже когда говорил другим, что не скучаю… я скучал. — Я тоже… мой хороший. — она едва не плакала. Она гладила его по голове и тихо говорила: — Ты моё сердце, моё всё, я не могла не скучать… Они стояли так довольно долго. Обнявшись и черпая какое-то забытое утешение друг в друге. И казалось, что время остановилось, и ничто не разрушит их гармонию, долгожданное воссоединение. Пока… Эйгон внезапно отодвинулся от матери и его взгляд охватил её всю, затем остановился на животе. — Он точно его? — голос Эйгона III прозвучал как-то глухо, словно с надеждой на её отрицательный ответ. — Этот ребёнок. Рейнира вздрогнула, растерявшись от такого резкого перехода от теплоты встречи с сыном до его пронзительно-холодного взгляда. — Да…Он наш. Его. И… мой тоже. — Значит, ты всё таки решила быть с ним? С тем, кто разжёг всю эту войну? С тем, кто пытался отобрать у нас всё, пытался убить тебя, и с тем, кто… — он сжал кулаки. — Ты забыла, мама? Ты забыла моего отца? — Нет, — Рейнира опешила, чувствуя как все снова начинает рушиться, едва восстановившись. — Я помню… каждый день, и я все ещё люблю Деймона, но… всё не так просто, Эйгон! — Нет, все очень просто: ты носишь его ребёнка и ты его жена. Разве ты обязана была выходить за него замуж, ложиться в его постель, мама? — голос Эйгона III задрожал, и все острые слова его наставников разом всплыли в его голове и сердце. Видя, как ладонь матери прижимается к животу, Эйгон начал понимать, что мать не встанет на его сторону. Не сможет выбрать между ним и ещё не родившимся его братом или сестрой. И если девчонка это не так уж плохо, то мальчик… он будет законным наследником, а с ним… Эйгон не знал, как в таком случае поступят с ним. — Ты всё ещё мой сын, Эйгон, ты мой единственный. — Рейнира с болью смотрела на то, как мрачнеет лицо её сына, а она не могла даже пробиться сейчас в его мысли. — Ты часть моего сердца и я люблю тебя больше жизни! Я все делала, чтобы снова увидеть тебя! Она сделала попытку обнять его снова, но Эйгон отступил на шаг, качнув головой и не глядя ей в глаза. — Не надо, мама. Ты теперь с ним, и ты больше не с нами. Ни с теми, кто погиб, ни с теми, кто… остался. Я думал…  — по его лицу скользнула гримаса боли. — …что мы вернёмся вместе в Орлиное Гнездо, что мы снова будем семьёй… — Мы и есть семья. — тихо шепнула Рейнира, чувствуя как в горле встал ком. Эйгон вскинул голову и пронзил её жарким взглядом.  — Тогда поедем со мной, мама, мы снова соберем силы, точнее, мы уже их собираем… Мы выступим вместе с нашими сторонниками на Королевскую Гавань, захватим её и заберём трон у узурпатора, как ты всегда и хотела. Мы казним всех, кто был против нас, я казню узурпатора за то, что он сделал с тобой и всех приспешников… Ты будешь править до моего совершеннолетия, а ребёнок узурпатора не будет мне угрозой тогда. И… Рейнира слушала своего сына и понимала, что это не его слова. Их в его голову вложили лорды Долины и не только. Она не могла объяснить ему, что не сможет поступить так, как он хочет. Тогда все рухнет и будет хуже, чем сейчас, чем было до её плена. Рейнира покачала головой и вся боль мира была сейчас в её взгляде.  — Я не могу улететь с тобой, Эйгон.  — Но почему?! Я слышал, что ты сбежала из Красного Замка, сбежала от короля… — Я хотела, чтобы ты вернулся ко мне. Вернулся в Красный Замок. Мы бы назвали тебя наследником, а ребенок короля был бы следующим преемником, он не был бы угрозой, как ты и сказал.  Эйгон Младший сдвинул брови, не понимая, неужели мать не видит, что выбрала неправильную сторону? — Ты предала отца и предала всех, кто верил в тебя и поднял свои мечи за тебя. Кое-кто успел даже отдать жизнь. Я никогда не приму подачки от узурпатора, и от тебя. — это был голос не её сына, а взрослого юноши, которого королева не знала. Рейнира опустила голову, не в силах ничего сказать. Её сердце разрывалось от невозможности сделать так, как хочет её сын. Тогда он точно погибнет, и она вместе с ним, а затем и все лорды-мятежники. Было наивно думать, что сын сможет простить её и просто вернуться к ней, и совсем не учла, что из него уже вырастили юного короля, который также уже желает забрать трон силой. И все же Рейнира сделала последнюю попытку вернуть своего сына. — Я никого не предавала, Эйгон. Я лишь хотела тебя спасти, хотела освободить тебя и иметь возможность быть с тобой вместе… Эйгон скривил губы, глядя на свою мать. — Нет. Ты думала только о себе и как бы не потерять трон. Я был просто пешкой в этой игре, больше я этого не хочу! Я был твоим прошлым, мама. Теперь у тебя есть он, — он кивнул на её живот. — Это твоё будущее. Новый сын. — Пожалуйста, Эйгон… — Рейнира снова  подошла к нему, хотела взять его за руку, но он отшатнулся. — Послушай… — Пусть он тебя полюбит и будет лучше меня. А я… — на секунду его голос дрогнул, но следующие слова прозвучали твёрдо. — Я больше не хочу быть твоим сыном.  Он развернулся и направился к своему дракону, который нервно переминался с лапы на лапу недалеко от террасы. Эйгон ушел с прямой спиной, твёрдо, будто ему было совершенно все равно, будто сердце его не сжималось в груди. Принц не оглянулся, забираясь на дракона и давая ему команду лететь. Рейнира же осталась стоять на месте, как вкопанная. На губах застыли ещё невысказанные слова, а в глазах не было слёз — была бездна. Только что Эйгон был живым, реальным. Он обнял её, как и всегда, как мальчик, которого она лелеяла на груди когда-то давно, но потом он оттолкнул мать как чужую, и ушёл. «Теперь точно навсегда…» Эти слова в мыслях ударили сильнее клинка, ранили глубже, чем самый страшный яд. Они пронзили Рейниру насквозь, вырвав из груди остатки надежды. Она не знала, как ещё стоит на ногах и почему ещё дышит. Воздух вдруг стал слишком тяжёлым, слишком разреженным, невыносимым, а мир вокруг неё зашатался. Её сын ушел от её любви, отказался от их прошлого. Даже не обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд, оставив за собой лишь холодную, мёртвую пустоту. Рейнира так и стояла посреди террасы, под этим тусклым, безразличным небом. Ветер трепал её волосы, словно оплакивая её судьбу. Живот глухо заныл, но эта физическая боль была ничто по сравнению с тем, что происходило у неё внутри. Рейнира не плакала. Слёз не осталось. Они высохли, превратившись в пыль на её душе, она просто опустела. Внутри неё зияла бездонная пропасть, где некогда теплилась надежда, а теперь был лишь холодный, мёртвый пепел. Её сердце, казалось, превратилось в лёд, тяжёлый и непробиваемый. Боль потери Эйгона III, боль от предательства и потери мужа, боль потери самой себя, той Рейниры, которая верила в лучшее и умела быть сильной — всё это схлынуло, оставив после себя лишь вакуум.  Королева стояла на террасе, как фигура, вырезанная из тишины, словно сама смерть пришла и забрала всё, что у неё было тёплого, дарящего надежду, цель, оставив лишь красивую оболочку, но лишенную всякого смысла. Не было причины бороться. И где-то в этой ужасающей пустоте, где-то в глубине её сознания, Рейнира знала: этот уход был окончательным. Это был конец. Конец её надеждам, конец её семье, конец всему. Лишь бесконечная, беспросветная пустота открывалась перед ней и Рейнира решила ей сдаться...

