Глава VIII. Песнь для дракона

Мир просыпался лениво, словно измученный долгим сном. Утро в Красном Замке окутывал густой туман, ощутимый, давящий, а приглушённые звуки дворцовой суеты скрывали в себе недосказанную тревогу. Над городом местами клубился пепельный дым — призрак приближающейся осени, знак сжигаемых опавших листьев. А в покоях королевы, защищённых толстыми шторами и резными дверями, смешивались ароматы жасмина, сладостных персиков и горьких целебных мазей. Рейнира сидела у окна в глубоком кресле, спрятавшись в нем, словно в панцире, который должен был защитить её от мира и дурных вестей. Лицо её было непроницаемым, даже отстранённым, но пальцы с неистовой силой сжимали подлокотник, до побелевших костяшек — единственное проявление скрытой бури, что бушевала внутри.  Она с нарастающим напряжением ждала, но когда шаги Корлиса Велариона эхом отозвались у порога, королева не пошевелилась. Рейнира только устремила на него долгий, молчаливый взгляд, словно пытаясь проникнуть в самую суть его намерения, прочесть истину до того, как она будет произнесена вслух. Лорд-мореход вошёл в комнату с видом человека, несущего весть не о приговоре, но и не утешительную весть. Его глаза, умные, выжженные морскими ветрами, потемнели, отражая тяжесть ещё невысказанных слов, когда он остановился напротив. — Виман пишет, — произнёс он без приветствия, и голос его был ровным, лишённым всяких эмоций, — говорит, юный принц готов услышать тебя. В ближайшие дни можно организовать встречу. Он… очень хочет с тобой увидеться, пусть сам себе в этом не признаётся. Сын всё ещё помнит свою мать, он помнит тебя, Рейнира. Она молчала, всё её существо было напряжено. Рейнира наклонилась чуть вперёд, её пальцы ослабили хватку на ручке кресла, а губы едва заметно дрогнули. — Где он сейчас? — она спросила тихо, словно боясь, что если скажет громче, то вся надежда обратится в прах. — Эйгон всё ещё в Орлином Гнезде. С ним хорошо обращаются, и его держат там, будто в священном храме, но все же он в клетке. Вроде не пленник, но и не свободен. Его тренируют, учат, готовят к будущему правлению. А теперь… ещё и настраивают против тебя. С ним рядом не только Виман, есть и другие. Но Виман держится за твое имя, как за спасительную нить. Он говорит, в мальчике ещё живо то, что вложила именно ты, и его ещё можно вытянуть из этой липкой паутины. Рейнира откинулась на спинку кресла, её тело ослабло от накопившейся усталости. Глаза её закрылись, словно ища спасения в темноте. Несколько мгновений в комнате слышалось только её прерывистое дыхание. Затем королева прошептала: — Я не знаю, что скажу ему, Корлис. Моё сердце сжимается при мысли о том, как смотреть в глаза сыну, которого я сама оставила. — Но ты его не предавала, — мягко возразил Веларион, его голос был полон поддержки и понимания. — Ты выживала и пыталась спасти его жизнь, пыталась отвоевать право видеться с ним. И он должен это услышать от тебя, почему это было, а не от других. Сейчас, пока ещё есть шанс, и он твой. Наступила вязкая тишина. И она дала понять больше, чем любые произнесённые слова. Наконец, Рейнира открыла глаза и  подняла взгляд на Корлиса, в них уже  блеснула не бездонная тоска, а непоколебимая решимость. — Когда? — спросила она, голос её звучал твёрдо. — Когда мы отправимся к нему? Корлис покачал головой: — Пока рано. Пусть всё дозреет, как плод на древе судьбы, мальчику нужно всё осмыслить. Виман пишет, что сам хочет поговорить с королём, он считает, что встреча должна быть не тайной, а явной, чтобы развеять тени и сомнения, а не питать их. Рейнира почувствовала, как её пронзила невидимая игла. Образ Эйгона II — его голос, от которого кружилась голова, его пальцы, нежно ласкавшие кожу, его объятия, в которых растворялась вся боль, его взгляд после той ночи — неумолимо всплыл перед ней. Они были так близко, неразрывно связаны. И всё это было в ней сейчас так глубоко — в теле, в сердце, в крови, в каждой клеточке её существа. — Он не знает? — спросила королева, шепотом, чтобы даже стены не услышали имя, которое жгло её язык.  — Пока нет, — кивнул Корлис. — И я не спешу ему говорить. Это твоё право выбрать, когда и как ему рассказать. И рассказать ли. Рейнира поднялась, медленно и сдержанно, словно каждый шаг требовал огромных усилий. Она подошла к окну и резким движением раздвинула шторы. Туман уже рассеивался, открывая взору крыши столицы, печальные вянущие розы сада и мрачные башни замка, в которых плелись свои заговоры и тянулись страхи, словно невидимые нити в смертоносной игре. — Я скажу ему сама, позже, — произнесла Рейнира, глядя вдаль, её голос был наполнен новой, крепнущей силой. — Но сначала напишу Эйгону III. Хватит лжи. Хватит удушающих недомолвок. Она положила ладонь на живот, словно пытаясь успокоить невидимую бурю внутри себя. Сын под её сердцем зашевелился, будто чувствовал её боль. Или предчувствовал её судьбоносный выбор. — Дракон ждёт, — тихо сказал Корлис, его слова были словно пророчество. — И ты — его мать. Ему нужно услышать твою песнь, песнь, способную пробудить в нём его истинную сущность, пока не поздно. Рейнира кивнула, и в её глазах, наконец, вспыхнул огонь.

***

Орлиное Гнездо покоилось в объятиях снежного покрывала, сплетенного из дыхания высоких гор. Узкие коридоры, каменные лестницы и башни были поглощены глубокой тишиной, прерываемой лишь протяжным скрипом флюгера да отдалённым звоном цепей — вечные стражи покоя, местные мастера, не зная сна, проверяли ловушки для лавин. Однако в одном из залов — бывшей библиотеке, ныне переоборудованной под тренировочную, — мерцал свет, нарушая сумрак ночи. Эйгон III стоял один посреди пустого зала напротив манекена для тренировок. Он держал меч, слишком тяжёлый для своих лет, но всё равно сжимал его, как будто хотел вырезать этим клинком всё то, что сейчас разъедало его сердце. Он бил по этому деревянному манекену с неистовым упорством, снова и снова. Лицо его блестело от пота, а взгляд был неподвижным и жестоким. Каждый взмах меча был вызовом: то отчаянным ударом по матери, то месть судьбе, то удар себе самому. Но внутри у Эйгона бушевал водоворот других чувств.  Он видел её во снах, свою мать, Рейниру, ту, что держала его за руку в детстве, пела над колыбелью, целовала в висок, когда он боялся темноты. И он слышал её голос — призрак эха, что всё ещё витал где-то здесь, рядом, в ветре, в отблесках пламени… — Ты надорвёшь руку, — прозвучал знакомый голос у входа. Мейстер Виман вошёл, опираясь на посох, его шаги были мягкими и бесшумными. На его лице не было ни улыбки, ни упрёка, только безмолвное понимание. — Так она жива? — спросил Эйгон, его голос был едва слышен, не оборачиваясь. Он помнил, как Виман пришел к нему с письмом, бледный и с тревогой в глазах. Помнил, как его охватил такой страх, что он уже бежал к своему дракону, чтобы мчаться к матери. Он боялся её потерять, что бы ему ни говорили про неё до того.  — Да, жива и в порядке. — тихо ответил мейстер. — И она очень хочет увидеть тебя. Юноша застыл, словно поражённый громом. Рукоять меча выскользнула из ослабевших пальцев и он с глухим стуком ударился о пол, отдаваясь эхом в тишине зала. Эйгон медленно обернулся к Виману. Лицо его побледнело, как у мраморной статуи, но в глазах бушевала неистовая буря. — Это действительно правда? — Разве я лгал тебе до этого? — сказал Виман, его взгляд был прямым и честным. — Никогда. Молчание сгустилось, ощущаясь как тишина перед бурей, предвещая неминуемое. Принц шагнул к мейстеру, его движения были резкими и нетерпеливыми, а голос срывался от волнения и обиды: — Но она… она когда узнала, где я. Почему не приехала раньше? И почему вообще позволила, чтобы меня увезли, чтобы мне было так больно?  — Потому что её почти убили, Эйгон, ты же это слышал, — спокойно ответил Виман, его голос был лишён всякого укора, он просто объяснял. — Она была на грани смерти. Твоего младшего брата могли не спасти. Её травили не один день. И знаешь, кто спас её? Виман сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.  — Её супруг, король. Эйгон резко прикусил губу, в его глазах мелькнуло смятение и сомнение. — Он ей не супруг. Он её мучитель и палач. — Ты видел их бракосочетание, — напомнил мейстер, его голос звучал как далёкий отголосок прошлого. — Ты был там, помнишь? Ты видел, как она выбрала остаться. Не ради трона, а ради своего ребёнка, ради тебя. И теперь она молит о том, чтобы наконец объясниться. — А если это коварная ловушка? Что если меня заманивают в западню? Эррик говорит, что много кто хочет убить меня.. Мейстер ответил резко: — Тогда ты не сын Деймона и не сын королевы, а всего лишь бледная тень того, кем мог бы стать, если бы не боялся всего вокруг. В зале снова повисла звенящая, острая тишина. Эйгон нахмурился и долго смотрел в глаза старому мейстеру, ища в них ответы, борясь с желанием вспыхнуть от гнева, пока в дверях зала не послышалось движение. Это был сир Эррик. Он появился как тень — молча, словно знал, что за разговор здесь происходит, словно был неотъемлемой частью этого тайного действа. Его взгляд был острым и пронзительным, как натянутый лук, готовый выпустить стрелу. — Вы никуда не поедете, мой король, — сказал он твёрдо, его голос был полон стальной решимости. — Это безумие, чистое безумие! Рейнира предала вас, а также и нас всех, без сомнений. — Нет, — внезапно отрезал Эйгон, каждое слово было вызовом Эррику. — Она моя мать. И я не дам вам отнять у меня последнее, что осталось настоящего, последний осколок правды в этом мире лжи. Если она действительно была на грани смерти, если это правда, что она все делала ради меня — я обязан её услышать. Мейстер Виман едва заметно довольно улыбнулся. — Вы становитесь слабым, — процедил Эррик, его губы искривились в презрительной усмешке. — И вы забываете, что она уже выбрала сторону, поставив свой трон выше своей родной крови и выше тех, кто за неё проливал кровь. — Тогда я сам выберу свою сторону, — бросил Эйгон, в его глазах загорелась упрямая решимость. — Не по вашим наущениям, не следуя приказам всех, кто вокруг меня шепчется, и не из-за ваших манипуляций. Она моя мать, и я должен узнать всю правду от неё, а не только из ваших искажённых рассказов. — Ты не готов к правде, мой король. — Может, и не готов, — тихо сказал Эйгон, но в его голосе зазвенела сталь. — Но я устал быть чьей-то тенью, обречённым существовать в чужом свете, как некий символ. Он отвернулся от Эррика, прерывая дальнейший спор. Потом обратился к мейстеру: — Скажи ей… что я подумаю. И если решусь… я обязательно дам ей знать и  прилечу. — Слушаюсь, Ваше Величество, — сказал Виман одними губами и вышел, растворяясь в тенях. За ним молча вышел и Эррик, бросив сердитый взгляд на принца. Эйгон остался один в молчаливом зале, где поднялся ветер, задувая свечи и оставляя его в полумраке. Юный принц впервые чувствовал, что стоит на перекрёстке не просто войны и мира, а на краю бездонной пропасти между семьей и одиночеством.

