Глава 2 "Чужая тайна"

День пролетел, как один сплошной нудный урок. Гарри отвечал машинально, Пэнси натянуто ухмылялась и смеялась с друзьями, голоса студентов сливались в приглушённый гул. Ничего необычного. Вскоре настал последний урок — зельеварение в сырых подземельях Хогвартса. После особенно яростного спора со Снейпом Пэнси так лихорадочно закидывала вещи в сумку, что попросту не заметила, как из неё выскользнул и упал под парту дневник в кожаном переплёте. Девушка закинула сумку на плечо и вышла из кабинета, смешавшись с толпой студентов. --- Несколькими минутами позже... Гарри нехотя направлялся в подземную темницу Снейпа. Ему надо было сдать реферат на тему «Сложные антидоты: принципы создания универсальных противоядий». Он над ним пол-ночи сидел! Дверь кабинета отворилась с противным скрипом. Кабинет был пуст. «Теперь ждать его,Мерлин знает сколько», — с раздражением мелькнуло у Гарри в голове. Он с шумом отодвинул стул у дальней парты и тяжело опустился на него. От скуки Поттер болтал ногой под партой и вдруг почувствовал, как ботинок задел что-то мягкое. Он наклонился и увидел на полу потрёпанный дневник в кожаном переплёте. Гарри с неожиданным интересом поднял его и раскрыл. На форзаце чьим-то изящным почерком было выведено: «Мысли, которые нельзя говорить вслух», а ниже — инициалы «P.P.». «Интересно... — пронеслось в голове у Гарри. — Я просто проверю, не опасная ли это вещь... Как дневник Тома Риддла». Он пролистал несколько страниц, и его глаза начали цепляться за отдельные строки: «Сегодня снова пришлось смеяться, когда это было не смешно. Иногда мне кажется, что моё лицо — это просто ещё одна маска, которую я не могу снять». «Отец снова написал. Ожидания. Чистота крови. Иногда я хочу кричать». «Он просто смотрит сквозь всех. Как будто его боль важнее. А я… я просто играю свою роль в этом цирке». Дверь вдруг открылась, и в кабинет зашла встревоженная Пэнси, которая искала утерянный дневник. Взгляд, скользивший по полу, резко взметнулся вверх и наткнулся на Поттера, читавшего её мысли и переживания. Животный ужас от того, что самое сокровенное украли и выставили на показ, на мгновение парализовал её, а затем вырвался наружу порывом ярости. — Дай. Сюда. Немедленно. — Она подошла так близко, что он увидел, как у неё дрожат руки. — Ты… ты не имел права это читать! Это моё! Единственное, что по-настоящему моё! Ты думаешь, только у тебя есть секреты? Только ты умеешь страдать?! Прежде чем Гарри нашёл что сказать, Пэнси вырвала дневник из его рук, прижимая его к себе. Её грудь вздымалась, а глаза горели страхом. — Доволен? — её голос сорвался на первом же слове, превратившись в хриплый, надрывный крик. — Накормил своё великое любопытство, Поттер? Узнал, каково это — быть куклой, у которой все нитки на виду? Чьи родители смотрят на неё как на выставочный экспонат, а друзья — как на удобный щит? Чьё единственное предназначение — быть «примерной чистокровной девочкой Паркинсон»? Она сделала шаг вперёд, и по её щеке, вопреки всем её усилиям, скатилась первая предательская слеза. — Ты думаешь, я хочу быть такой? Ядовитой? Злой? Ты думаешь, мне нравится каждое утро надевать это лицо, как униформу, и выходить на войну, которую я не начинала?! Эти насмешки, эти уколы — это мой щит, Поттер! Единственный способ выжить там, внизу, где тебя сожрут с потрохами, если покажешь хоть каплю слабости! Ещё одна слеза, потом ещё. Она яростно смахнула их тыльной стороной ладони, но они упрямо текли по бледному лицу. — А ты... Ты сидишь и молчишь. Смотришь сквозь нас, будто мы недостойны даже твоего гнева. И знаешь, что самое ужасное? Я тебе... завидую. Потому что тебя хоть кто-то любит по-настоящему. О тебе хоть кто-то плачет. А мои родители плачут только о фамильной репутации! И этот дневник... — её голос наконец сломался, превратившись в шёпот, полный незаживающей боли, — это было единственное место, где я могла быть собой. Единственное. И ты... ты это украл. Гарри поднял на неё пустой взгляд. — Я не стал бы читать, если бы не знал, как это — притворяться, когда внутри всё разрывается, — произнёс он тихо. Так тихо, что это прозвучало громче любого её крика. Пэнси застыла, сжимая в белых пальцах свой дневник. Вся её ярость, всё отточенное презрение вдруг оказались бесполезными. Он не защищался. Он… понимал. И тогда он поднялся. Медленно, будто каждое движение отнимало последние силы. Он не делал резких движений, не пытался её удержать. Он просто шагнул вперёд и обнял её. Это не было объятие влюблённых. Это было объятие тонущего, который вдруг нащупал рядом другого тонущего. Пэнси застыла на секунду, всё её тело напряглось в последнем порыве сопротивления. А потом… она обмякла. Всё её существо, все годы брони и самоконтроля рухнули разом. Она уткнулась лицом в его плечо, и тихие, надрывающие рыдания наконец вырвались наружу. Она не плакала — её разрывало. Годы молчания, страха и ярости выходили из неё неконтролируемым потоком. А Гарри просто стоял. Держал её. И смотрел в стену поверх её головы, чувствуя, как её слёзы впитываются в его мантию. Впервые за долгие недели он чувствовал что-то, кроме пустоты. Он чувствовал чужую боль. И это было почти невыносимо. Рыдания постепенно стихли, сменились прерывистыми всхлипами, а затем — гнетущей тишиной. Пэнси резко выпрямилась, как будто её ударило током от осознания того, что она только что сделала. Она грубо вытерла лицо рукавом, отступая на шаг. Её глаза, ещё секунду назад беззащитные, снова стали холодными. Не сказав ни слова, она резко развернулась и почти выбежала из кабинета, оставив Гарри одного с влажным пятном на мантии и чувством, что в мире что-то перевернулось.