Глава 19. Решения, принятые нами

Саундрек к главе: Anime Kei — Road To Ninja

(когда писала эту главу слушала эту мелодию из "Наруто", очень нравится и мне кажется отлично передает атмосферу)

— Я знал, что найду тебя здесь, Сакура.       Голос, прозвучавший за спиной, был подобен ледяному клинку, вошедшему в самое сердце. В одно мгновение время для Сакуры остановилось. Этот холодный, стальной тон парализовал, заставив замереть.       С огромным усилием она медленно обернулась — и тут же столкнулась с взглядом, в котором не осталось ничего человеческого. Саске стоял в нескольких шагах от неё. Он был похож на раненого хищника, загнанного в угол: тяжелое, рваное дыхание вздымало грудь, мышцы были напряжены до предела, а в глазах… В его глазах вращался Мангекё Шаринган. Однако что-то было не так. Сакура всмотрелась в кроваво-красный узор и похолодела. Рисунок изменился. Это был не тот Мангекё, который она видела прежде. Чужой. — С-Саске… Что с тобой? — голос предательски дрогнул, превратившись в шепот. — Кажется, он немного взволнован встречей с тобой, Сакура, — раздался насмешливый голос из-за угла. — Впрочем, в самом скверном смысле этого слова.       Из тени выступил Томоэ. Он двигался плавно, с видом режиссера, выходящего на поклон после удачного спектакля. — Сакура, ты готова к последнему акту своей пьесы? — продолжил он, кривя губы в улыбке. — Нас ждет поистине будоражащий, эмоциональный финал.       Саске замер, как натянутая струна. Каждая клетка его тела кричала о готовности к атаке, но он медлил, словно марионетка, ожидающая приказа кукловода. — Что ты с ним сделал?! — выкрикнула Сакура, сжимая кулаки. В её голосе смешались ярость и ужас. — Я? — Томоэ театрально приложил руку к груди, изображая невинность. — Ничего такого. Лишь немного подкрутил пару винтиков в его голове и показал ему… правильные образы.       Он замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. — Сейчас он полностью под моим контролем. И, знаешь, это было непросто. — Томоэ принялся расхаживать перед ней, словно лектор. — Сначала заманить вас в эту ловушку. Затем сделать его уязвимым, чтобы заполучить доступ к его сознанию. О, он оказался крепким орешком. Я стер его из твоей памяти, но это его не сломило. Я настраивал его против тебя, насылая видения предательства, но он держался из последних сил. — Томоэ остановился и пристально посмотрел на Сакуру. — И знаешь, что в итоге пробило его броню, Сакура?       Она молчала, лишь расширенными от ужаса глазами смотрела то на безумца, то на замершего Саске. — Вид твоей смерти. — прошептал Томоэ с жутким восторгом. — Именно лицезрение тебя на грани гибели, когда ты так самоотверженно бросилась под мой меч, разрушило последние барьеры в его разуме. Так что, — он отвесил шутовской поклон, — благодарю тебя, Сакура. Если бы ты не была так безрассудно предана ему, все мои старания пошли бы прахом. Поразительно, даже потеряв память, ты все равно готова рискнуть всем ради него. Ты воистину реинкарнация моей матери.       Сакура болезненно закусила губу, до хруста сжимая зубы, и подняла глаза на Саске. В её взгляде смешались отчаяние, мольба и та самая непоколебимая вера, которая спасала их обоих не раз. — Саске, ты слышишь меня? — её голос дрожал, но в нем звучала сталь. — Борись с этим! Ты же сильнее любого контроля! Ты сильнее его! Все, что он внушил тебе — ложь, и ты это знаешь! Ты должен помнить!       Она пыталась дотянуться до него не словами, а самой своей сутью, надеясь, что хоть искра истины прорвется сквозь тьму, окутавшую его разум. — Не утруждай себя, — голос Томоэ сочился насмешкой. — Его воля подавлена. Полностью. И едва ли твоими жалкими попытками ты чего-то добьешься.       Он сделал шаг вперед, разглядывая Сакуру с холодным любопытством ученого, наблюдающего за агонией подопытного. — Сейчас для него ты — словно красная тряпка для разъяренного быка. Чем больше ты дергаешься, чем громче кричишь, тем сильнее в нем разгорается жажда... уничтожить источник раздражения.       