***

Ночь окутала столицу безмолвием, словно сам город затаил дыхание, страшась того, что могут поведать стены королевских покоев. За окном звенела приближающаяся осенняя прохлада, и ветер касался тонких стёкол, словно невидимые пальцы, стремящиеся разбудить угасающий пламень свечей. Эйгон сидел в кресле у очага, босой, с взъерошенными волосами, как всегда, когда что-то его тревожило. Бокал горячего вина в его руке давно остыл, словно утратив свой смысл, как и его желание пить. Рейнира, уснувшая несколько часов назад внезапно проснулась и застала короля в таком положении.  Она приподнялась на локте и, вглядевшись в его лицо, заметила в его глазах что-то, чего прежде не видела — глубокую и изнуряющая растерянность, вместо привычных ярости и страсти.  Рейнира тихо подошла к Эйгону, накинув на плечи мягкую накидку, и села напротив него, сложив руки на животе. Этот лёгкий изгиб её фигуры уже нельзя было не заметить. С каждым днём дитя внутри неё росло, и вместе с ним росла тревога, и странное, вязкое, почти осязаемое чувство, все крепче связывающее их. — Ты всё ещё не спишь, — мягко сказала королева, её голос был едва слышен ему. — Уже третий вечер, как ты погружён в себя и подолгу не можешь уснуть. Что случилось? Эйгон взглянул на неё медленно, с трудом, будто выныривал из глубин бездны. Он облизнул губы и вздохнул.  — Я не знаю, как быть, — тихо сказал король, слова вырывались с трудом. — Я король… Но… Сын… Я не знаю, как быть отцом. Я был плохим отцом для Джейхейриса и моя дочь… — он запнулся, подбирая выражения так, словно они были осколками  ранящей правды. — Наш отец, Визерис… он любил нас, наверное. Но он позволил этому миру пожрать нас всех, равнодушно наблюдая, как мы медленно убивали друг друга и шли к войне. Он не спас нас. Ни тебя, ни меня. Он просто смотрел, как мы тонем.  Он откинулся на спинку кресла, направив взгляд в потолок и отражение позолоты, словно чужой мир, застыло в его зрачках. — Что, если я стану таким же? Или ещё хуже? Что, если я обреку его на ту же участь, что и Джейхейриса или Джейхейру? Рейнира медленно поднялась и подошла к нему, присев на подлокотник кресла. Затем протянула руку, и коснулась его ладони. Она чувствовала, как под кожей Эйгона мышцы так напряглись, словно были высечены из камня. — Ты уже другой, — тихо сказала она, её пальцы нежно поглаживали его руку, а затем она положила ладонь на его щеку. — Потому что ты боишься. И это хорошо, так как страх — не слабость, Эйгон, как ты думал раньше. Это знание и понимание, что жизнь это больше, чем только твоя личность. Что ты отвечаешь не только за себя, но и за тех, кто зависит от тебя. Он хмыкнул, но без насмешки, скорее с горькой усмешкой и повернул к ней лицо. — Звучит так, будто ты веришь в меня больше, чем я сам. — Может быть, — ответила она, тепло её прикосновения передавалось и ему. — А может, я просто вижу, что ты ещё не стал тем, кем всегда боялся быть. Ты на пороге изменений. Эйгон перевёл взгляд на её живот и  медленно протянул руку к нему. Его движение было нерешительным, почти робким, когда он положил ладонь сверху. Он ощутил не только тепло Рейниры, но и будто другой жар, словно под его пальцами  уже бился огонь — новый огонь. Их общий огонь. — Это не просто ребёнок, — сказал он, хрипло, голос его был полон благоговения. — Возможно… это моё искупление, да? Шанс на новое начало и шанс все исправить? Рейнира кивнула, в её глазах светилась надежда и вера. — Наше искупление. И шанс. Если мы сумеем быть с ним рядом, если не предадим его, сможем показать ему другой пример, то он сможет не повторить наших ошибок. И, может быть… сможет спасти и нас всех, свою семью, свой род. Эйгон сжал её пальцы, как будто в первый раз, словно пытаясь удержать ускользающее мгновение, медленно и крепко. И в этом прикосновении было больше, чем в сотне страстных ночей. В нём был страх, и обещание, и мольба с клятвой — целый мир чувств, сплетённый воедино. — Я боюсь тебя потерять, — выдохнул он, прислонившись лбом к её плечу, слова вырвались из глубины его души. — Больше, чем трон. Больше, чем собственную жизнь. Ты стала моим якорем, вернее… ты всегда им была, я просто боялся это признать. Рейнира скользнула у нему на колени и, подняв его руку к своему лицу, прижалась щекой к его ладони, чувствуя пульс под кожей. — Тогда береги меня. И его. Не как трофей, а как то, что тебе доверено самой жизнью. Как королю, и как как мужчине. Береги как  часть самого себя, которой ты дорожишь больше всего. Эйгон молчал, но он поднял голову, посмотрел в её глаза и ладонь его легла на затылок Рейниры, гладя её волосы, как будто пытаясь запомнить, какой она была в этот вечер — сильной, хрупкой, живой. Не королевой, а просто женщиной. Его женщиной, той, которая дала ему надежду.