***

Воздух во всём Красном Замке стоял плотный, напряжённый, словно перед грозой, которая давно обещала обрушиться на мир, но всё ещё откладывала своё нападение. Стража стояла с каменными лицами у покоев Эйгона, но даже они переглянулись, когда шаги леди Элианы Бисбери раздались по мраморному полу коридора, ведущего к покоям короля. Она шла без напускной робости, как раньше, без мягкой неуверенности, а с какой-то вызывающей плавностью, будто несла на себе сейчас не печать слухов и позора, а дар судьбы. Её платье, нежно-розовое, с затейливой вышивкой в виде распустившихся цветов яблони не скрывало едва заметной округлости в талии. Её походка была уверенной, как у той, кто знает, что теперь она не просто женщина короля, но и мать будущего Таргариена. Чуть больше месяца прошло с тех пор, как к Элиане пришла весть от Отто, которому в свою очередь донесла его «шелковая подруга», где можно найти Эйгона после его ссоры с Рейнирой. План был совершенно прост и в то же время коварен в своей сути. Затащить короля в свою постель, пользуясь его опьянением. И сделать так, чтобы это увидела Рейнира. Затем убедить Эйгона, что ночью он был вместе с Элианой. Отто рассчитывал на то, что Рейнира, слишком гордая, чтобы терпеть измены мужа с фаворитками, сама уйдет со сцены — так и вышло. Вот только Отто не рассчитал, что Эйгон впадет в глубокое безразличие и отчаяние. Он ждал гнева, ярости, попыток найти королеву, которая так удачно ничего не сказала о своем местоположении, но в итоге Эйгон должен был сдаться и отвлечься на Элиану. А даже если и не отвлечется, то по крайней мере королева больше не сможет на него повлиять. Пройдет время, и Эйгону нужна будет новая жена, и Элиана Бисбери будет рядом, когда нужно. Но получилось всё ещё удачнее, чем Отто ожидал, когда Элиана сказала ему о том, что ждёт ребёнка. — Я хочу видеть короля, — спокойно сказала леди Бисбери одному из стражников. — Его Величество никого не принимает… — начал было он, но Элиана уже шагала мимо, будто не слышала его. Её светлые волосы, частью заплетённые в мягкую косу, частью распущенные, спадали на плечи, как сияющий шлейф: сам идеальный образ невинной девы, несущей жизнь. Эйгон же сидел в полумраке, уставившись на камин, когда она вошла. Огонь плясал перед ним, как призрачный дракон, и каждый взмах огненного крыла напоминал ему, кого он потерял. Он не пил вино, потому что не мог; едва спал, потому что не хотел. Его тело медленно слабело от тоски, но в голове крутились только два образа: серебро волос Рейниры… и её глаза в тот миг, когда она увидела его рядом с Элианой в тронном зале, перед ссорой. Дверь стукнула за спиной, но Эйгон даже не обернулся. — Уходи, — хрипло бросил он. — Кто бы ты ни был. Но голос, что ответил ему, был слишком мягким, слишком знакомым: — Я… не могу, потому что я пришла с вестью. Это важно, Ваше Величество. Король обернулся. Элиана стояла у двери, и её руки были сложены у живота, взгляд полон чего-то среднего между победой и жалостью. Вот только жалость была поддельной, а победа ненастоящей. — Ты ещё смеешь приходить ко мне? — голос Эйгона был глухим, но в нём уже плескалось раздражение. После того утра он не желал видеть Элиану и если бы не её дядя, и не безразличие короля ко всему происходящему, то он бы давно отослал бы её прочь из Королевской Гавани.  — Я… должна, — прошептала она, делая шаг вперёд, глаза её почти наполнились слезами. — Потому что ты… потому что мы… я… я ношу твоего ребёнка. Я знаю, что ты не хочешь меня видеть, но я подумала, что это ты должен знать. Эта новость обрушилась на короля, как меч, брошенный со звоном на мрамор, оглушив его. Эйгон не шелохнулся, и его взгляд остекленел, будто слова Элианы ударили по самому сердцу, а до сознания смысл её слов не сразу дошёл. — Что? — медленно спросил он, повернув к ней голову, будто не расслышав. — Я беременна, — повторила Элиана, уже чуть громче, с влажным блеском слез в глазах. — И ты… отец. Я не собираюсь у тебя ничего просить, но я и не могу скрывать это. Это… жизнь. Жизнь, которую мы создали. Даже если ты не помнишь… Эйгон вскочил, его лицо вспыхнуло, то ли от стыда, то ли от ярости, но не на неё, а на самого себя. Он стремительно шагнул к Элиане, так близко, что она едва не отшатнулась. Его резкость была неожиданной, но леди Бисбери не выказала страха. — Я ничего не помню, — прошипел он. — Я был пьян. Я звал Рейниру, а не тебя. И если в ту ночь ты легла в мою постель, думая, что сможешь стать ею, то ты сама выбрала ложь, в которую хочешь поверить. Элиана вздрогнула, но ничего не ответила. — Если это правда… — голос Эйгона дрожал от еле сдерживаемой ярости. — То ты родишь ребёнка. Он не будет расти бастардом, у него будут все права и привилегии, как у сына или дочери короля. Но если… если ты мне солгала… Он поднял руку, словно хотел схватить Элиану за горло, но потом опустил её. — Я не лгу, — перебила леди Бисбери, вспыхнув. — Я бы не осмелилась! Он отвернулся от неё, пальцы у него все ещё дрожали. Эйгон ощущал, как его сердце сжимается в этой удушающей петле. Всё рушилось и всё смешивалось. Рейнира… Их ночь… Её голос… И теперь… это. — Уходи, — прошептал он, прикрыв глаза ладонью. — Сейчас же. Элиана развернулась и молча ушла, а когда дверь за ней захлопнулась, Эйгон замер в бездвижном молчании. В глазах его плескалась пустота. Он стоял, не дыша, просто глядя в пламя. И именно в этот момент, впервые за долгое время, что-то внутри него проснулось — вместо ярости и боли, какая-то ясность. Ясность, что он находится в ловушке, которую если не разрушить, то она разрушит его.