Сакура стиснула кулаки так, что ногти вонзились в ладони, но боль лишь помогла ей взять себя в руки. Она перевела взгляд на Томоэ, стараясь говорить спокойно, выигрывая время. — Я не понимаю, зачем тебе это... — начала она медленно, обдумывая каждое слово. — Я знаю, ты хочешь выбраться из этого мира. Но зачем было притаскивать нас сюда? Зачем подчинять волю Саске?       Томоэ вскинул бровь, и на его лице появилось подобие удивления. — О? Так значит, ты уже в курсе моей истории? — он задумчиво коснулся подбородка. — Кто бы мог подумать, что чакра моей матери, заключенная в этом кулоне, все еще способна помогать тебе... Она всегда была слишком сентиментальной.       Его голос стал холоднее, а взгляд — жестче. — Все просто, Сакура. Мои глаза создали этот мир. Вместе с техникой запечатывания Суйрен это стало идеальной тюрьмой. Но у любой печати есть механизм... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Если смерть Суйрен стала триггером для ее создания, то и в обратную сторону механизм работает точно так же. Понимаешь, к чему я веду?       Сакура замерла. Мысль, подобно молнии, пронзила сознание, и она почувствовала, как кровь отливает от лица. Глаза расширились в немом ужасе, когда осознание обрушилось на нее. — Ты думаешь... — прошептала она, и голос ее сорвался. — Что моя смерть... Снимет печать?       Томоэ улыбнулся. — О, я не просто думаю, Сакура. Я знаю. — он развел руками, словно приглашая ее разделить его триумф. — Твоя смерть станет ключом. Но не простая, нет. Смерть от руки того, кого ты любишь больше всего. Идеальная симметрия, не находишь? Такой финал... достоин стать легендой. — Финал? Ты говоришь так, словно мы актеры на сцене... — Сакура смотрела на его безумные глаза, казалось он получал какое-то свое извращенное удовольствие от происходящего. — Ты ведь мог спокойно убить меня сам, как только принес сюда? Для чего было столько усилий?       По лицу Томоэ пробежала тень. На одно краткое, едва уловимое мгновение безумный блеск в его глазах погас, словно кто-то задул свечу изнутри. Зрачки стали пустыми, стеклянными — и в этой пустоте Сакура вдруг увидела не чудовище, а нечто совсем иное. Там, глубоко-глубоко, за слоями ненависти и боли, все еще теплилось то, что он так отчаянно пытался похоронить. Она зацепилась за это видение.       Неужели даже сейчас, спустя столько лет, он не способен поднять руку на ту, чье лицо до боли напоминало лицо его матери? Даже если это всего лишь реинкарнация. Где-то в самой глубине его существа еще жил тот мальчик, который когда-то любил, боялся, надеялся... — Хватит! — голос Томоэ прозвучал как удар хлыста, резко обрывая тишину. Он словно очнулся от наваждения, и маска безумия снова скользнула на лицо, но теперь Сакура видела — это всего лишь маска. — Я и так уже слишком долго болтал с тобой!       Он сделал шаг вперед, словно пытаясь задавить ее своей волей. — Ты должна умереть именно от руки Саске. Ровно как и моя мать когда-то пала от руки Индры. История циклична! Все должно повториться!       В его голосе звенел металл, но Сакура слышала иное. Он убеждал не ее. Он убеждал самого себя. Каждое слово было кирпичиком в стене, которую он возводил вокруг своей уязвимости. Он верил, что иного исхода быть не может, потому что однажды — в тот день, который сломал его навсегда — он увидел непомерную жестокость, смерть матери от руки отца. И теперь он хотел доказать самому себе, что другого конца не существует. Хотел увидеть это своими глазами, чтобы наконец убедиться в правдивости своих убеждений. Чтобы оправдать ту боль, что носил в себе столько лет. — Томоэ! Это неправда! — голос Сакуры сорвался на крик, но в нем не было страха. Только отчаянная надежда. — Индра не убивал Суйрен... Суйрен все сделала ради тебя! Ради вашего будущего! Она любила тебя больше жизни! — ЗАТКНИСЬ!       