***

Едва первые лучи рассветного солнца коснулись древних стен Красного Замка, как в Зал Малого Совета, словно предвестники бури, были внесены тяжелые свитки. Их сургучные печати, строгие и бескомпромиссные, изображали гербы Мандерли, Старков, Карстарков и Гловеров. Послания доставил гонец — изможденный, покрытый толстым слоем дорожной пыли, но даже в его усталом взгляде читалось осознание того, что в его руках не просто письма, а дерзкий вызов, брошенный самой законной власти. Король Эйгон восседал во главе длинного стола, он застыл в напряжении, будто статуя. Рядом с ним, словно тень, но тень, обладающая собственной силой и поддерживающая, сидела Рейнира, облаченная в обычное черное платье, украшенное лишь золотой и алой  вышивкой. Ее лицо было безмятежным, как обманчивая гладь моря перед грозой, но за этой безмятежностью скрывалась стальная воля. На этом Совете никто из присутствующих более не осмеливался усомниться в ее праве находиться здесь, в самом сердце власти и вносить свои предложения. Мейстер Орвелл нервно теребил свою мейстерскую цепь, каждый блик которой отражал его внутреннее смятение. Отто Хайтауэр же, напротив, сохранял маску невозмутимости, но выдавали его лишь чуть заметные, ритмичные постукивания пальцев по подлокотнику резного кресла. Он знал. Знал, что этот час, неизбежный и беспощадный, рано или поздно наступит. Если бы Эйгон не сделал столько ошибок… Голос гонца, срывающийся от усталости и страха, пронзил наступившую тишину: — Север… Северные лорды требует отречения короля и королевы от власти. Ваши Величества, если до окончания этой  луны корона не будет передана Эйгону Таргариену, третьему его имени… — каждое слово эхом отдавалось в зале, — то войска Дома Старков и их союзников выступят в поход. И пусть тогда, — гонец тяжело сглотнул, словно боясь сказать то, что следовало дальше. — …пусть тогда Красный Замок приготовит свои стены к осаде и пики для ваших узурпаторских голов. Вслед за этими словами в зале воцарилась тишина, настолько плотная, что казалось, её можно было резать. — Они осмеливаются угрожать законным правителям?! — хриплый выдох Эйгона разорвал эту тишину. В его глазах полыхал холодный огонь стали, готовой к битве. — Это ультиматум, Ваше Величество, — подтвердил Орвелл, его голос был глухим и безрадостным. — Без единого варианта. Они не признают ваш союз. Считают, что Рейнира предала их. И что ребенок — это попытка выстроить щит для вашей власти, а не законный наследник. Что Железный трон осквернен ложью и обманом. Эйгон резко вскочил, отбросив стул с грохотом, эхом разнесшимся по залу. — Пусть идут! Я встречу их у ворот с драконами и мечом, если потребуется! Я сожгу каждого из них! Пусть попробуют взять то, что принадлежит мне по праву крови! — Эйгон, — впервые заговорила Рейнира. Ее голос был тихим и спокойным, но в нем звучала несгибаемая твердость, как валирийская сталь, закаленная в огне и магии. — Это не битва за честь на поле боя. Это манипуляция. Они испытывают тебя. Нас. Если мы поддадимся гневу, их голос станет громче, они укажут на нашу попытку оправдаться, а их аргументы станут весомее. Они скажут, что значит были правы в своих подозрениях. Эйгон медленно, тяжело повернул голову, устремив на нее взгляд, полный смятения. И впервые, вместо того чтобы испепелить её своей яростью, он замолчал, словно внезапно осознав всю глубину слов Рейниры. Отто Хайтауэр поднялся с места, его фигура казалась воплощением холодной мудрости. — Могу ли я… напомнить Вашему Величеству, что северяне — не просто обычная армия. Они — это дух, несгибаемый и терпеливый. Они не пойдут на бессмысленную резню ради простой прихоти, но если они выступили, если эти письма дошли сюда, значит, решение созрело давно, укоренилось глубоко в их сердцах, и его нелегко будет изменить. — И кто же их подстрекал, Отто? — ядовито, с неприкрытой горечью спросил Эйгон, его взгляд пронзил старого десницу. — Ты даже этого не смог выяснить? Отто не ответил. Лишь слегка, почти незаметно, склонил голову и его молчание было красноречивее любых слов. Корлис Веларион, до этого сидевший в тени, словно древний, мудрый морской дракон, наклонился вперед, ближе к Рейнире. — Это объявление войны, дитя. Настоящей войны. Той, что растопчет нас не просто огнем драконов, а памятью поколений, волей народа и сомнением, посеянным в каждом сердце. Либо ты и твой муж выступите как единая корона, либо они растопчут вас, уничтожив не только вас лично, но и само представление о законности вашей власти. Рейнира сжала подлокотники кресла, ее костяшки побелели. Внутри нее бушевал пожар, пламя которого разгоралось от каждой мысли: Эйгон III, Отто, этот несгибаемый Север, лорды Долины и Речных Земель... И ее ребенок, который, казалось, был центром всего этого хаоса. Но среди всего этого смятения она знала одно, знала с нерушимой ясностью: никто и ничто не отнимет у нее то, что она теперь держит в своих руках. Это было ее право, ее судьба, ее королевство. Совет погрузился в напряженное молчание, каждый присутствующий осознавал тяжесть услышанного. Эйгон, поглощенный мыслями о битве, еще не полностью осознал масштабы политической угрозы, но Рейнира, с ее врожденным пониманием интриг и символизма, уже видела куда более глубокую проблему. Наконец, она подняла глаза, ее взгляд встретился со взглядом Эйгона. В нем не было ни упрека, ни слабости, только решимость. — Эйгон, — произнесла она твердо, ее голос вновь наполнил зал, — Корлис прав. Север не бросает вызов военный, они рассчитывают на то, что заметят их вызов законности нашей власти. Их слова это больше приговор нашей власти, если мы не сможем действовать как одно целое. Король медленно кивнул, и его взгляд все еще был задумчив. Впервые он увидел в Рейнире не только соперницу за трон или женщину, с которой его связывала общая участь, но и соратника, чье понимание политики превозмогало его собственную жажду битвы. — Ты права, — произнес он, его голос был низким, но уже без прежней воинственности. — Если мы ответим силой, они объявят это тиранией. Если промолчим, они объявят это слабостью. Как тогда поступим?  Рейнира встала с ним рядом, и в этом жесте было больше, чем просто близость — это было зримое объединение. Совет не смел возразить.  — Мы должны показать им непреклонную волю объединенного трона, как и сказал лорд Корлис, — продолжила она, обводя взглядом всех присутствующих, включая Отто Хайтауэра, чье лицо оставалось непроницаемым. — Не криками и угрозами, а тщательно продуманными действиями. Мы не можем допустить, чтобы они использовали моего сына как предлог для мятежа. Он будущее этой страны, а не разменная монета. Эйгон кивнул, его кулаки сжались, но теперь не от ярости, а от сосредоточенной решимости. — Что предлагаешь? — спросил он, и в этом вопросе уже не было вызова, только потребность в том, чтобы узнать какую она видит стратегию. Рейнира выпрямилась, вся ее осанка излучала королевское достоинство. — Мы должны отправить гонцов к каждому из Северных Домов. Не с угрозами, а с ясным заявлением. Ещё раз объявить, что наш брак закреплён законом и свидетельством народа, дать понять, что ребенок — это не символ захвата власти, а продолжение династии, объединяющей две ветви Таргариенов. То, что должно примирить всех и отцу, пожалуй, стоило поступить так много лет назад. Мы можем пригласить северных лордов, если не всех, то их самых влиятельных представителей, например, Старков и Мандерли, в Королевскую Гавань. Не для того, чтобы запугивать, а чтобы выслушать. И чтобы показать им силу, которая стоит за нами, но силу, которая стремится к переговорам, а не к кровопролитию. Эйгон оглядел Совет, его взгляд задержался на Корлисе и Отто. Первый одобрительно смотрел на них, по лицу второго сложно было что-то сказать.  — А если они откажутся? — спросил он. — Тогда мы будем готовы к войне, — ответила Рейнира, ее голос звучал холодно и твердо. — Но это будет война, которую не мы начали, а та, на которую нас вынудили. И весь Вестерос это увидит, народ это увидит. Мы должны подготовить флот, Корлис, и в любом случае собрать все наши силы. Но наш первый шаг будет демонстрацией мудрости и попытки объединения. Король посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнул огонек понимания и уважения. Он взял её руку и накрыл ее ладонь своей, символически скрепляя их решение. — Пусть так и будет, — произнес он, его голос был теперь спокоен и полон новой, обретенной уверенности. — Мы встретим их вызов не только огнем и сталью, но и единством нашей короны.

***

Ночь опустилась на мир тихой пеленой, будто сама столица затаила дыхание, прислушиваясь к невысказанным тайнам, что витали за стенами королевских покоев. За окном звенела тонкая, хрустальная прохлада, и ветер касался дребезжащих стёкол, словно призрачные пальцы, стремящиеся разбудить застывший пламень свечей. Они стояли на балконе, вдвоём, словно единственные выжившие в потоке времени. Ветер с залива приносил с собой свежесть и бодрящий солёный привкус грядущей осени. Где-то внизу умирал день, испуская последние вздохи золота, а над ними зажигались первые звёзды — едва заметные точки в бесконечном чёрном бархате неба. Красный Замок дышал, будто сам дракон, ожидающий своего часа, затаившийся перед прыжком. Рейнира крутила в руках кубок с разбавленным вином, но не пила. Её пальцы чуть подрагивали от предвкушения, что сейчас она скажет нечто необратимо важное. Она слышала за спиной ровное дыхание Эйгона. Он стоял чуть поодаль, смотрел на горизонт, где темнели силуэты лесов и далёких гор. Всё в нём было сейчас напряжено — плечи, подбородок, даже молчание его было полно напряжения. — Ты слышал когда-нибудь… о Песне Льда и Пламени? — негромко спросила королева, и её голос был похож на шёпот ветра. Эйгон обернулся. Его взгляд был настороженным, но в нем не было насмешки, скорее оттенок недоумения. — Так называли старую сказку, — ответил он, слова его прозвучали глухо. — Мой отец шептал о чём-то подобном, когда умирал. Мать говорила. Но никто не знал, что это значило. Даже Алисента, даже мейстеры. Я думал, что это просто бред умирающего разума. Рейнира покачала головой. Она подошла к нему ближе, так, чтобы их плечи почти соприкасались, и заговорила шёпотом, будто боялась, что стены самого замка подслушают. — Это не бред. Это древнее пророчество, передаваемое от Таргариена к Таргариену. От короля — к наследнику, сквозь столетия, сквозь кровь. О грядущей Тьме, что придёт с севера. О Принце, что был обещан, и который объединит огонь и лёд. Только истинный дракон, способный соединить в себе обе силы, сможет спасти мир. Отец видел меня наследницей и рассказал мне это ещё давно. Тебе… наверное не успел.  Эйгон долго молчал. Потом облокотился на перила балкона, вглядываясь в темноту, и его взгляд потерялся в небесной бездне. — И ты думаешь… это я? — прозвучал его вопрос, почти неслышный. Рейнира пожала плечами, но в её лице была серьёзность, которой не было раньше,  и непоколебимая уверенность. — Может, это ты. Может — наш сын. Или… — она на мгновение замялась, слова зависли на языке. — Или тот из рода, кто выберет меч, а не корону. Или тот, кого мы ещё не знаем, кто ещё не явился в этот мир. — Я выбрал корону, — с усмешкой сказал Эйгон, в его голосе сквозила горькая ирония. — А потом выбрал тебя. Теперь слишком поздно отказываться от всего этого. — Может быть, — прошептала Рейнира, её голос был наполнен тайной. — Но, Эйгон… пророчество не про власть. Оно больше про жертву, потому что тот, кто придёт, должен будет сжечь часть себя, чтобы спасти остальных. Принести себя в жертву ради мира. Он посмотрел на неё. Долго. И новая её грань открылась ему: он впервые увидел женщину, говорящую с ним не о дворцовых интригах, не о детях и не о страсти. А о чём-то, что жило в их крови, как древний, первобытный зов сквозь века. То, что шло из самых недр погибшей Валирии. — Ты сказала, что у нас будет сын, — вдруг напомнил Эйгон, его голос изменился, стал глубже. — Ты веришь, что он… важен? Действительно важен? Рейнира кивнула. Тихо. Уверенно. — Он уже важен, потому что он — плод чего-то невозможного, чего, казалось, никогда не будет. Он символ того, что даже пепел можно оживить, если согреть его сердцем. Он наше будущее. Эйгон не ответил. Его взгляд, полный смутных образов будущего, блуждал где-то за пределами горизонта, но душа, что ещё недавно металась в вихре внутренних бурь, теперь, казалось, обрела странный покой. Его рука, словно ведомая древним инстинктом, легла на её талию. Это прикосновение было небрежным, но в то же время удивительно крепким, в нём читалось непреклонное, почти инстинктивное заявление права. На неё, на  сына, и на этот вечер, который скрепил их судьбы. На всё, что они осторожно строили вместе, наперекор миру и собственным страхам. И Рейнира позволила этому прикосновению стать мостом между ними. Она не отстранилась, а прижалась к нему крепче, потому что глубоко в сердце своём знала: иногда простое касание, лишенное слов и обещаний, значит гораздо больше, чем самые пышные клятвы. А прикосновение короля, такое осознанное и властное, — это не просто жест, это тяжкое обещание, которое неизбежно сплетает их пути в единую, неразрывную нить.