***

Тишина в покоях Рейниры не дарила ей утешения, напротив, она поглощала спокойствие, как тёмное, вязкое болото, в котором постепенно утопаешь, даже не замечая, как оседает на груди тяжесть, мешающая дышать. Это была не тишина утренней зари или полуденного сна, а  хищное, удушающее, с тяжелыми крыльями скорби, безмолвие. Оно обвило стены, осело в складках шёлка штор, затаилось в углу камина, жаркого, в отличие от холодного сердца той, что лежала сейчас на постели без сна и без снов. С тех самых пор, как Эйгон III покинул террасу, не обернувшись, оставив за собой лишь осколки надежды и отголосок мёртвой любви, Рейнира больше не вставала. Лишь иногда её ладонь невесомо ложилась на округлившийся живот, но не с нежностью, как прежде, а скорее по привычке, как будто на секунду она вспоминала, что беременна, а затем снова проваливалась в небытие. Рейнира больше не выходила на террасу и не смотрела в окна. Там не было ничего, что стоило бы видеть: только серое море и небо, одинаково безразличные к её боли. Ни драконов, ни кораблей, ни вестей — только горизонт, утонувший в безмолвии. Слуги входили на цыпочках и уходили ещё тише, будто боялись вспугнуть смерть, словно та уже сидела на пороге. Еда оставалась нетронутой: даже запах жареного голубя и свежего хлеба, которые она так любила есть в Высоком Приливе, вызывал у Рейниры тошноту. А любимые ею сочные персики… теперь их аромат казался ей пропитанным гнилью, словно это были плоды, сорванные в мёртвом саду. Мейстер Люмен приходил к королеве ежедневно. Его шаги, уверенные, но осторожные, были единственным звуком, нарушающим этот мир без дыхания жизни. Он приносил отвары и примешивал в голос не тревогу, а тихую, почти отцовскую заботу, когда говорил с Рейнирой. — Ваш ребёнок… Он всё ещё силён, Ваше Величество, — шептал мейстер, наклоняясь над её запястьем, считая удары сердца. — Но вы… Вы слабеете. Так слабеют те, кто теряет смысл во всем, и кто… не хочет больше возвращаться. Но у вас есть дитя, вам есть ради чего жить. Рейнира не отвечала. Её взгляд был направлен куда-то внутрь себя — туда, где некогда горело пламя, а теперь осталась лишь зола. Она не думала о ребёнке. Не потому что разлюбила его, а потому что в ней не осталось той силы, что защищала, берегла, вела Рейниру вперёд, давала ей силу, чтобы отдавать любовь. Он стал просто частью тела, как биение сердца или дыхание — автоматический процесс, не вызывающий эмоций. Жить ради него? А если этот мир снова его отнимет? А если он, как его брат, однажды уйдёт от неё с презрением в голосе? Страх потерять ещё одного ребёнка, не физически, а душевно, оказаться отвергнутой, словно парализовал Рейниру. Она не могла дышать от ощущения собственной вины, и от воспоминаний как сын отверг её любовь и растоптал как ненужную ему вещь.  Когда скрипнула дверь, и тусклый свет пролился полосой на каменные плиты, Рейнира даже не пошевелилась. Служанка, молодая, пугливая, стояла на пороге, сжимая подол. Она не осмеливалась войти, словно боялась, что одно лишь слово нарушит зыбкое равновесие между жизнью и пустотой. — Ваше Величество… — голос её был почти невесом, — я… простите… но я должна… пришло письмо… Рейнира приподняла веки. У неё не было ни малейшего желания узнать, что случилось, она просто сделала это из вежливой учтивости. Что бы это ни была за весть — хуже уже не станет. Она кивнула, чтобы девушка прочла письмо. Та развернула свиток и с трудом сглотнула. — Леди Элиана… — служанка запнулась. — В письме говорит, что… она беременна. От короля. Она сочла нужным уведомить Ваше Величество, что мейстер Орвелл все подтвердил. Мир не качнулся вокруг и воздух не разорвала молния, но что-то тонкое, хрупкое и незримое оборвалось в Рейнире, словно струна надежды, что была ещё натянута в сердце. Она не вспыхнула от обиды и ярости, не ударила кулаком по подушке, даже брови её не дрогнули. Но внутри… там что-то окончательно рухнуло. Гнев? Он был. Но всего лишь отблеск, обожгший сердце на миг. И гнев это для живых, а она… так устала. Потом Рейнира махнула рукой служанке и отвернулась к стене, словно закрыла книгу жизни, которую ей больше не интересно было читать. Люмен, наблюдавший за этой сценой, уже знал, что это не просто отказ от эмоций, каких-то слов и не просто отказ от еды и настоек. Это был осознанный шаг к самому краю. Он положил ладонь на руку королевы — она была холодна, почти безжизненна, и ритм пульса едва ощущался. Сердце билось, но сдавленно, неохотно, будто в грудной клетке был не орган, а сожжённый прах, в котором тлел последний уголёк. — Принесите ромашку и мяту, — сухо бросил он служанке. — И позовите лорда Корлиса. Немедленно. Когда мейстер остался один, то присел рядом с Рейнирой на край кровати. Она никак не отреагировала, только ресницы чуть дрогнули, словно она хотела посмотреть на Люмена, но передумала. Его пальцы дрожали, когда он коснулся её живота. Ребёнок… слава Богам, он двигался и он жил. Но мать медленно умирала, и не телом, а душой. Люмен не пытался утешить её, потому что знал: такие раны не лечатся словами. Должно пройти время, но в случае с Рейнирой… времени словно не было. — Моя королева, — шепнул он наконец, — если вы сгорите, этот ребёнок останется жить в пустоте, не зная вас настоящую. Не оставляйте ему пустоту, дайте ему ваше пламя. Он ваш… последний свет. Дверь отворилась без стука на этот раз, и на пороге появился Корлис. Лицо морского змея, обычно строгое и собранное, сейчас было растерянным. Он увидел Рейниру — ту самую, которую помнил юной и горделивой, с глазами, полными огня и жизни, которая смело мчалась навстречу судьбе. Сейчас она лежала в полумраке, просто истончившийся силуэт в дымке, и даже дыхание её казалось чужим. — Что с ней происходит? — прошептал он, будто боялся разрушить остатки её сил одним громким звуком. Корлис понимал, что королева разбита, но ещё никогда он не видел, чтобы она оставалась настолько безучастной ко всему. Лучше бы она плакала, злилась, бросалась бы вещами, грозилась бы сжечь всех обидчиков, а не была безмолвной бледной статуей. Люмен отступил от кровати и перевел тяжелый, полный тревоги взгляд на лорда Приливов. — Она… словно не хочет жить, милорд. К тому же после новости из Красного Замка… Королева совсем замкнулась. А я не бог, чтобы вселить пламя в мёртвое сердце. — мейстер развел беспомощно руками. — Она сама должна захотеть ожить снова. Корлис с тяжелым вздохом подошёл к Рейнире, опустился на край кровати и взял ладонь Рейниры в свою. Тонкую, лёгкую, словно она уже стала тенью. — Рейнира, девочка, — сказал он, — прошу тебя… попытайся найти в себе силы. Никто не стоит твоей жизни, а твой ребёнок должен жить, ты нужна ему. Я знаю, что тебе больно, я знаю, но ты нужна всем нам, тем, кто верит в тебя. Ты нужна и себе самой. Рейнира не ответила Корлису, только ресницы неуловимо дрогнули. Ей не было больно, ей было все равно, но она не стала говорить об этом. И зачем она кому-то нужна, если Эйгон справится и без неё, с новой королевой, а сын сказал, что она больше ему не мать.  Корлис посмотрел на Люмена, в его глазах сверкнул гнев.  — Что за новости были от Эйгона?  Люмен замялся на несколько мгновений, а затем ответил: — Служанка сказала, что Элиана написала, что она беременна. От короля. Это подтвердил и Главный Мейстер Орвелл. Корлис стиснул зубы, взглянув снова на безжизненное лицо Рейниры. Он поднялся и отвел Люмена в сторону, сказав тихо, чтобы она не услышала. — Я напишу королю. Сегодня же. Неважно, что королева просила этого не делать, но он должен знать, что убивает её своим молчанием. Тем более после её ссоры с сыном… Просто ничего об этом ей не говори. Люмен кивнул. И добавил тихо, с мрачным тоном приговора: — Пусть Его Величество поторопится. Я боюсь, что времени совсем мало. И не из-за ребёнка, физически с ней все хорошо, но если её душа совсем поникнет, то мы ничего не сможем сделать. 