Крик Томоэ разорвал воздух, заставив содрогнуться даже Саске. Но в этом крике Сакура услышала не гнев. Она услышала боль. — Моей матери было плевать! — его голос дрогнул, и в этой дрожи мелькнуло что-то почти человеческое. Почти. — Она оставила меня! Она погибла из-за своей слепой, глупой любви к отцу! А я остался... один...       Он замолчал на секунду, сглатывая ком, которого, казалось бы, не должно быть у бессердечного чудовища. — И ты точно такая же! — выплюнул он, и ненависть в его глазах полыхнула с новой силой, прикрывая прорывающуюся слабость. — Ты заслуживаешь умереть! Индру нельзя было любить! И Саске такой же! Все они такие! И я... я докажу тебе это!       Его рука взметнулась в жесте и Мангеке Шаринган закрутился, и где-то за спиной Сакура услышала, как Саске сделал первый тяжелый шаг вперед — послушный, механический, неумолимый. Сакура инстиктивно отпрянула назад: — Томоэ, я знаю, как несправедливо обошлась с тобой жизнь, — голос Сакуры дрожал, но в нем звучала искренность. — Ты не заслуживал такой участи... И твои родители, Суйрен... Она тоже совершила ошибки. Много ошибок. Но я и Саске... Мы не твои родители. Мы другие.       Она сделала шаг назад, инстинктивно пятясь от Саске, который неумолимо надвигался на нее. Каждый его шаг был тяжелым, механическим, но в глазах — за пеленой чужой воли — что-то металось, словно зверь в клетке. — Саске не такой, как Индра, — прошептала она, но в этом шепоте слышалась сталь.       Томоэ издал горький, надтреснутый смешок. — О нет, вы точно такие же, — отрезал он, и его голос сочился ядом. — И твоя слепая, глупая преданность ему — лучшее доказательство. Даже лишившись памяти, даже не помня его имени, ты все равно полюбила его заново. Судьба, Сакура. Нельзя сбежать от того, что предопределено.       Он сделал паузу, и его глаза вспыхнули безумным торжеством. — Ну что, готова сразиться со своим возлюбленным? Или так и будешь пятиться, пока он не прижмет тебя к стене?       Сакура замерла. Мгновение. Только одно мгновение длилась ее слабость. А затем она медленно выпрямилась, расправив плечи. Ее глаза, только что полные страха, вспыхнули яростной решимостью. Она резко встала прямо, опустив руки вдоль туловища. Ни печати. Ни боевой стойки. Никакой защиты. — Нет, — сказала она твердо. — Мы не они. И я докажу тебе это.       Саске приближался. Но Сакура не двигалась с места. Она смотрела только на него, сквозь пелену чужой воли, сквозь чужой шаринган, сквозь тьму, что окутала его разум. — Саске не убьет меня, — продолжила она, и ее голос набирал силу с каждым словом. — Не сможет. Потому что он сильнее, чем ты думаешь. Он сильнее, чем любой контроль, который ты способен на него наложить.       Она перевела взгляд на Томоэ, и в этом взгляде не было ненависти. Только спокойная, несгибаемая уверенность. — Я не буду сражаться с ним. Потому что верю в него. Он ни за что в жизни не станет чужой марионеткой. Никогда.       Ее губы дрогнули в подобии улыбки — печальной, но светлой. — И я... я не Суйрен. Она совершила ошибку. Она отступила, когда должна была стоять до конца. Она позволила любви убить себя, вместо того чтобы спасать. Но я не совершу ее ошибку.       Сакура распахнула руки — не в приглашении к атаке, а в жесте абсолютного доверия. Она смотрела прямо в глаза Саске, в эти чужеродные вращающиеся колеса мангекё, и говорила так, будто он слышал ее сквозь любую тьму: — Я поверю в Саске. Потому что он не Индра. Он другой. Он — тот, кто смог из самой густой тьмы выбраться к свету, и он сделает это снова.       В ее голосе не было сомнений. Только вера. Чистая, непоколебимая, способная пробить любую тьму.       Саске замер в шаге от нее. На одно бесконечное мгновение мир затих. Воздух сгустился до состояния хрусталя, и казалось, сама вселенная затаила дыхание в ожидании.       