***

Когда они вернулись в покои, там царила звенящая тишина. Только ветер, игравший за приоткрытым окном, ласкал алые занавеси, заставляя их колыхаться в неуловимом танце, а камин кидал на стены оранжевые всполохи, превращая золото и бархат в причудливые, живые тени. Ни Эйгон, ни Рейнира не произнесли ни слова. Слова были излишни. Что-то изменилось между ними навсегда. Слово «сын» прозвучало, и пророчество, и её взгляд, проникающий в самую душу, и его ладонь на её спине — всё это повисло в воздухе, словно невидимое, но ощутимое дыхание дракона: горячее, плотное, неотвратимое. Рейнира подошла к Эйгону первая. Медленно, будто двигаясь во сне, подчиняясь неведомой силе, сбросила тяжелый плащ, оставшись в тонкой ночной рубашке, почти прозрачной в свете пламени. Она шагнула к нему ближе, а король замер в кресле, как заворожённый, его взгляд был прикован к ней, не в силах оторваться. Каждый из них ощутил огонь, который вдруг побежал по коже. — Закрой дверь, — сказала Рейнира тихо, её голос был низким и бархатным шёпотом. Эйгон повиновался без колебаний и вернулся в кресло. Он был королём, но сейчас он не управлял ничем — только смотрел, как она приближается. В походке королевы сейчас не было спешки — только власть. Не та, что давалась коронами и законами, а древняя, первобытная, телесная, как у тех, кто знал, как вести драконов по небу и сквозь огонь своей рукой. Рейнира подошла к нему вплотную и встала между его коленями. Наклонившись, она обняла Эйгона за шею, провела пальцами по затылку, медленно, намеренно, но точно зная что его заставит замереть. Он затаил дыхание, чувствуя, как мир сужается до одного лишь её присутствия, её взгляда над ним. — Мой муж, — выдохнула она, почти в ухо, её дыхание обжигало кожу. Рейнира повторила те слова, которые чуть ранее ударили его в самую душу, потому что никто и никогда ему этого не говорил, кроме неё. — Мой любимый Эйгон. Могла ли она подумать ещё несколько месяцев назад, что скажет такое ему не под принуждением? Эйгон поднял глаза, и в них было отражение целого мира: изумление, граничащее с шоком; смятение, смешанное с покорностью; преданность, рождённая из глубины души; и всепоглощающее желание, вечное. Рейнира коснулась его губ, сначала легко, будто пробуя их на вкус, изучая его отклик. А потом поцеловала его сильнее. Властно, страстно и жарко. Эйгон подчинился и откликнулся мгновенно, с полной самоотдачей, как будто ждал этого всю свою жизнь, каждый её миг. Когда Рейнира скользнула руками под его рубашку, он лишь выдохнул сквозь стиснутые зубы, рваным выдохом, полный предвкушения. Она стянула её, затем развязала тесёмки и на его штанах, и его кожа запылала, покрывшись мурашками. Эйгон не успел опомниться, как королева сбросила подушки с кресла на пол и опустилась на колени перед ним. Его сердце заколотилось так, будто в первый раз он видел женщину, готовое выпрыгнуть из груди. Он хотел что-то сказать, но голос пропал, застряв в пересохшем горле. Рейнира подняла на него глаза. Её серебристые волосы рассыпались по плечам, словно водопад лунного света, а губы медленно скользнули по его животу, затем ниже. Эйгон застонал, сжав пальцами её волосы, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. Его ладонь нашла её затылок, стянула пряди назад, открывая её лицо. То, что он видел сейчас перед собой, было воплощением всех его грёз, всех его греховных фантазий, самых потаённых и запретных желаний. Сколько раз он представлял себе эту картину? Сколько раз он мечтал об этом? Сколько раз, закрыв глаза и рисуя себе это, он вздрагивал от яркого наслаждения с её именем на губах? Но потом Эйгон открывал глаза и впадал в мрачную ярость от того, что все было нереально. А сейчас… — Рейнира, — прошептал он хрипло, как молитву, запретную и святую одновременно, слово, ставшее его святыней. Когда она коснулась его члена губами, Эйгон дернулся навстречу, почти потеряв разум, погружаясь в бездну острого наслаждения. Он смотрел на неё, а когда Рейнира поднимала на него взгляд, то король готов был бросить весь мир к её ногам, если бы она попросила его об этом в это мгновение. Её движения были уверенными, ровными, медленными. Рейнира не спешила, будто наслаждалась его беспомощностью, контролируя каждое мгновение, то чуть сильнее сжимая губы, то ослабляя напор. Её пальцы тоже нежно проскальзывали то по его бёдрам, то рядом с её губами. Эйгон дрожал под её руками, под её ртом. Он больше не был королём, сейчас он был её. Полностью и без остатка. В какой-то момент он не выдержал и подхватил её на руки, унося к постели, не в силах больше сопротивляться собственной жажде. Она тихо засмеялась, как женщина, которая точно знает, чего хочет, и получает это. И снова она была сверху. Как в тот первый раз, но сейчас это было иначе. Сейчас Рейнира управляла этим танцем, вела его властно и безошибочно. Она вела Эйгона до самого края, не давая упасть, заставляя балансировать на грани, терять голову от этой невозможности шагнуть наконец за край. Она двигалась так как ей хотелось. Он мог бы это изменить в два счета, но зачем? Ему нравилось как сейчас она проявляет свою власть. Её волосы рассыпались по его груди, когда она наклонялась к нему, окутывая его нежным покрывалом. Его руки сжимали её бёдра, почти до следов, оглаживали её спину, Эйгон всматривался в её лицо — и он всё ещё не мог насытиться, жадно ища большего. — Ты — мой, — прошептала Рейнира, глядя в его глаза, и этот взгляд пригвоздил его к месту, и он не мог не согласиться или возразить. Он был её. Давно. До кончиков пальцев, до боли в груди, до изнеможения и последнего вздоха. Он успел только кивнуть, прежде чем услышал её глухой стон, и когда она сжалась вокруг него, Эйгону показалось, что его в один миг вышвырнули за ту грань, где нет ничего, кроме пронзающего наслаждения…Он резко толкнулся до предела, ощущая  как Рейнира дрожит в его руках. Ещё несколько толчков в её сжимающееся лоно и он уже изливался следом, с её именем на губах. Когда всё закончилось, они долго не говорили. Эйгон лежал, обняв её, запутавшись пальцами в её волосах. Рейнира дышала ровно, слабо улыбаясь и время от времени оставляя нежный поцелуй то на его шее, то на плече. А он думал только об одном: никакая другая женщина не может дать ему этого. Ни одна. Все шлюхи, все дворцовые девицы и знатные любовницы не могли заставить его сердце так биться, а тело гореть от желания. Боги, ещё несколько её легких поцелуев и он не позволит ей уснуть. Эйгон хотел её всегда. Никакие мечты не могут сравниться с этим, ни власть, ни даже трон. Только Рейнира. Только она могла стать его гибелью и спасением одновременно. Его светом и его тьмой.

