Милосердие.

Где то в лесах на границе Лескатии. Сияющая, крылатая фигура пролетала над этими забытыми Богиней землями. Землями захваченными нечестивыми и похотливыми монстрами. Но, вдруг взгляд небесной воительницы привлёк столп дыма... Валькирия направилась туда и увидела страшную картину, лесная деревня ламий была...уничтожена. Не просто уничтожена а стёрта с лица земли. Пепелища домов, трупы ламий и их мужей и самое страшное... Детские трупы. Более двух десятков малолетних ламий в возрасте от трёх до шестнадцати лет... Хрупкие детские тела со змеиными хвостиками и остекленевшим взглядом были безвольно распластаны в грязи и уже успели окоченеть. Даже пара человеческих мальчиков...Жестоко убиты... Убиты насильственной смертью. Трупы не войнов павших в бою с небесным воинством а трупы тех кто убит у порога своего дома. «Это... это не может быть...» И тут её взгляд упал на знак, флаг Ордена оставленный тут Знак её Богини. И всё встало на свои места. Ледяная волна прокатилась по её спине. И это было дело рук Ордена имени Её! Гнев, стремительный и очищающий, сменился не горем а леденящим душу стыдом. Одно дело — сокрушать врага в честном бою, чувствовать сопротивление его клинка и знать, что твоя победа оплачена мастерством и доблестью. Совсем другое — видеть последствия действий так называемых «Эскадронов смерти», этой новой тактики войны с мамоно, придуманной в недрах Ордена. «Тактика?» — мысль пронеслась в её голове с яростью молнии. «Это не тактика. Это... скотобойня. Это осквернение. Они не воюют. Они... заражают саму землю, которую клянутся очистить. И делают это нашим именем». Она стояла посреди этого царства смерти, и её сияющие доспехи вдруг показались ей не символом чести, а маской, скрывающей чудовищное лицо истины. Её Небеса, её священная война... была ли она слепа все эти годы? Или просто не хотела видеть, во что превращается её священный крестовый поход в руках тех, для кого «очищение» стало синонимом бессмысленной, животной жестокости? В этот момент Валькирия дала себе клятву, не Богине, а себе самой. Она найдёт тех, кто это совершил. И она потребует ответа. Не от мамоно. А от своих же, не рыцарей а убийц... Она обзана доложить об увиденном Богине. Неожиданно она услышала тихое, прерывистое дыхание, едва различимое среди потрескивающих углей. Звук шёл из-под груды обугленных брёвен, что когда-то были стеной. Валькирия, движимая внезапным порывом, отбросила тяжёлое бревно в сторону. Под ним, прижавшись к земле, лежала маленькая ламия. Её чешуйчатый зеленый хвост был изранен, а из раны на плече сочилась тёмная кровь. Девочка была бледна, её глаза, огромные от ужаса и боли, смотрели в небо, но уже ничего не видели. Она умирала. Валькирия застыла, сжатая тисками противоречий. Вся её сущность, её долг, её вековая война кричали ей, что это — чудовище. Порождение тьмы, угроза человечеству. Её рука инстинктивно потянулась к рукояти меча. Один взмах — и долг будет исполнен. Один взмах — и это последнее дыхание врага утихнет. Но её взгляд упал на лицо девочки. На детские черты, искажённые страданием. На крошечные пальцы, судорожно вцепившиеся в землю. Она видела не монстра. Она видела ребёнка. И тогда сквозь шум в её собственном сознании прорвался тихий, слабый голосок ламии: «Мама… холодно…» Эти два слова прозвучали для валькирии громче любого боевого клича. Они сломали плотину. Века догм, ненависти и священных войн рухнули в одно мгновение, сметённые простой, невыносимой правдой: перед ней умирал ребёнок. Она рухнула на колени, отбросив копьё. Её сияющие доспехи, символ её небесного происхождения, вдруг показались ей невыносимо тяжёлыми и чужими. Она протянула руки, не для того, чтобы нанести удар, а чтобы… поднять. «Держись, дитя», — прошептала она, и её голос, всегда