***

Ветер, пробивавшийся сквозь приоткрытые ставни, приносил с собой солёный вкус прибоя, влажный и колючий, как сама истина, от которой не скрыться. Каменные стены кабинета Корлиса Велариона дышали древностью: здесь сотни лет рождались важные решения, подписывались соглашения и объявлялись войны. И всё же никогда ещё это место не казалось лорду Велариону столь тяжелым, столь пустым и враждебным. Будто само время остановилось, сжавшись в узел тишины, наполненной тревогой и чувством вины. Он сидел за столом, большим и массивным, как корабельная палуба, на которой можно было бы отплыть в любую бурю… вот только если бы он знал, куда? Ветер задел край тяжелого гобелена, на котором был вышит морской конёк — гордый символ их рода, а ныне почти насмешка. Он был единственным Веларионом. И Рейнира была единственной ниточкой, хоть как-то связанной с его родом. Его руки, всегда крепкие и властные, знавшие как держать штурвал и проводить корабль сквозь бури, теперь лежали на столешнице неподвижно, словно приросли к ней. Перед ним лежал чистый лист пергамента, чернильница и перо из воронова крыла, чёрное, как ночь перед бурей. Сквозь узкое оконце проникал блеклый свет, и в его луче, будто в театральном свете, перед внутренним взором Корлиса снова возник силуэт Рейниры: её бледное лицо, потухший взгляд, едва заметное дыхание. В ней не осталось ни королевского величия, ни былой стати, а только ломкая, тревожная тень женщины, некогда умевшей державшей в своих руках Вестерос и королей. Словно сама жизнь вытекала из неё — не спеша, но неумолимо, как песок сквозь пальцы. Она сама её отгоняла и отталкивала от себя.  Корлис закрыл глаза, не в силах дольше вспоминать это зрелище. Он был моряком, привыкшим и терять, и прощаться. Но это… Это было не прощание. Это было медленное, мучительное угасание того, что он лелеял как собственную кровь. Он взял перо, обмакнув его в чернила… и замер. Слова не шли на ум, что ему написать? Слова застряли в горле, словно ком, колючий и едкий. Был бы Эйгон здесь, он бы все ему высказал, но Корлис знал — не написать этого письма он не может. Это было бы предательством перед Рейнирой и перед собой. Перед всем, что ещё оставалось в этом мире правдивого. «Эйгону Таргариену, от Корлиса Велариона». Он писал медленно, без указания титулов, строчку за строчкой, как будто вытягивал эти слова из собственного сердца. Я не уверен, что ты поинтересовался или хотя бы попытался выяснить, где твоя жена, иначе это было бы понятно. Рейнира запретила мне говорить о ее местонахождении, но ты бы мог догадаться. Если бы захотел. Она здесь, в Высоком Приливе. Да, я нарушаю её просьбу и нарушаю её волю — она просила не говорить где она. И я нарушаю то, что для неё было последней защитой, уйти в молчание и тень. Я думал, что ей станет лучше, когда она окажется подальше от тебя после твоего предательства… Но… Потом Рейнира встретилась со своим сыном, и он отказался от неё. Твое молчание и его уход подкосили её силы, и я больше не могу смотреть, как она умирает. Не от меча и не от яда, а от этой внутренней пустоты, в том числе и из-за твоего поступка. Она не ест, не говорит, ни на что не реагирует, она стала тенью. Тенью той женщины, которую ты держал в своих объятиях и которой клялся в преданности. Той, что отдала тебе всё, даже то, чего ты не просил, и даже то, чего ты не заслужил. Ты был рядом, когда её тело боролось с ядом, ты держал её за руку, когда смерть склонилась над ней. И тогда, Эйгон, я поверил, что ты изменился, и что эта война наконец сделала тебя мужчиной, истинным королём, достойным мужем. Я думал, что ты понял, как многого стоит твоя королева. Но теперь… ты молчишь, и она молчит. Между вами за это время не было никаких слов, писем, никто не делает шаг навстречу. Только пропасть между вами сейчас. Рейнира узнала сегодня новость о ребёнке, от Элианы. Служанка сегодня принесла весть, и потом было страшно то, что королева не спросила ни о чём, не злилась, не закричала. Она просто… замолчала. И я скажу тебе правду, Эйгон, которую возможно ты не понял: тишина Рейниры страшнее любой её ярости. Это не сдерживаемый гнев, это просто её смерть при жизни. Я не знаю, любишь ли ты её и любил ли ты хоть когда-нибудь… Я не знаю, был ли с твоей стороны хоть один поцелуй искренним и хоть одно слово честным… Но если ты не чувствуешь к ней ничего, просто скажи ей это в глаза. Не прячься, не скрывайся за ложью, не прикрывайся молчанием. Прилети и посмотри ей в лицо, скажи, что всё это было игрой. Скажи и отпусти её, или, дай быть может ей наконец… шанс ожить. И если вдруг в тебе осталась хоть искра любви (хотя я в это слабо верю), то сражайся. Не за трон или корону, а за Рейниру. За ту, кто уже не просит спасения, но я знаю, что она всё ещё ждёт его. И тебя тоже. Перо замерло над бумагой. Последние слова в письме звучали с тяжестью приговора, и в то же время в них сквозила надежда. «Я не мог настолько ошибиться. Я видел его взгляд, там не было лжи. Но…» Корлис долго смотрел на написанное. Потом, аккуратно сложив письмо, прижал к восковой печати свой перстень и позвал гонца. Когда дверь за ним закрылась, он опёрся локтями на стол и прикрыл лицо руками — теперь все было только в руках богов. Он знал, что письмо может ничего не изменить, оно может быть опоздает, возможно, Эйгон всё ещё слаб и труслив, а может и безумен. Но попытка была сделана и должна была быть брошена последняя сеть. Или король вернётся, и тогда пламя Рейниры ещё можно будет разжечь. Или… всё исчезнет в пепле, только уже окончательно.