***

Вечер расстелился над Королевской Гаванью мягкой, теплой завесой, пропитанной ароматами жасмина и сладкого вина. Большой Зал Красного Замка гудел, наполненный музыкой лютни и арфы, перезвоном бокалов и смехом.  Пышный прием был устроен по случаю визита западных лордов — или, скорее, как демонстрация непоколебимой силы трона, вызов ветрам слухов и шепота, что бродили по городу. Тайланд Ланнистер привез с собой сильных союзников и они должны были увидеть Таргариенов в блеске их славы и сил.  Танцующие пары скользили по отполированному полу, словно тени в лунном свете, голоса певиц и певцов лились, услаждая слух, но за этим сияющим фасадом роскоши и веселья витала незримая, почти осязаемая опасность. Близость войны, придворные интриги, желающие разорвать союз короля и королевы… Рейнира сегодня блистала. Ее платье, цвета изумруда с золотыми всполохами, подчеркивало не только ее статус королевы, но и неотразимое, почти опасное соблазнение. Высоко поднятые волосы были увенчаны тонкой диадемой, и драгоценные камни искрились на висках, словно затаенный огонь. Беременность еще не выдавала себя очевидными очертаниями, но фигура приобрела мягкую округлость, ее походка уже замедлилась, она стала более плавной, величественной. Она была Королевой, и ее присутствие заполняло зал. Эйгон не сводил с нее взгляда, острого и пристального, как у охотника, что охраняет добычу, однажды уже принадлежавшую ему. Рейнира разговаривала с гостями, переходя от одной группки людей к другой. Изначально его сердце наполняла гордость. Он видел ее красоту, ее величественную осанку, то, как ей шла эта легкая округлость живота, лишь подчеркивая ее королевскую стать. Она была его женой, его правительницей, носила его наследника и была безумно красивой — в этот момент он был безмерно горд ею. Эйгон стоял у массивной колонны, в руке крепко сжимая кубок, наполненный вином. Вокруг него же сейчас было пусто, словно невидимый щит отталкивал всех. Но это лишь до поры до времени… Внезапно, словно призрак из прошлого, к Рейнире приблизился лорд Дейн. С копной каштановых волос, высокий, с кожей бледной, как луна — он был одним из тех, кто когда-то ухаживал за принцессой и осмелился просить ее руки. Годы не пошатнули его благородной осанки, не угасили пленительного, слегка меланхоличного взгляда карих глаз, от которого когда-то трепетали сердца юных леди. Он склонился в глубоком поклоне, приглашая её на танец. Рейнира сначала что-то сказала ему с легкой, почти незаметной усмешкой, а затем, словно вспомнив об Эйгоне, застывшем в тени, — позволила себе согласиться на танец. Она кивнула королю, словно извещая его о том, что она приняла приглашение Дейна.  В этот момент гордость Эйгона испарилась, сменившись черной ревностью. Его лицо потемнело на глазах. Он наблюдал за тем как его жена и лорд Дейн двинулись к центру зала, их силуэты скользили над полом словно бы они и не касались его. Танец был неспешным и полным грации. Рука Дейна покоилась на талии Рейниры чуть ниже, чем позволяли строгие приличия двора, ее же ладонь мягко лежала на его плече. Он шептал что-то ей на ухо во время танца, и Рейнира отвечала ему улыбкой — легкой, ненавязчивой, но такой искренней, словно они были давними друзьями, которые делились тайными шутками. Они смеялись вместе, и их смех смешивался с музыкой, создавая некое интимное эхо.  Один плавный поворот, затем другой, и вот Дейн, следуя ритму музыки и фигурам танца, легко приподнял Рейниру, а затем так же плавно опустил, его пальцы задержались на ее спине чуть дольше, чем диктовал этикет. Эйгон видел все это. Каждое их движение, каждую улыбку, каждое, казалось бы, случайное прикосновение. В его голове крепла мысль, что Рейнира позволяет себе слишком много. Он вспомнил ночь несколько дней назад и его челюсти сжались, как и его пальцы. Эйгон стиснул кубок так сильно, что вино выплеснулось через край, оставив на полу темное, зловещее пятно. Лицо его застыло, сделавшись маской из камня.  Эйгон пил — медленно, жадно, словно пытаясь вином заглушить нарастающий внутри пожар. Вино жгло горло, но не приглушало ревность, которая разгоралась в нём с каждым мгновением. А он думал, что уже прошёл это… Но нет, стоило в поле Рейниры показаться другому мужчине, как в его сознании, словно демонические фантомы, начали рождаться картины. Как Дейн склоняется к ее шее, как она отвечает на его поцелуи, как в ее глазах горит тот же блеск, что он видел той ночью — блеск, который, как ему казалось, принадлежал только ему. И втайне, глубоко внутри, его терзал страх, что Рейнира уйдет от него, что он снова останется один, поглощенный тьмой одиночества, если он хоть на миг ослабит контроль. Но он никогда бы не признался в этом страхе.  И тут рядом с ним возникла Элиана. Появилась так вовремя, словно тень на закате, легкая и почти бесшумная. Светловолосая, с искусно уложенными локонами, в платье цвета серебристого жемчуга, с глубоким вырезом, открывавшим взгляду слишком много. Она возникла так близко и так тихо, что Эйгон даже не сразу заметил ее присутствие, поглощенный своими мучительными наблюдениями. — Гнев — дурной советник, Ваше Величество, — произнесла Элиана, ее голос был мягким, почти шелковым, и она тут же приказала проходящему мимо слуге наполнить кубок Эйгона свежим вином. — Но иногда… его можно легко утолить. Эйгон усмехнулся, мрачно взглянув на нее. А потом его взгляд заметил как Рейнира мягко провела ладонью по плечу Дейна, а он словил её руку и поцеловал. Ничего чрезмерного, но король видел в этом чуть ли не измену. И назло Рейнире, которая все еще танцевала, он посмотрел на леди Бисбери и ответил ей с нарочитым вниманием: — Ты всегда появляешься рядом, когда я зол? — Только когда вы одиноки, Ваше Величество, — ответила Элиана с улыбкой, и ее пальцы, словно случайно, скользнули по его запястью, легким, почти невесомым прикосновением. Так они и остались на его руке. Рейнира, завершив танец и разойдясь с лордом Дейном, случайно взглянула в сторону Эйгона. Элиана… была рядом с ним, стояла слишком близко к нему. Эйгон же смеялся — громко, почти вызывающе, и его смех эхом разносился по залу. Элиана, будто невзначай, поправила королевский плащ на его плече, наклонившись к шее короля. Их тени, в отблесках факелов, сливались воедино, создавая образ, который больно резанул Рейниру по сердцу. В груди королевы вспыхнул пожар, и кровь мгновенно закипела. И дело было не только в словах, которые Элиана бросила ей ранее, словно ядовитые стрелы, когда нанесла визит. И не в том, как эта придворная леди нарочито сладко пела, пытаясь привлечь внимание Эйгона. Дело было в Эйгоне. В том, что он позволял ей недвусмысленно к себе прикасаться. Смеялся с ней, когда она, Рейнира, его жена, стояла всего в нескольких шагах. Это было просто унизительно. Не говоря ни слова, она резко развернулась и пошла прочь, направляясь к выходу из зала. Ей не хотелось терпеть этот спектакль и не хотелось быть посмешищем для других. Взгляд Эйгона, мгновенно оторвался от Элианы, и жадно вперился в удаляющуюся спину его жены.  — Подожди! — Он резко оборвал очередную фразу Элианы, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и поспешил за Рейнирой, его шаги были неровными от выпитого вина и нарастающей ярости. Дверь покоев захлопнулась за ним с глухим стуком, отрезая шум праздника и создавая замкнутое пространство для их нарастающего конфликта. Рейнира, стоя у стола, не оборачиваясь, бросила слова через плечо, словно ледяные осколки: — Ты снова пьян. — А ты, — прорычал Эйгон, его голос был пропитан обидой и яростью, язык уже слегка заплетался. — Танцуешь с тем, кто когда-то мечтал о тебе и мечтает до сих пор! Ты улыбалась ему так, как мне никогда не улыбалась! Ты светилась для него, Рейнира, а со мной ты всегда словно в броне! Рейнира резко развернулась, ее глаза горели праведным гневом, а в груди вспыхнула еще более острая боль. «Броне?» Той ночью не было никакой брони. Той ночью была только она перед ним, открытая и уязвимая. Но раз он так думает… — Потому что ты смотришь на меня как на добычу, Эйгон! Как на вещь, которую нужно поймать и подчинить себе! Сломать! А он… он смотрел на меня как на женщину! С уважением! — Он прикасался к тебе! — Он сделал шаг вперед, его лицо было искажено ревностью. Воспоминание о руке Дейна на талии Рейниры, о его тягучем прикосновении к ее спине, жгло его изнутри, распаляя дикую, первобытную ярость. Это было унизительно, потому что это был не просто танец, это был вызов его власти, его праву на нее. Эйгон считал ее своей, а она осмелилась показать другим, что не принадлежит никому. Именно этот вызов его единоличной власти, подкрепленный воспоминаниями об их безумной ночи и его собственной неуверенности, взорвал его гнев. Казалось, они уже повзрослели и смогли довериться друг другу, стать сильнее, но вот… новое, пустяковое по своей сути, испытание, и они вернулись почти к началу.  — А Элиана касалась твоей руки, поправляла заботливо плащ, касалась шеи! Она поила тебя вином, и упивалась твоей гордостью, и своей властью! — Голос Рейниры дрогнул, в нем слышалась боль, которую она пыталась скрыть за гневом. Ее недавний разговор с Элианой, о котором она не рассказала Эйгону, где та, возможно, намекала на ее место, на ее «неполноценность» по сравнению с ее «способностью» угодить королю, сделал вспышку ревности Рейниры еще более острой.  Для Рейниры поведение Эйгона с Элианой было не просто флиртом — это было предательство, удар по ее статусу королевы и женщины, по ее чести, особенно после всего, что они пережили. Он позволил Элиане приблизиться, когда она сама так старалась укрепить их союз, защитить их сына. — Ты позволил ей все это! Ты смеялся с ней, когда я стояла рядом! Но ты даже не заметил меня, так ты был увлечен!  — Она мне… она для меня ничто! — прошипел Эйгон, сокращая расстояние между ними. Его голос дрожал от смеси гнева, боли и чего-то похожего на отчаяние. — Она всего лишь… тень! Но ты… ты моя, Рейнира! Ты принадлежишь только  мне! Ты… Он не договорил, задыхаясь от ярости. В Рейнире бушевал чистый, обжигающий огонь обиды и унижения. В Эйгоне — слепая, собственническая ярость, подпитанная страхом потерять контроль. Потерять её. И между ними, казалось, разверзлась бездонная пропасть, грозящая поглотить все, что они с таким трудом пытались построить. — Я не твоя вещь, Эйгон, — тихо, но с ледяным нажимом произнесла Рейнира. Ее голос был полон отчаяния, но не сломлен. — Ни ребёнок, ни трон, ни эта корона не делают тебя моим господином. Я пришла тогда к тебе сама, по своей воле, чтобы спасти то, что было важно! И если Элиана для тебя ничто, то почему до моего шага тебе навстречу она была твоей неизменной тенью? Почему она была первой, кто утешал тебя, когда тебе было плохо? — хотя это и было ложью, но Элиана выставила все так, что Рейнира знала об их прошлой близости. Элиана умолчала о том, что Эйгон выгнал её с позором. — Хочешь, я уйду? Пригласи ее сюда, в нашу спальню! Я не буду вам мешать! Эйгон тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он не понимал обвинений Рейниры, потому что он никогда, ни разу не был с Элианой, потому что все его мысли тогда были с ней. Когда она лежала бледная и на грани смерти, как он мог утешаться с… Пальцы Эйгона задрожали, сжимаясь в кулаки и разжимаясь, словно он боролся с невидимым врагом. Он хотел броситься к Рейнире, схватить ее, удержать, подчинить своей воле, заставить ее признать его власть над ней, повести себя с ней так, как в первые их дни и ночи, когда он мог быть грубым, требовательным, и она отвечала ему, но что-то его остановило. В ее глазах не было страха, только боль и вызов. Эйгон удержался от грубости. Вместо этого он просто… резко развернулся и ушел. Дверь покоев с грохотом захлопнулась, оставив Рейниру в звенящей тишине. В комнату сквозь распахнутые окна врывался свежий, влажный воздух, несущий запах надвигающейся грозы. Ее сердце билось, словно пойманная птица, разбитое, но не сломленное. И где-то далеко, за стенами Красного Замка, уже начинали собираться тучи, предвещая бурю, которая вот-вот обрушится на Вестерос.