такой твёрдый и властный, дрогнул. «Держись». Она бережно, с невероятной для её силы осторожностью, приподняла маленькую ламию. Девочка слабо всхлипнула, её головка беспомощно упала на холодную сталь нагрудника. Валькирия прижала её к себе, пытаясь согреть своим, казалось бы, безжизненным сиянием. Она чувствовала, как слабое дыхание становится всё реже. В этот момент она не была солдатом Небесного Воинства. Она была просто существом, которое не могло позволить ещё одной жизни угаснуть в одиночестве и агонии на этой проклятой земле. И в её сердце, которое должно было ненавидеть, вспыхнула одна-единственная, ясная и всепоглощающая эмоция — скорбь. Не по павшему товарищу, а по врагу. По ребёнку, которого они все — и она в том числе — обрекли на такую смерть. Валькирия, чувствуя, как последние капли жизни уходят из тела маленькой ламии, отбросила всё — долг, учение, вековую войну. Осталась лишь одна, всепоглощающая ярость против самой смерти. Забыв, что она воин, она вспомнила, что служит Богине, в чьём имени должно быть милосердие. Она воздела руки к небу, и её голос, обычно зовущий в бой, прозвучал как отчаянная мольба: — Сестры! К вам взываю! Явитесь! Не для суда, но для спасения! Воздух задрожал, зазвенел, будто по нему ударили по хрустальному колоколу. Пространство разорвалось, и из разрыва хлынул ослепительный, но не обжигающий свет. В нём проявились три фигуры. Ангелы. Их сияние было спокойным и всеобъемлющим. Длинные одеяния, крылья из чистого света, лики, на которых читалась безмятежная мудрость. Но, увидев валькирию с умирающей мамоно на руках, их сияние дрогнуло. Первый ангел, её взгляд был суровым и холодным, как ледник. —Что это значит, сестра? Ты зовёшь нас… ради монстра? — её голос был мелодичным, но в нём звенел стальной укор. — Наша сила — для очищения, а не для исцеления скверны. Второй ангел, с лицом, полным скорби, покачала головой. —Её сущность — грех. Прикосновение нашей силы может быть для неё мучительным. Но третий ангел, самая юная из них, смотрела не на валькирию, а на девочку. Её светящиеся крылья мягко колыхались. —Посмотрите, — тихо сказала она. — Это же ребёнок. Разве наше милосердие должно иметь границы? Валькирия, не отпуская ламию, подняла на них взгляд, в котором плескалось отчаяние. —Она не монстр! Она — дитя, которое умирает! Если мы позволим ей умереть здесь, сегодня, то чем мы лучше тех, кто сжёг её деревню? Чем мы лучше палачей? Повисла тяжёлая пауза. Первый ангел всё ещё сомневался, но второй, с печальным лицом, медленно кивнула. —В её словах есть истина. Наша священная война — против зла, а не против жизни. Решение было принято. Третий ангел шагнула вперёд. Она простёрла руки над маленькой ламией, и её сияние смягчилось, превратившись из ослепительного луча в тёплый, золотистый поток. Свет окутал тело девочки, и её смертельные раны начали смыкаться не по воле биологии, а по воле реальности, которую ангел мягко подчиняла своей воле. Это не было горением скверны — это было переписыванием самой ткани её бытия, удалением вреда и возвращением к целостности. Маленькая ламия слабо вздохнула, и её дыхание выровнялось. Цвет вернулся на её щёки. Она была спасена. Первый ангел наблюдал за этим с каменным лицом, но в её глазах читалась глубокая трещина. Вековые догмы только что дали сбой. Второй ангел с облегчением опустила плечи. А третий, улыбаясь, смотрела на спящее лицо спасённого ребёнка. Они не сказали больше ни слова. Сделав свою работу, ангелы растворились в свете, оставив валькирию одну с уснувшей ламией на руках. Но тишина, что воцарилась после их ухода, была уже иной. Она была полна вопроса, который теперь витал в самом воздухе: «Что, чёрт возьми, только что произошло?» И ответа на него не было ни у кого.... Ни у ангелов ни у самой валькирии...