***

Мрачная апатия, ощущавшаяся в покоях короля, скрывалась плесенью по углам, въелась в тяжёлые ткани гобеленов, изображавших сцены давних охот и битв, пряталась в застоявшемся вине, что томилось в запылённых кубках, и в давно остывшем очаге. Здесь не звучало привычных в последнее время смеха, шепота, споров и сладких стонов. Здесь поселилось угрюмое ожидание. Выжидали конца, который казался неизбежным, потому что каждый вздох Эйгона казался похожим на стон старого дерева, а каждый удар сердца — на погребальный колокол. Он был живым воплощением Красного Замка сейчас: опустошённый, холодный, лишь бледная тень былого величия. После исчезновения Рейниры Эйгона чаще всего можно было увидеть только в его покоях, где он сидел словно силуэт вырезанный из темного дерева, в одном и том же кресле, в одном и том же положении. Он не выходил из покоев, не произносил ни слова, погружённый в свою бездонную пропасть отчаяния. Серые облака в небе были отражением его собственной души, покрытой толстым туманом, в котором он блуждал мысленно. Он вспоминал Рейниру, её последние слова, её взгляд, полный боли, когда она увидела его рядом с Элианой на празднике. Вспоминал, как он держал её в своих руках в тот жуткий вечер, всю в крови, как чувствовал её дрожь, когда она была на грани жизни и смерти. Как она храбро боролась и все-таки выстояла. Вспоминал её горячий шепот по ночам, аромат её кожи… И не понимал как потом он позволил ей уйти, почему обманулся, и затем даже не попытался отыскать её. «Что я сделал? Почему снова был с ней жесток? Какой монстр живёт во мне?» Он видел лицо королевы перед собой, её обвиняющий взгляд, который ранил сердце хуже любого клинка. А потом… потом он погрузился в оцепенение, в попытке заглушить эту боль, и это невыносимое чувство вины. Эйгон едва прикасался к еде, государственные дела его не интересовали. Даже главный мейстер, Орвелл, больше не настаивал на том, чтобы привести короля в чувства. Казалось, сам замок начал уже принимать эту молчаливую смерть короля как неоспоримый факт. Весть Элианы тоже никак не повлияла на него и не пробудила в нем никаких чувств. Она только разозлила его и повергла в ещё большее чувство вины. Теперь он точно отрезан от Рейниры, и она никогда его не простит! А он не сможет взглянуть ей в глаза. Но внезапно… Пришло письмо. Гонец ворвался в его покои, нарушив священную тишину, словно молния в ясный день. Он почтительно положил свернутый пергамент на стол, и так же быстро исчез, словно тень. Эйгон не сразу посмотрел на свиток, но сразу узнал печать — морской конёк дома Веларионов. Корлис.  «Что ему нужно от меня? Ещё одно обвинение? Ещё один упрек в мою сторону?»  Рука потянулась к свитку и Эйгон вздрогнул от дурного предчувствия, на лбу проступили холодные капли пота. Только спустя несколько минут, проведя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть невидимое оцепенение и страх, он медленно разломал сургуч. Глаза его пробежались по первым строкам. Потом остановились. Прочли снова, пытаясь осознать каждое слово, но они уже впивались в него, пронизывая короля до самого мозга костей.  «Она в Высоком Приливе… она умирает… из-за тебя, Эйгон…» И тогда мир внезапно остановился, замер, лишился воздуха, запахов и звуков. Эйгон встал с кресла медленно и тяжело, как поднимается с морского дна затонувший корабль, пропитанный водой и скорбью. Вся комната словно содрогнулась вместе с ним, стены закружились, гобелены потеряли яркость красок. Письмо выпало из его пальцев, уже ничего не значившее, на мраморный пол, и даже тихий шорох пергамента был словно поглощен наступившей бездной.  Его руки задрожали и ему показалось, что все боги обернулись против него. Если бы он был драконом, то сейчас весь замок бы услышал не человеческий вопль, полный боли, отчаяния и самобичевания. Но Эйгон просто стоял, едва дыша, переполненный болью и стыдом, не в силах дальше нести этот невыносимый груз вины.  В его голове проносились слова Корлиса: «Я думал, ты изменился… но я ошибался… теперь она угасает». Эти слова жгли Эйгона как раскалённое клеймо и он сорвался, тишина раскололась.  Король схватил кубок, наполненный нетронутым вином, и швырнул его в стену с такой силой, что брызги тёмной жидкости потекли, словно кровь по изящной лепнине, очерчивая на камне символы его разрушенной жизни. Следом он снес вазу, для  которой когда-то Рейнира выбирала цветы. Стол, за которым они вели беседы. Кресло, в котором он сидел, когда Рейнира подходила и садилась к нему на колени, ласково проводя ладонью по щеке. Всё разбивалось, рушилось, разлетаясь на осколки. Он хотел разнести это место в щепки, как разрушен был он сам, как он разрушил её. — Рейнира… — выдохнул он в пустоту, сжимая кулаки. «Я обещал защищать тебя… И я снова нарушил свое слово… А ты снова расплачиваешься… Все из-за меня…» Он не мог говорить. Голос превращался в обрывки, переходя в хрип. Эйгон хватал ртом воздух, будто задыхался, будто стены давили на него, отбирая последние крупицы кислорода. Лицо его побелело, глаза горели лихорадочным блеском безумия и осознания цены своей ошибки. Он словно видел её, лежащую там, в Высоком Приливе, угасающую, безразличную, и это видение было нестерпимым. Особенно после того, как Эйгон уже раз чуть не потерял её. Мысли метались в голове, напоминая бред сумасшедшего.  «Я отпустил… позволил уйти, потому что был трусом, потому что побоялся своих собственных чувств, побоялся посмотреть в глаза и признать свои ошибки! Ради чего?! Ради чего я разрушил всё?! Ради этого трона?! Ради мнимой гордости?!» Он опустился на колени, а затем бездумно поднял и сжал в руке осколок от вазы, не почувствовав боли, потому что боль в его душе сейчас была неизмеримо сильнее. По запястью потекла кровь, капая на пол. В этот момент дверь распахнулась и  мейстер Герардис ворвался внутрь, как буря, неожиданно быстро для своего возраста. Услышав шум в покоях короля он почувствовал, что сейчас каждая секунда на счету: сейчас не вмешаешься — будет слишком поздно. Он увидел разруху, осколки и короля на коленях с окровавленной рукой. — Ваше Величество! — мейстер окликнул Эйгона как отец, который видел дитя в беде. Его настоящий отец никогда не говорил так с Эйгоном. Он всегда больше любил Рейниру… Интересно, что бы сказал Визерис, узнай он до чего довёл король его любимую дочь. — Что происходит? Что вы делаете? Эйгон повернул голову к старому лекарю. Его глаза были полны безумного сияния, сотканного из боли, страха, вины и сломленной надежды. Он был растерян, разбит, и в его взгляде было какое-то новое, мучительное осознание. — Она умирает, Герардис… — прошептал король, и его голос был едва слышен. Он тупо посмотрел на кровь и снова на мейстера. — Она… умирает. Из-за меня, потому что я каждый раз убиваю её. Я… Только все порчу. Он замолчал и снова застыл, глядя в никуда. Как будто дальнейшие слова могли бы разрушить его окончательно. Герардис приблизился к Эйгону, медленно присел рядом с ним, и положил руку на его плечо. Осторожно, как касаются обожженной кожи, боясь причинить ещё большую боль. Мейстер не стал вдаваться в подробности, он и так слишком переживал за свою подопечную, которая даже не предупредила своего старого Герардиса о своем отъезде. — Тогда летите к ней, — тихо, но твёрдо сказал мейстер, его взгляд был прямым и пронзительным, а также встревоженным. — Не ради своего раскаяния, чтобы облегчить душу, а ради неё. Я вижу, что вам плохо без неё… Летите ради жизни, которую она носит. Ради той надежды, что ещё теплится в её теле и сердце, несмотря на всю боль, которую вы ей причинили. Ещё не всё потеряно… Не всё. И только вы можете это исправить. И в эти слова Эйгон поверил, в его глазах наконец блеснуло не только отчаяние. Потому что слова Герардиса звучали как приговор, но с правом на искупление. Этот приговор мог стать его последним шансом. Последним шансом спасти её, спасти себя. Последним шансом на искупление. Впервые за долгое время он почувствовал, как в его сердце, засыпанном снегом разлуки, шевельнулась крохотная, болезненная искорка надежды. Но Эйгону нужно было, чтобы она стала пламенем.