***

Эйгон сбежал. Снова он не просто уходил, а именно бежал прочь из Красного Замка, прочь от его массивных, давящих стен, где каждый камень, казалось, был пропитан запахом кожи Рейниры, эхом её голоса, горечью её упреков. Он стремился прочь от призрака её гнева, от её слов, которые словно раскаленным железом жгли его память и сердце: «Я не твоя».  Каждое слово отдавалось в его голове тупой, пульсирующей болью. «Я не твоя». Значит, он опять один. Опять этот холод, эта пустота, от которой он так отчаянно пытался убежать всю свою жизнь!  Он напивался снова — прямо из фляги, выхваченной у ошеломленной служанки, убиравшей со стола. Один глоток, второй, потом еще и еще… Эйгон возвращался снова в ту свою ипостась безответственного и распутного короля, которым он был когда-то. Но всегда всему виной была Рейнира! Он всегда её любил, а она смотрела на него с презрением, он мечтал о ней, но её выдали замуж за другого, она рожала детей от любовника, этого увальня Стронга. Потом она стала женой Деймона и тогда их взаимная ненависть достигла пика. Эйгон не имел на неё прав, и он не мог ничего ей сказать никогда, видя этот её взгляд, вечно свысока. К тому же он тоже был женат, но Хелейна никогда не радовала его. Единственной гордостью были его дети. Только его сына потом отняли Рейнира с Деймоном. Это была трагическая случайность, но Эйгон долго не мог этого принять. И каждый день всех этих лет он не переставал любить и ненавидеть её, желать и жаждать, стремиться к ней и отталкивать… И вот сейчас, когда почти все его мечты вдруг стали явью, все стало рассыпаться как замок из песка. Таверна сменялась таверной, каждая следующая казалась ещё более мрачной и удушливее предыдущей. Вино, густое, горькое, обволакивало горло, но он глотал его жадно, словно хотел утопить в себе всё: и обжигающий образ Рейниры, и сталь в её глазах, и её гнев, и этот яростный, отчаянный вызов, который врезался в его мозг, отбросив все остальные слова: «Я не твоя!» И в то же время перед его глазами всплывали её волосы, цвета золота и серебра, рассыпавшиеся по подушке. Её смех, звенящий в ночи, её дрожащее тело, которое он держал в своих объятиях всего несколько ночей назад. Как она могла так быстро отдалиться? Эйгон не понимал. Не принимал этого. Она ведь была его, только его. Почему она отталкивает его? Почему опять оставляет одного? Эта мысль была невыносимой, жгучей. Эйгон был зол — ярость клокотала в нем, смешиваясь с алкоголем. Он был пьян до такой степени, что мир вокруг плыл, теряя четкие очертания. И он был потерян. Бесконечно, безнадежно потерян в лабиринте собственных страхов и обид. Ноги, повинуясь старой, разрушительной привычке, привели его в старый квартал, туда, где еще юношей он искал забвения в объятиях шлюх из борделей. Однако теперь женщины, что вызывающе смеялись, завлекая его с порога, обнажая точеные плечи и полные груди, казались ему чужими, фальшивыми. Их дешевые духи не могли заглушить в его памяти тонкий аромат кожи Рейниры. Их смех не звенел так чисто и звонко, как её смех, не проникал в самую душу. Их прикосновения — хоть и обещали мгновенное утешение — не обжигали так, как её прикосновения, не вызывали того урагана чувств. Она поработила его. И она не его, а он весь её… И если бы Рейнира появилась бы здесь сейчас, он бы упал к её ногам, прося прощения.  Эйгон споткнулся и рухнул на щербатые ступени одной из таверн, почти без сознания, поглощенный мраком ночи и собственным отчаянием. Голова его беспомощно склонилась на грудь, а губы, шевелясь, едва слышно шептали в пустоту: — Рейнира… Именно таким его и нашла Элиана Бисбери. Отто был прав, зная, куда мог уйти его внук и подсказал Элиане, что самое время ей действовать. Увидев её приближающийся силуэт сквозь пелену опьянения, Эйгон подумал, что его молитва была услышана и он сбивчиво пробормотал, протягивая к ней руку:  — Рейнира... ты пришла? Я знал, я знал, что ты придешь за мной. Он принял её за свою жену, заметив светлые волосы под тяжелым капюшоном плаща, принял за ту, кого он в этот момент так отчаянно искал. Элиана привела Эйгона в Красный Замок, практически волоча на себе, с помощью двух своих верных слуг, чьи лица оставались бесстрастными весь путь. Король был просто обмякшим телом, тяжелым грузом, пьяным до беспамятства и полубессознательным. Он не сопротивлялся, лишь податливо повиновался каждому движению. Его губы продолжали бормотать одно и то же, пока они продвигались к Замку, словно заклинание, что не давало ему покоя: — Прости… моя королева… моя Рейнира…моя… Прости… Рейнира… Элиана не обращала на чужое имя внимания, она лишь ласково ворковала, пока они шли. Её голос был полон притворной нежности, когда через тайные ходы они вошли в Замок и дошли и пока она помогала слугам раздеть Эйгона в своих покоях.  — Тише, мой король, тише. Я здесь. Я всегда буду здесь для тебя, — шептала Элиана, пока её пальцы скользили по его телу, имитируя нежность Рейниры. Она сняла с него мокрую от пота и вина рубашку, вытерла его прохладной и влажной тканью, растрепала волосы. При каждом движении она склонялась к нему, целуя его лоб, губы, шею, словно заботливая жена, а его обмякшее тело, одурманенное алкоголем и горем, принимало эти прикосновения, свято веруя, что это Рейнира. Элиана аккуратно, будто бесценную ношу, уложила его на свое широкое, устланное шелковой постелью ложе. Затем, с поистине дьявольской изобретательностью, она небрежно разбросала вокруг их «любовного гнездышка» его одежду и свою так, чтобы утренний свет безошибочно рассказал всем нужную ей историю. Сама она полностью разделась и голая, скользнула под покрывало, расположив руку короля поверх своей обнаженной груди, подчеркивая мнимую близость. И только когда король был уложен, а сцена расчетливо выстроена до мельчайших деталей, она уснула. С тем же холодным, невозмутимым спокойствием, с каким хладнокровный игрок делает последний, решающий ход в сложной шахматной партии, предвкушая победу. А Элиана предвкушала её и губы её расплылись в торжествующей улыбке. На следующее утро служанка Рейниры, Лилли, молодая, но наблюдательная девушка, не отправилась сразу  к покоям своей хозяйки. Она получила недвусмысленный намек от других придворных слуг, чьи шепоты уже стали разноситься по замку, что король ночевал у Элианы Бисбери. Лилли знала, что королева обязательно спросит у неё про Эйгона и ей не хотелось доносить слухи, ей нужно было выяснить все самой. Лилли осторожно постучала, но дверь от стука сама приоткрылась, словно приглашая заглянуть внутрь. Девушка просунула голову в дверь и неслышно ахнула, затем, бледная как мел, она выбежала прочь, спеша к своей королеве.  Рейнира сначала не хотела верить словам Лилли. Ее разум отчаянно цеплялся за последнюю надежду. — Это невозможно, — произнесла она, ее голос срывался, на лице была нервная улыбка. — Он бы… Он не… Но что-то в голосе служанки, неподдельная дрожь, страх, абсолютная искренность, пронзили Рейниру до глубины души. — Вы можете сами взглянуть, моя королева. — горестно шепнула Лилли. Рейнира вздохнула и двинулась к покоям Элианы медленно, и каждый шаг отдавался болью, словно она ступала по раскаленным углям. Сердце ее уже знало, предчувствовало худшее, но разум отчаянно отказывался принять эту жестокую правду. Рейнира легко толкнула дверь, и та открылась перед ней абсолютно бесшумно. Она сделала шаг в комнату и увидела все.  На смятой постели сплетающиеся тела. Рука Эйгона покоится на обнаженной груди Элианы. Волосы девушки разбросаны по подушке, создавая иллюзию бурной ночи и его губы почти касались её затылка. Элиана лежала с полностью безмятежным лицом, почти невинным, словно у женщины, только что вкусившей любовь. В комнате стоял удушливый запах вина, смешанный с запахом духов, пота и тошнотворно-сладкой лжи. Эйгон что-то глухо пробормотал и притянул Элиану чуть ближе к себе. Рейнира застыла на пороге, словно пораженная молнией. Весь мир вокруг неё сузился до этой одной, невыносимой картины. Она охнула, прижав руку к животу, так как ребёнок очень сильно толкнулся внутри. Элиана открыла глаза, и увидела её. Их взгляды встретились. — Королева… — произнесла она, её голос звучал нарочито сдержанно, почти виновато, а на губах заиграла чуть заметная, слабая улыбка, полная притворной неловкости. — Простите… Король пришел ко мне сам. Я… я не могла ему отказать. Но в её глазах не было ни вины, ни испуга. Только холодное, расчетливое осознание своей победы. Тихое, острое, как клинок, умело спрятанный под платьем. Рейнира развернулась и вышла, молча закрыв за собой дверь, не произнеся ни слова, не сделав ни одного лишнего движения. У неё дрожали руки, но лицо оставалось холодным, словно высеченным из льда. Пылающим от обиды, унижения, предательства, но снаружи ледяным, чтобы не показать миру свою боль. Она дошла до своих покоев, не видя ничего вокруг, будто слепая, и рухнула на колени у высокого окна. Все поняли, что что-то случилось, но их ожидания криков, слёз не оправдались. Ледяное спокойствие Рейниры было страшнее даже любых криков.  Первые капли дождя забарабанили по стеклу, вторя пульсирующей боли в висках Рейниры.  Предательство.  Это слово горело внутри неё, разрывая на части все хрупкие нити, что были сплетены между ней и Эйгоном той ночью и за все это время. Он предал её доверие, её открытость, её надежду на будущее. После всего, что она сделала, после того, как она опустила свою броню, открылась ему, стала уязвимой и приняла его сторону, защитила их общее будущее – он пошел и нашел утешение в объятиях другой, как делал всегда. И не просто другой, а Элианы! Именно той, что крутилась с ним рядом постоянной тенью, пыталась заменить Рейниру, ещё тогда, когда она была отравлена. Надеялась, что королева умрёт или станет немощной. Её губы дрожали, но слезы не шли. Долгие годы Рейнира училась быть сильной, быть Стальной Королевой, не показывать свои слабости. Она не плакала, когда узнала о смерти Визериса, не плакала, когда её называли узурпаторшей, не плакала, когда теряла поддержку. Но сейчас… сейчас боль была другой. Она была глубокой, личной, жгучей. Это было не просто политическое поражение, это было разрушение хрупкого мира, который она так отчаянно пыталась построить. — Он сказал, что она ничто для него, — шептала Рейнира сквозь стиснутые зубы. — Ничто? Почему тогда он пошел к ней? Почему не смог пережить одну ночь моей мнимой «измены»? Как я должна верить ему после этого? В голове проносились обрывки фраз Элианы из их недавнего разговора, ехидные намеки, словно яд, теперь обретали зловещий смысл. Возможно, Элиана знала, что Эйгон вернется к ней. Возможно, она сама спланировала это. Сквозь нарастающую бурю снаружи, Рейнира наконец позволила себе разбиться. Она облокотилась на стену, уткнувшись лицом в ладони, и тогда, впервые за очень долгое время, из ее глаз хлынули слезы. Горячие, обжигающие, соленые. Слезы обиды, унижения, отчаяния. Слезы от того, что она, королева, женщина, мать, оказалась так низко, так больно предана. Она сжимала кулаки, ногти впивались в ладони, но физическая боль не могла сравниться с тем, что разрывало ее душу. Это были слезы, которые она позволила себе только наедине с собой, в полной темноте и тишине, где никто, даже самые верные слуги, не могли увидеть её слабости.