***

На следующее утро в воздухе все еще висел запах вина, разлитых чернил и чего-то едва уловимого, той самой надломленной надежды. Огонь в камине потрескивал неровно, освещая лицо Эйгона дрожащими отблесками, словно само пламя не решалось коснуться его даже светом. Король сидел на краю кровати, облокотившись на колени, сжав одну руку в кулак, словно удерживая в ней собственное сердце, которое всё ещё не решалось вновь поверить в будущее. Левая ладонь была перевязана, после вчерашнего ранения Эйгона осколком. Тишина вновь воцарилась в его покоях, но это была уже не вязкая тишина отчаяния. Это была тишина после громкого крика, когда звенит в ушах и каждый звук кажется громом, но внутри наступает хрупкое спокойствие. Герардис стоял у стены, наблюдая за королём. Слуги бесшумно убирали разбитые вещи и беспорядок. Мейстер на своем веку видел много видов боли — и телесной, и душевной, но эта, что развернулась перед ним во все это время, была особенной. Она не имела формы, не имела выхода, не имела даже имени. Только пустое лицо короля и отголосок  отчаяния в каждом его вздохе. — Мейстер… — голос Эйгона был сиплым, но в нём появилась едва заметная жизнь, как у утопающего, который почти смирился с неизбежным и вдруг заметил спасительный берег. — Скажи мне… скажи, как мне… что мне ей сказать? Она думает, что я… что я… выбрал Элиану. Что я… предал её. Он медленно поднял голову, и в этом взгляде было всё: вина, растерянность, нежность, всё ещё обёрнутая в боль. И всё же это уже был взгляд живого человека, словно воспрянувшего от долгого дурного сна. — Она беременна. Элиана. И все это знают, но я… — Эйгон судорожно выдохнул, — я не звал её и никогда не хотел её. Я… звал тогда в ту ночь Рейниру. Но я был настолько пьян, что даже не понял, что это не она… Я принял Элиану за свою жену, хотя должен был знать, что она не пойдет меня искать в трущобах… Король закрыл лицо руками, потому что знал — это не оправдание. И вся история звучала так глупо, словно он пытается обелить себя. Но ему не было ни прощения, ни оправданий. Переспать с другой девушкой, думая, что это его супруга… И совершенно ничего об этом не помнить. Это было унизительно и позорно. Лучше бы уж он проснулся в борделе, и то было бы не так ужасно. Герардис молчал какое-то время, прежде чем подойти ближе к королю. Он сел в кресло напротив него, взгляд его выражал кроткую заботу о друге, о том, кого видел больше сыном. Его голос, когда он заговорил, был ровным, без тени осуждения: — Я верю вам Ваше Величество. И знаю, что Элиана солгала вам. Эйгон впился взглядом в лицо Герардиса, вскинув голову, и замер. Глаза его расширились от безумной надежды, столь внезапной, что она казалась почти невозможной. — Что ты… что ты сказал? Герардис выпрямился, вздохнув. — Я не был тем, кто подтвердил её беременность публично. Это был мейстер Орвелл. Но вчера она сама пришла ко мне на осмотр, так как Орвелл отсутствовал. Леди Бисбери, видимо считает меня глупцом, а мейстер Орвелл прикрывает её. И… — он выдержал короткую, значительную паузу, — в общем, срок беременности не совпадает, Ваше Величество. Он не может быть близок к семи неделям, когда прошло всего четыре. И те же записи я нашел у Орвелла в его личных наблюдениях. Вас обманули, Ваше Величество. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое, но уже не настолько гнетущее ощущением вины. Оно было наполнено ожиданием важного вердикта. — Вы не отец этого ребёнка. Эти слова забились в голове у короля, смешиваясь с прорывающейся наружу яростью. Эйгон затолкал пока ярость поглубже, чтобы она выплеснулась в нужное время и на нужных людей. Он выдохнул и опустил голову, полностью обессилевший, но в этом жесте читалась не слабость, в нём было освобождение. Эйгон закрыл лицо руками, и Герардис заметил, как у короля задрожали пальцы, словно у ребёнка. — Рейнира не верит мне, и даже если я прилечу к ней, то она не поверит ни одному моему слову. Она даже не захочет меня слушать, — прошептал он, и это был не упрёк, а лишь факт, сказанный голосом, в котором ощущались осколки боли. — Но, может быть… тебе она поверит, своему верному мейстеру. Пожалуйста… Напиши то, что ты узнал, подтверди это, поставь свою подпись, запечатан письмо своей печатью... Не знаю, что угодно, чтобы правда была неопровержимой. Если королева не примет моего слова, то возможно она хотя бы примет твоё. Он поднял на Герардиса глаза и мейстер не мог противостоять той мольбе, решимости и надежде, растущей из самого дна отчаяния. Эйгон был не королём сейчас, а был просто мужчиной, наконец-то способным сказать: я жестоко ошибался, и я хочу все исправить. Герардис кивнул. Медленно, с тем достоинством, с которым дают благословение. — Я сделаю это, — сказал он. — Сейчас же. Все подготовлю и вы получите письмо через полчаса, Ваше Величество. И когда он с поклоном вышел, в покоях на миг словно бы стало светлее. Или возможно это просто в душе Эйгона наконец-то забрезжил свет. Он уже знал, что полетит на Дрифтмарк сегодня же, но не извещая никого о том куда направится. И впервые за все эти недели, король Таргариен вновь стал драконом, и вновь ощутил надежду и силу внутри.

***

Ночь над Королевской Гаванью была глухой и беззвёздной, словно само небо стёрло любую память о свете. Серые тучи плыли низко, почти касаясь крыш, и ветер перешептывался в покоях, в коридорах, в пустых залах Красного Замка, будто знал: сегодня что-то изменится. В одном из верхних коридоров, шаги слышались тихо, точно по ним кралась тень. Этой тенью был Эйгон, который шёл быстро, потому что внутри горел огонь нетерпения, сжигая всякие сомнения. В его осанке сейчас не было привычного величия. Он не чувствовал себя сейчас ни королём, ни полководцем. Он был лишь мужчиной, идущим сквозь ночь не в поисках славы или одобрения, а ради любви. Под тёмно-красным плащом, перехваченным серебряной пряжкой с драконьей головой, он держал два письма. Одно было написано рукой Герардиса, аккуратное, официальное, и в то же время с обращением к Рейнире, которое Эйгон побоялся читать. Второе письмо было его собственное, сложенное неровно, написанное дрожащей рукой, без печатей и подписей. В нём было всего несколько строк. Эйгон забыл в письме об официальном обращении, и он хотел написать больше, но в итоге вышло только: «Я не предавал тебя, Рейнира! Я трус, я слабак и порчу все, к чему прикасаюсь... Но я не предатель. Прости, если сможешь… твой Эйгон». Он не вызывал слуг, чтобы помогли ему одеться, не сообщил охране куда он направляется. Никто не должен был знать, куда он уходит, потому что этот путь он должен был совершить в одиночку и без лишних глаз. Солнечный Огонь, его дракон, дремал в тени скал Драконьего Логова, но, будто почувствовав приближение хозяина, расправил крылья ещё до того, как тот вошёл в пещеру. В его янтарных глазах горело ожидание и беспокойное предчувствие. Дракон понимал и ощущал то, что чувствовал его всадник. Эйгон подошел к нему, провёл ладонью по шершавой, горячей чешуе, по шрамам, которые остались у дракона после битвы у Грачиного Приюта. Шрамы, которые были и у самого Эйгона. В этом прикосновении дракон ощутил отголоски той ярости его наездника, которую тот решил направить не на разрушение, а на восстановление чего-то очень важного. Солнечный Огонь фыркнул, выпустив пар из ноздрей и ткнулся мордой в плечо короля. — Мы улетаем, — прошептал Эйгон, едва слышно, продолжая гладить дракона по шее. — Только на этот раз не на войну. Хотя… возможно, это и будет война, но она будет только ради любви. Дракон мотнул головой, словно поняв, о чем сказал Эйгон. Король сел на дракона без седла, не было времени вызывать слуг или самому тратить время. Это было точно как тогда, в юности, когда они впервые взмыли в небо. Тогда Эйгон тоже не стал ждать, чтобы ему сделали седло. Сейчас король улетал прочь, без короны, без силы своего титула и даже без какой-либо защиты, но решимости ему было не занимать. В последний раз Эйгон обернулся на Королевскую Гавань. Внизу, где-то в глубине темного города, мерцали огни. Красный Замок, который был эти дни его темницей и был его троном, смотрел на него черной глыбой, застывшей над заливом. И в следующий миг Солнечный Огонь поднялся в небо. Дракон глухо зарычал и вихрь пыли взметнулся с вершины Летной Скалы. Он рванул вверх, пронзая тучи, как клинок пронзает плоть. Никто не заметил этот полёт, но небо уже знало: дракон вновь в пути и король вновь вернул себе силу.

***

Высокий Прилив встретил его мрачным молчанием. Луна, наконец, вырвалась из-за туч и осветила бастионы, стены, балконы — как будто сама ночь решила не прятать того, кто приземлился на землю Веларионов. Эйгон спрыгнул с дракона, не дожидаясь, пока кто-то его встретит. Он поспешил к замку, хотя ему полагалось идти медленно и уверенно. Когда король почти дошел до ворот, то навстречу ему вышел Корлис. Без охраны, без факелов. Совсем один. Между ними повисло натянутое молчание, как аркан, который готов был оплести горло петлей, и задушить, не дав произнести ни слова опальному королю. Морской Лорд остановился, не приближаясь более к Эйгону. — Итак, ты все же решил прилететь, — сказал он тихо, глядя исподлобья на короля. — После того, что ты сделал, ты не выглядишь слишком виноватым или убитым горем… Эйгон выпрямился и сжал губы, в блеклом свете луны Корлис не видел насколько король бледен. — Я пришёл сказать ей всю правду. — Правду? —  Корлис невесело усмехнулся, но в его голосе не было ни ярости, ни презрения, лишь вселенская усталость. — Поздно. Ты уже разрушил её и она сгорает, и ты сам подложил в этот костер дров. Корлис немного лукавил, намеренно сейчас сгущая краски, чтобы увидеть реакцию короля. Он испытал внутреннее облегчение, когда увидел с башни у ворот силуэт дракона. Эйгон вздрогнул, но протянул лорду Приливов оба письма. Его руки дрожали, но в глазах он скрыл отчаяние, оставив только решимость. — Пусть Рейнира прочтет это. Если она не верит тому, что я скажу, то своему мейстеру она должна поверить. Я не отец ребёнка Элианы, и никогда с ней не был. Герардис все подтвердил. — И даже то, что ты не был с ней в постели? — Корлис прищурил глаза, глядя на короля, который не мог стоять спокойно на месте от тревоги, и он видел это. И сейчас заметил, как он сначала побледнел, а затем краска бросилась ему в лицо.  — Я даже не помню как оказался в Красном Замке. Я был в тавернах, я звал Рейниру и я думал, что она пришла за мной… Затем пару вспышек в памяти как мы проходим сквозь боковые ворота, и дальше темнота…  Корлис взял письма из рук Эйгона, прочел, хмурясь, лишь его послание, оставив письмо Герардиса запечатанным. Потом несколько минут смотрел на него, словно всматривался в самое сердце. — Ты правда любишь её? — спросил он негромко, но в этом вопросе король мог услышать и защиту того, что ему дорого, и вызов, и желание оградить Рейниру от него. Эйгон не отвёл взгляда, не опустил глаза, продолжая смотреть прямо на Корлиса. — Да. — просто ответил он. Долгая пауза снова повисла в воздухе. Морской ветер пронёсся меж ними, раздувая плащ Эйгона за его спиной и разметав серебряные волосы, которые и так были в полном беспорядке после полёта на драконе. — Тогда иди, — сказал наконец Корлис, отступая в сторону и позволяя ему пройти, но не сводя с него взгляда. — И, если она откроет тебе дверь, то не потеряй её снова. Эйгон кивнул и шагнул в тень ворот, за которыми его ждала та, ради которой он готов был сжечь весь мир, и даже себя, если она попросит.