***

Корлис Веларион знал этот взгляд. Видел его в безмятежной глади океана, что таит под собой безумную ярость надвигающихся штормовых волн. Так и сейчас было: Рейнира стояла перед ним, прямая, как натянутая струна, гордая до неприступности. Но её губы были плотно сжаты, словно сдерживая крик, а руки застыли в складках плаща — Мы уезжаем, — произнесла она, и в её голосе звучала непоколебимая решимость, не оставляющая места для возражений. — Сейчас же. — Что-то случилось, дитя? — спросил он, как мудрый человек, что не раз держал в своих крепких ладонях её судьбу, спасая её от опасностей. Его вопрос был наполнен не любопытством, а глубокой, искренней тревогой. Она резко вошла в его покои и он видел, что что-то не так. — Я должна увидеть сына, — ответила Рейнира. Тон её был ровным, даже неестественно ровным. Слишком спокойным, чтобы он поверил в то, что она просто решила встретиться с сыном. — Всё остальное неважно. Корлис не стал настаивать и расспрашивать. Он знал, что сейчас слова бесполезны, и что Рейнира сама должна прийти к тому, чтобы рассказать все. — Мы можем уехать в Высокий Прилив, — сказал он мягко. — Пока Виман будет готовить встречу, ты сможешь отдохнуть и набраться сил там. Веларион сделал паузу, его взгляд задержался на её лице, на скрытой за внешней непроницаемостью боли.  — Это место, где тебя не достанут ни ядовитые шепоты слуг Отто, ни цепкие глаза придворных, ни… — он слегка замялся, не зная верно ли истолковал причину столь резкого отъезда, но закончил твердо, — ни короли. Рейнира коротко кивнула, в её глазах мелькнула тень благодарности. — Спасибо. Только не говори никому, где я. Особенно Эйгону. Пусть все думают, что я ушла, как должна была уйти давно. Наверняка, все вздохнут с облегчением. В её словах прозвучала не только просьба, но и горькая, почти едкая ирония, и Корлис понял, что все серьезнее, чем он полагал. Корабль уже ждал их, готовый к отплытию. Всё было подготовлено с молниеносной быстротой, достойной великого флота Веларионов. Слуги, движимые лишь преданностью своей королеве и не смеющие задавать вопросов, подали ей теплый плащ, набросили на голову глубокий капюшон, словно желая укрыть её от любопытных глаз всего мира. Рейнира ни разу не оглянулась, не бросила прощального взгляда на стены, что были её домом. Даже когда садилась в карету, даже когда массивные ворота замка медленно закрылись за ними, отрезая Красный Замок от неё, королева смотрела только вперед. Внутри кареты царил полумрак, лишь изредка проникал сквозь шторы тусклый утренний свет. Мерный стук колес по камням и завывание прохладного ветра за окном создавали замкнутое пространство, где Рейнира наконец позволила себе сломаться. Тонкая трещина пробежала по её ледяному спокойствию и она заговорила.  — Я думала, что он был моим, Корлис, — прошептала она, её голос был едва слышен сквозь шум колёс. Её взгляд был устремлен в туманную даль за окном кареты, словно она видела там не дорогу, а призраки прошлого. — Он смотрел на меня так, как никто больше не смотрел… У нас получилось… стать почти близкими, Корлис. Той ночью, перед Советом, Эйгон был… другим. Он стал открываться мне. Я думала, что наконец-то мы сможем быть не просто королем и королевой, не просто династией, но… мужем и женой. Я поверила ему. Сняла всю свою броню, которую носила годами, чтобы просто выжить. Рейнира всхлипнула — неожиданно для себя самой, словно это был не её собственный звук, а чужой, вырвавшийся из самой глубины души. Корлис, нахмурившись, смотрел на неё. — А потом… потом он пошел к ней. К Элиане. Я видела их, Корлис, сегодня утром. Эйгон прижимал её к себе, и его рука была на её груди. А она… она потом улыбнулась мне так, будто выиграла войну. Сказала, что он пришел сам, и что она не могла ему отказать. И он был пьян, Корлис! Я слышала, как Эйгон пробормотал что-то ей, и в комнате пахло вином. Это… это не просто измена, Корлис. Это предательство всего, что мы попытались построить. Он разрушил всё… Корлис, сидевший напротив, не проронил ни слова, пока Рейнира говорила. Он был слишком мудр, чтобы прерывать эту хрупкую исповедь. Он просто сидел, позволяя ей выплакать свою боль, и не перебивая. Хотя внутри него поднялась волна ярости, направленная на Эйгона, на его беспутный и безответственный поступок. Как он посмел так поступить с её честью? Корлис же сам видел, как он защищал её, пока она чуть не погибла, видел как он дрожал над ней, каким взглядом смотрел на неё на Совете, и потом… из-за какой-то ревности отбросить все это?  Но затем, сквозь гнев, в голове Велариона мелькнула холодная, расчетливая мысль: это мог быть обман. Слишком удобно и слишком очевидно. Элиана давно была тенью Отто, и этот ход был слишком похож на его игру. Однако, взглянув на Рейниру, на ту боль, что читалась в её глазах, он понял, что сейчас не время говорить об этом. Ей было слишком больно, чтобы она могла услышать, что её, возможно, никто и не предавал на самом деле, что это всего лишь хитроумная ловушка. Сейчас она верила в предательство, и эта вера разрывала её. К тому же и сам Корлис не был во всем уверен, но он постарается узнать как все есть на самом деле. Поэтому пока лорд Приливов просто обнял королеву и дал ей выговориться. Когда слова Рейниры утихли, и в карете наступила относительная тишина, только тогда Корлис заговорил, его голос был глубок и спокоен, как море после бури: — Ты всё ещё его королева, Рейнира. Даже если он не твой король. Ты носишь его ребёнка и твой титул, твоё право на трон – их никто не отнимет. Он посмотрел на неё, его взгляд был прямым и проницательным. — Ты была для него спасением, дитя. Светом в его темноте, смыслом в его бессмысленном существовании. А теперь… теперь ты стала его уязвимостью и слабостью. Вот почему они, те, кто не хочет видеть вас рядом, захотели разрушить тебя. Они знали, что и Эйгона можно сломать, только ударив по самому дорогому, что у него есть — через тебя. Не думаю, что он будет рад тому, что натворил, не подумав. Рейнира закрыла глаза, ее ресницы дрогнули, сдерживая слезы. — Но тогда я не поняла… Позволила им… и ему… — Нет, — твердо сказал Корлис, прерывая её самобичевание, его голос звучал как скала. — Ты любила. И это не слабость, Рейнира, это сила, которая делает нас людьми. Это то, что делает нас уязвимыми, и то, что дарит нам величайшее счастье. И, клянусь Семерыми, ты любишь его по-настоящему. Я вижу это.  Эти слова, произнесенные Корлисом, словно пробили последнюю защиту в её сердце. Она открыла глаза, полные слез, и посмотрела на него. В его взгляде не было осуждения, только глубокое, пронзительное понимание и сострадание. И впервые перед ним, Рейнира позволила себе слабость. Слезы хлынули из её глаз, уже не сдерживаемые гордостью, а лишь чистой, невыносимой болью, что рвала её изнутри. Корлис видел, как эта железная королева, эта сильная женщина, была сейчас сломлена предательством того, кого она, как он теперь понимал, искренне полюбила. И его сердце болело за её любовь. Он молча накрыл её дрожащую ладонь своей, предлагая безмолвную поддержку. Спустя несколько часов Рейнира стояла у борта корабля и её фигура казалась хрупкой на фоне бескрайнего моря. Ветер трепал её волосы, и она держала руку на животе, словно оберегая самое ценное. Там, под её ладонью, билось сердце их ребёнка — единственного, кто был её по-настоящему, без условностей и лжи. — Мы всё начнём заново, и я уберегу тебя снова. — прошептала Рейнира в сгущающихся сумерках, её голос был тихим, но в нём уже зазвучала новая, пусть и хрупкая пока, решимость. Над морем опускались глубокие сумерки, окрашивая небо в багровые и лиловые тона. Впереди маячил Высокий Прилив — не просто замок, а прибежище, убежище, и в то же время новое место для грядущих встреч. Ветер нёс в себе не только запах солии свежесть шторма, но и отчётливое, зловещее предчувствие надвигающейся войны. Войны, которая уже началась в сердце королевы.

***

Плотный, сладостный мрак сна все еще окутывал разум Эйгона, словно теплое, призрачное покрывало. Забвение, такое желанное, было почти полным. Король застонал, а затем тяжело перевернулся на бок. Каждая косточка в теле ныла, в висках стучал набат, отбивая жестокий ритм похмелья. Он с трудом, словно преодолевая невидимую преграду, разлепил отяжелевшие веки. В голове был туман, густой и вязкий, а на языке мерзкий, металлический привкус вчерашнего вина и горечи. Все внутри дрожало, будто он выпал из седла и со всего размаху ударился затылком о холодную, твердую землю. Перед глазами все ещё немного плыло и кружилось. Под ладонью ощущалась мягкая, но чужая простыня. В воздухе витал незнакомый, слишком сладкий аромат: лаванда, приторное вино, ваниль. Он моргнул еще раз, пытаясь сфокусировать взгляд. Эта постель не его, не привычный ему запах смеси сандала и жасмина, это не его постель. Повернув голову, он увидел девушку с распущенными светлыми волосами, что едва прикрывали обнаженное тело тонким покровом. Нагота, родинка на ключице, приоткрытые, словно зовущие губы. Элиана! Эйгон сел рывком на постели, будто его ударили под дых. Сердце громыхнуло в груди, как раскатистый барабан на эшафоте, предвещая казнь, а голова пошла кругом.  — …Рейнира? — сорвалось с его губ хриплым, почти молитвенным шепотом. Отчаянная, последняя надежда, будто он не вырвался ещё из сна. Но он уже знал — это не она. Эта жуткая, отрезвляющая правда обрушилась на него с невыносимой тяжестью. Но… он же вчера видел Рейниру, как…  Семеро простите меня, что же я натворил!  Элиана открыла глаза, медленно, лениво потянулась, словно только что пробудившись от глубокого, блаженного сна. — Доброе утро, Эйгон, — произнесла она, и на её губах расцвела ласковая, но такая победоносная улыбка, что холод пронзил его до самых костей. В ней не было ни тени стыда, только самодовольство и след наслаждения.  В это мгновение все вчерашние события захлестнули его, как ледяная волна. Обрывки памяти, словно осколки разбитого зеркала, врезались в сознание, проясняя картину: вино льется через край кубка, красное, как кровь; грубый, пьяный смех, доносящийся откуда-то из-за спины; её голос, голос Элианы, нежный, шепчущий имя Рейниры и притворяющийся ей, чтобы он пил ещё, еще, еще, чтобы забыл; он покорно идёт за Рейнирой, она зовёт его; он оказывается на постели и Рейнира склоняется над ним, целует, но что-то в ней не так, но он не успевает понять что именно, так как его накрывает кромешно-пьяная темнота. Забвение, которое оказалось ловушкой. Эйгон поднялся. Сначала медленно, выпутываясь из простыней, словно неверно ступая по тонкому льду, затем рывком, словно избавляясь от липкой грязи. Он сдернул свою рубашку с кресла, нашел штаны на полу, натянул на себя, даже не оборачиваясь на лежащую в постели Элиану, не желая видеть её. Его грудь ходила ходуном, внутри бушевала паника, едкая вина и яростная злость на себя, на свою слабость, на то, что он позволил себя обмануть. Эйгон не помнил ничего из ночи с Элианой, он был уверен, что его нашла Рейнира, пьяный идиот! Он должен был даже в этом состоянии знать, что она слишком горда, чтобы пойти искать его, ещё и в городских трущобах! Эйгон выскочил из покоев Элианы и шел, шатаясь к своим покоям, будто через кошмарный сон, как раненый зверь, что чует приближение гибели. Он же не спал с Элианой, ведь нет? Он напрягал свою память, но все обрывалось на поцелуе, а дальше темнота. По опыту Эйгон знал, что есть лишь два варианта: он уснул или просто случилось что-то, что его память решила изгладить.  С колотящимся сердцем король распахнул двери своих покоев и лишь пустота встретила его. Не было ни её свежего запаха жасмина, ни следов её присутствия. — Рейнира… — прошептал он, обводя взглядом, полным гнева и страха комнату. — Где она?! — затем крикнул, и его голос сорвался, сломался, отражая нарастающую тревогу. Стражник, подоспевший к нему, вздрогнул от его крика, выпрямившись по струнке. — Её Величество… — начал он, запинаясь, его лицо выражало замешательство. — Я… я не знаю, Ваше Величество. Прислуга говорит, что покои с раннего утра пусты. Никто не видел, как она покидала замок. Эйгон не услышал последних слов. В ушах зашумело, перебивая все звуки, кроме собственного пульса, что стучал в висках, словно молот. Он зачем-то бросился на балкон. Пусто. Комната, которую он делил с ней, пахла её волосами, её кожей, жаром их ночей. И все же она исчезла. Без слов и не попрощавшись. Его взгляд скользнул по её туалетному столику. На секунду перед Эйгоном мелькнул её смеющийся призрак, когда она сидела там и отталкивала его, когда он не мог сдержаться и обнимал её сзади, целуя в шею и мешая снимать украшения или расчесывать волосы… Сердце пропустило удар. На отполированном дереве, лежали кольцо и корона, те самые, что он подарил ей на тайной первой церемонии коронации. Те самые, что Рейнира надела, когда еще, как он думал, она ненавидела его. Теперь они лежали здесь, холодные и пустые, словно символы оставленного ею королевства. Эйгон бросился к окну, распахнув его настежь. Во дворе была абсолютная пустота. Ни кареты, ни лошадей, а камни  мостовой были тронуты первыми, ржавыми лучами восходящего солнца, но они не приносили тепла. Тишина резала уши, была оглушительной, давящей. Рейнира исчезла, словно видение, словно её никогда и не было в его жизни. — Рейнира… — прошептал он, прижавшись лбом к холодному стеклу, его дыхание оставляло туманный след. Горечь заполнила рот. Он не плакал, никогда не плакал. Он был королем, воином, мужчиной и его так приучили. Но внутри всё сжалось в тугой, невыносимо болезненный узел. Словно часть его, та, которой он не хотел признавать, которая только-только начала оживать, была вырвана с корнем, оставив кровавую, зияющую рану в его душе. Эйгон сполз на пол, прислонившись спиной и затылком к холодной стене. Его взгляд был устремлен в потолок, пальцы беспомощно сжимали пряди волос. — Я не… — его губы дрожали, пытаясь произнести слова, но голос не слушался. — Я не знаю… Он не знал, что делать, не знал, как жить дальше без нее. Эйгон вспомнил, как называл её «Моя королева», «Моя», и эти слова теперь звучали как насмешка, как эхо пустых обещаний. В комнате было тихо и только его собственное сердце грохотало — в одиночестве. В этот момент оно было тяжелее, чем весь мир. В ту минуту Эйгон понял, что больше боится ни врагов, ни мятежных лордов, ни призраков прошлого, что преследовали его годами, ни даже смерти. Он боялся не вернуть её. Больше он не знал, где Рейнира, не мог её контролировать. И, что еще страшнее, он больше не знал, кто он, без неё. Пустота в покоях была лишь отражением пустоты, что образовалась в его сердце.

***

Королевский двор пробудился не просто в тишине, а в тяжелом, непривычном молчании, словно сам замок затаил дыхание. Слуги, обычно шумные и суетливые, теперь лишь шептались в коридорах, их голоса были приглушенными, полными недомолвок и догадок. Пустующие покои короля и королевы, обычно наполненные жизнью, теперь зияли холодным пространством. На кресле остались забытые платья, словно она собиралась вернуться в любой момент. На туалетном столике лежала расческа с тонкой прядью серебра, напоминая о её недавнем присутствии. Рейнира исчезла. Официально для всех — она отправилась на встречу к своему сыну, под надежной охраной лорда Корлиса Велариона. Эйгону удалось хотя бы узнать с кем она могла уехать и, зная, что Корлис ездил в Орлиное Гнездо, король предположил, что можно выдать за официальную приемлемую версию. Никто не смел говорить иначе, ни одно слово сомнения не должно было прозвучать в стенах Красного Замка.  Но никто не знал, что на самом деле видела Рейнира в покоях Элианы Бисбери, как рухнул её мир. Никто не знал, как дрожали её руки, когда она стояла в опустевших покоях, силой воли сдерживая жгучие, невыплаканные слёзы. И никто не мог даже догадываться, как каждый шаг, каждый вдох отдавался жгучим страхом за ещё не рождённого ребенка, что рос внутри неё, словно хрупкий росток посреди бури. А Эйгон погрузился в мрачное молчание. Он не вызывал Элиану к себе, не говорил с ней с того вечера, словно её и не существовало. Он не выходил к Совету, игнорируя государственные дела, прогонял всех, кто пытался воззвать к его королевскому долгу. Он не пил, потому что даже вино, которое раньше было его единственным утешением, с того вечера теперь казалось ему отвратительным. Эйгон просто сидел на подоконнике того самого окна, откуда Рейнира так любила смотреть на город, где отражались их тени сплетаясь в ночи. Каждый вечер наступала тягучая, давящая тишина, каждый рассвет приносил призрачную, ускользающую надежду, и каждый полдень обрушивал на короля едкий гнев на самого себя, на свою слепость, свою слабость, и свою роковую ошибку. Мейстер Герардис приходил к королю, но его мудрые слова казались Эйгону пустыми. Герардис смотрел на него, но не находил больше слов, способных пробиться сквозь эту толстую стену отчаяния. Отто Хайтауэр, обычно такой самодовольный и уверенный, рассчитывающий, что его план сработает, теперь наблюдал из тени, впервые по-настоящему неуверенный в своем внуке. Его пешка, Элиана, разыграла свою роль, но цена оказалась слишком высока и триумфа не было. Элиана улыбалась, пытаясь сохранить фасад победы, но её глаза, когда никто не видел, не сияли победой. Она думала, что получила короля хитростью, но теперь понимала: победа не даёт ощущения власти, если тебя… не выбрали, если ты лишь воспользовалась чужой слабостью. А в это время за стенами Красного Замка, в отдаленных землях, уже полыхали огни мятежей. То были первые поднятые стяги мятежников против короля Эйгона II. Пролилась первая кровь, пока только между небольшими домами, но все равно она окрасила землю предчувствием войны. И ещё один дом, дерзко отказываясь признавать его власть, не поклонился королю. Но Эйгону было абсолютно плевать на это. На все эти вести о волнениях, о непокорности, о надвигающейся войне. Его разум был поглощен лишь собственной, внутренней пустотой. Он не отдавал приказов, не принимал решений, не проявлял никакого интереса к разрушающемуся вокруг него миру. Это безразличие короля вызывало глубокую обеспокоенность у всех, кто еще оставался ему верен, и у тех, кто просто беспокоился за судьбу королевства. Шепоты усиливались. Кто-то говорил, что необходимо срочно искать Рейниру и вернуть её, потому что только она могла вывести короля из этого ступора и повлиять на него. Другие, более радикальные, настаивали на том, что пора действовать в обход короля, раз он сам не в себе и не способен править. Красный Замок погружался в хаос, ведомый молчанием короля и отсутствием королевы. Но в самом Замке, в его молчаливых стенах, настоящая война уже началась. Это была война без мечей и щитов — война между сердцами. Между испепеляющей обидой и потерянным доверием. Между всепоглощающим желанием и гложущей виной. И в воздухе, словно погребальная песнь, звучала всё та же печальная мелодия: о короле, что не смог удержать свой огонь… о королеве, что ушла, не обернувшись, оставив за собой лишь пустоту… и о драконе, что остался в клетке — сам себя заковав в цепи своего горя и одиночества, ожидая неизбежной бури и своей смерти.