***

Каменные коридоры замка Веларионов были холодны и безмолвны, в отличие от Красного Замка, где даже в самые мрачные времена не утихал шёпот интриг. Здесь каждый звук, каждый шаг отдавался эхом, подчёркивая гнетущую тишину. Ранее здесь звучал смех жены Корлиса и его детей, Лейны и Лейнора, потом детей Рейниры от Лейнора… но почти все они умерли или находились неизвестно где. Виной этому отчасти был и сам Эйгон, поэтому он знал, что Старый Змей примирился с ним только ради Рейниры, которая единственная осталась у него, как надежда и смысл жить. Сейчас Эйгон шёл за Корлисом, и каждый его шаг был шагом к неизвестности и к неясному приговору. Воздух здесь, на Дрифтмарке, казался ему плотным не только от запаха морской соли и влаги, но и от витающей вокруг скорби. Он чувствовал, как сгущается атмосфера вокруг него, как будто сам замок дышал болью Рейниры, и королю тоже стало тяжело дышать. Рейнира… Её имя отдавалось в его сердце, принося одновременно и невыносимую боль, и хрупкую надежду. Он не изменял ей и её страдания были напрасны, его страдания были напрасны. Как она отреагирует на правду? Будет ли она слушать? Простит ли она его? Простит ли он сам себя? Перед массивными резными дверями покоев Рейниры стоял мейстер Люмен. Его лицо было бледным, взгляд утомлённым, но в нём читалась непоколебимая преданность Морскому Змею и королеве. Он кивнул Корлису, но его глаза с удивлением задержались на Эйгоне, затем удивление сменилось нескрываемой тревогой и отчасти неприязнью. Эта закрытая дверь сейчас показалась королю входом в склеп, где скрывалась последняя искра жизни, что осталась от его жены. — Она… не принимает никого, Ваше Величество, — тихо сказал Люмен, он говорил шёпотом, словно любое громкое слово могло разрушить хрупкое равновесие внутри покоев. — Ни со мной, ни с Корлисом она не говорит, и отказывается есть. Эйгон почти не слушал Люмена, он и так знал это. Корлис рассказал ему по дороге сюда, да и он сам прошел через это. Он приблизился к двери, желая ворваться туда, сломав эту преграду, сжать в своих руках Рейниру и почувствовать, что она все еще жива, все ещё его, но… Вместо этого он поднял руку и его ладонь дрогнула, прежде чем коснуться холодного дерева. Эта дверь казалась не просто преградой, а стеной, возведённой из её боли, его ошибок и лжи Элианы. — Рейнира, — его голос был глухим, почти молящим. Он прижался лбом к двери, словно пытаясь передать ей свою боль и своё искреннее раскаяние. Его челюсть дрогнула и он сжал зубы на секунду, прежде, чем снова заговорить. — Это я, Эйгон… Я знаю, что ты не хотела меня видеть, после т… Но прошу тебя… поговори со мной. Хотя бы просто выслушай. Он напряженно вслушивался в тишину, что царила за дверью. И чем дольше она продолжалась, тем сильнее нарастало беспокойство Эйгона.  А внутри покоев в это время Рейнира лежала, отвернувшись к стене, погруженная в свою ледяную пустыню отчаяния. Голос Эйгона прорвался сквозь это безмолвие, как неожиданный, болезненный разряд. Её тело вздрогнуло, словно пораженное молнией и она медленно обернулась к двери.  «Эйгон? Нет. Это просто сон, ещё один кошмар, который пришёл терзать меня. Он не может быть здесь, он в столице, с Элианой…Он не посмеет…». Её сердце, которое, казалось, за эти дни превратилось в камень, внезапно болезненно сжалось, посылая волну острой, жгучей боли по всему телу. Из-за двери не доносилось ни звука, ни шёпота, ни шороха после слов Эйгона. Только эта давящая, оглушающая тишина, которую Рейнира теперь считала своим единственным убежищем и спутницей. Ей показалось, только и всего... Рейнира сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы остаться неподвижной, чтобы не выдать себя, и не дать кошмару ещё одной возможности причинить ей боль, но голос вновь раздался, впиваясь своей нежностью в её сердце. — Я знаю, что ты пережила, — продолжил Эйгон, настоящий или из её кошмара, Рейнира не знала. Слова звучали дальше, как исповедь. — Я знаю, как ты страдала, и я знаю, что это моя вина. Это все моя слабость и моё бездействие… Я потратил больше месяца на самобичевание, а должен был сразу отыскать тебя, даже если и не знал, где ты. Я должен был догадаться! И самое смешное, что для всех Рейнира действительно была в Высоком Приливе. Эйгон представил это как визит королевы туда, но Совет, близкие к королю лорды видели и понимали, что здесь что-то не так. Как он мог не понять, что его предположение было правдой?! Эйгон вздохнул и снова заговорил, пока Рейнира затаив дыхание, слушала все эти слова, которые казались ей плодом её воспаленного разума. — Но я должен сказать тебе… я должен объяснить. Та ночь… с Элианой… это была ложь. Все неправда, потому что я не изменял тебе, Рейнира! Да, я был пьян, зол на тебя, но… я звал только тебя… Да любой вор или шлюха в Блошином конце скажут тебе об этом!  — он плотнее прислонился лбом к двери, закрыв глаза. Весь город знал, кого он звал и благодаря кому король больше не посещает бордели, но Рейнира не знала этого или не хотела знать…  — Элиана… она… она воспользовалась этим. Я помню, что мне казалось, что это была ты… Ты пришла за мной в те трущобы. Я ничего больше не помню, кроме как потом проснулся в постели с Элианой, и тебя нет. — Эйгон выдохнул и затем, после новой паузы сказал: — И ребёнок, о котором тебе сообщили… он не мой. Рейнира, все это ложь. Если ты мне не веришь, то у меня есть письмо, где Герардис подтвердит мои слова. Это твой человек уже много лет, я надеюсь, что его ты не обвинишь во лжи… Рейнира села на постели, вслушиваясь в эту речь. Каждое его слово впивалось в неё, как крошечный, раскаленный осколок стекла, причиняя боль. Ложь? Не изменял? Не его ребёнок? Ее разум, столь долго пребывавший в тумане отчаяния, внезапно начал проясняться, но эта ясность была почти невыносимой. Образы той ночи, того унижения, которое она испытала, смешались с этими новыми словами, создавая хаос в её голове. Неужели?  «Неужели я страдала напрасно? Неужели он не предавал меня и я сбежала, не желая увидеть всю правду, как она есть?»  Но привычка к боли, к постоянному разочарованию была так сильна, что мозг Рейниры сопротивлялся этой новой, обнадеживающей, но такой пугающей информации. Она испуганно оглянулась на дверь, уже жалея о том, что её покой нарушили. «Элиана лжёт. Эйгон лжёт. Все лгут. Я не верю, никому не верю и не могу верить. Если я вдруг поверю ему, и это снова окажется ложью, я не переживу».  Дрожь пробежала по всему её телу, но Рейнира приложила все силы, чтобы остаться неподвижной, чтобы её дыхание не выдало её, и он не услышал её слабость. Что она сдалась так легко, сразу же поверив всей этой истории.  Эйгон же ждал её реакции, хоть какого-то ответа, и для него, казалось, прошла вечность. Тишина. За дверью ничего не было слышно. Он почти чувствовал, как эта тишина давит на него, высасывая из сердца последние крохи надежды. Она не верит ему и не хочет верить. Значит, Корлис прав: Рейнира умерла внутри и ей все равно на то, что он только что рассказал. Сердце короля упало, он сделал всё, что мог. Теперь очередь была за ней. Эйгон вынул из-за пазухи два свитка, которые раннее показал Корлису — своё письмо, написанное ночью, и письмо Герардиса, подписанное лично им. — Вот, — сказал он мейстеру Люмену, протягивая письма дрожащей рукой. — Отдай ей, когда войдешь в покои. Здесь моё письмо и письмо Герардиса. Там вся правда и всё объяснение. Я больше ничего не могу пока сделать. Я не хочу врываться к ней и все испортить ещё больше, хотя видят боги, именно так я бы и хотел сейчас поступить.  Люмен молча взял письма, и его взгляд стал полон сострадания. Он понимал, какой тяжестью эти письма дались королю. И все, что он говорил, Люмен видел, что это искренняя и чистая правда. — Я сделаю всё, что в моих силах, Ваше Величество, — пообещал он, пряча письма в рукава своего широкого одеяния мейстера.  Эйгон медленно отступил от двери и отступил от Рейниры. Он оказался на краю последней надежды. В его глазах отражалась глубокая, всепоглощающая тоска, смешанная с отчаянием ожидания. Он отдал ей свою душу на суд, и теперь оставалось только ждать её вердикта. Он повернулся к Корлису, который стоял поодаль, в тени коридора, наблюдая за всей сценой.  Его старое, мудрое лицо было непроницаемым, но внутри бушевал шторм. Он видел сейчас настоящего Эйгона. Таким, каким он мог бы стать, будь у него любящие родители, любимая и любящая супруга. Таким, каким он стал рядом с Рейнирой. Корлис видел его сейчас не как самонадеянного мальчишку-короля, а как сломленного мужчину, чей внутренний неслышный крик боли и раскаяния эхом отдавался в стенах замка. Он видел его отчаяние и его искренность. Эйгон действительно любил её, лорд Веларион не ошибся, когда говорил об этом Рейнире. И король страдал от осознания своей ошибки, и от той лжи, что их разлучила. И Корлис понимал Рейниру. Её безмолвную реакцию, её полное нежелание жить, её глубочайшее опустошение. Он знал свою невестку. Знал её гордость, её страстность, её неспособность к полумерам. Её отчаяние было так велико, что даже правда едва ли могла пробиться сквозь эту стену сразу. Ей было нужно время. Потому что она тоже любила Эйгона. «Они любят друг друга», — подумал Корлис, и эта мысль была одновременно и горькой, и полной надежды. Горькой, потому что эта любовь была сломана их собственными руками, обстоятельствами, чужой ложью. Наполненной надеждой, потому что именно эта любовь была единственным, что могло спасти их обоих, и вместе с ними и все Семь Королевств. Эта невозможная, странная любовь, рожденная из ненависти внезапно стала надеждой. «Может быть мне стоит вмешаться? — мелькнула мысль у лорда Приливов. — Сказать Рейнире, чтобы она послушала его? Попробовать даже… приказать ей?» Он тут же отбросил эту идею. Нет, это должно быть их решение. Их бой и их искупление. Если он сейчас вмешается, то может только все испортить и тогда их примирение не будет истинным, а их союз не будет прочным. Рейнира должна выбрать сама, она должна захотеть жить и захотеть выслушать короля. А Эйгон должен заслужить это её доверие. Только так они смогут стать единым целым, и только так снова сможет восстановиться государство. Он смотрел на Эйгона, чья фигура казалась сейчас меньше, чем обычно, на его поникшие плечи, на плотно сжатые губы. Король, который так легкомысленно относился к власти, теперь стоял, ожидая решения своей жены, как приговора. Перед Корлисом развернулось зрелище не триумфа или слабости, а зрелище человеческой трагедии. Когда Эйгон повернулся, его взгляд встретился со взглядом Корлиса. В глазах старого лорда не было жалости, только строгое, молчаливое понимание. Он не сказал ни слова, просто кивнул в сторону выхода, указывая путь. — Идём, Эйгон, — голос Корлиса был ровным, без лишних эмоций. — Теперь… тебе остаётся только ждать. Эйгон не ответил. Он просто пошёл за лордом Веларионом, и с каждым шагом он чувствовал эту тяжесть ожидания, которая навалилась на него, будто на плечи ему лёг целый каменный замок. Он оставил письма, в одном из которых была его исповедь. Он оставил свою судьбу в руках Рейниры, и теперь мог только надеяться, что хоть что-то из его слов сможет пробиться сквозь безразличие и холод, что окутали её сердце, и вернуть её к жизни. Вернуть её к нему.