Саске рванулся вперед с такой скоростью, что Сакура не успела даже моргнуть. Его пальцы стальной хваткой сомкнулись вокруг ее горла, и ее тело с глухим ударом впечаталось в холодную каменную стену. Ноги оторвались от земли, дыхание перехватило мгновенно — словно весь мир сжался до одной точки, до невыносимой боли в шее, до темноты, наступающей на краях сознания. Но она не закрыла глаза. Она смотрела на него. Сквозь удушье, сквозь боль, сквозь пелену чернеющего взгляда. В глазах Саске плескалась жгучая, первобытная ненависть — но где-то там, глубоко, за вращающимися лезвиями мангекё, она видела его. Настоящего. Того, кто метался в клетке чужой воли, раздирая себя изнутри. — Борись, — вырвалось из перехваченного горла сдавленным, почти неслышным хрипом. — Прошу... борись...       Саске дернулся. На одно короткое, едва уловимое мгновение хватка ослабла — словно внутри него что-то щелкнуло, словно его собственная рука восстала против приказа. А затем он резко отшвырнул ее от себя, словно она была тряпичной куклой.       Тело Сакуры с глухим, тошнотворным стуком рухнуло на каменный пол. Из легких вышибло весь воздух, перед глазами вспыхнули белые круги, а спину пронзила острая боль. Но она не позволила себе остаться лежать. Медленно, пошатываясь, опираясь дрожащими руками о холодные камни, Сакура поднялась. Колени дрожали, дыхание сбивалось, но она снова стояла. И снова смотрела на него. — Ты предала меня... — голос Саске звучал чужим, искаженным, сквозь него прорывалось рычание раненого зверя. — Ты — слабость, Сакура. А слабость нужно искоренять.       Он снова метнулся к ней. Удар пришелся в плечо, разворачивая ее тело, и она отлетела в сторону, больно ударившись спиной о каменный выступ. Во рту появился привкус металла. Сакура снова поднялась.       Кашляя, пошатываясь, вытирая тыльной стороной ладони струйку крови, что тянулась из уголка губ. Но она упрямо продолжала смотреть на него. Сквозь него. В него. — Нет, Саске, — выдохнула она, и голос ее, несмотря на сдавленное горло, звучал твердо. — Это неправда. И ты это знаешь. Не верь образам, что тебе навязали. В них нет правды. Ни одной.       Она сделала шаг вперед. Саске дернулся, готовый к новой атаке, но она не подняла руки для защиты. Она просто стояла.       Томоэ смотрел на нее с выражением, которое сложно было назвать иначе, чем благоговейный ужас. Его лицо вытянулось, глаза расширились, а на лбу проступила испарина. — Ты... — начал он и запнулся. — Ты поистине безумна!       Он сделал шаг вперед, вглядываясь в нее так, будто видел впервые. — Защищайся, черт возьми! — в его голосе прорвалось что-то похожее на истерику. — Или тебе так не терпится поскорее умереть?! Почему ты даже не пытаешься отбиться?!       Он не понимал. Не мог понять. Потому что в его мире любовь всегда была слабостью, а доверие — глупостью. Потому что его мать не защищалась, когда умирала, и он так и не простил ей этого. И сейчас, глядя на Сакуру, он видел ту же самую бездну отчаяния, ту же самую, бессмысленную жертвенность.       Но Сакура даже не посмотрела в его сторону. Все ее внимание, вся ее воля, вся ее душа были сосредоточены на одном человеке. На том, кто стоял перед ней с чужими глазами, но кому принадлежало ее сердце. — Я не буду с тобой сражаться, Саске, — сказала она тихо, но так, что каждое слово звенело в тишине, как удар колокола. — Потому что я не твой враг. И никогда им не была. Убей меня, если не сможешь вернуться. Но я не подниму на тебя руку.       Саске рычаще снова кинулся на нее. Казалось его злила ее безоговорочная капитуляция перед ним, он не понимал, почему она не сражается, не защищается. От этого в его голове возникала каша, и разум терзался. Он снова сбил Сакуру с ног. И она снова шатаясь вставала. Снова и снова.       Саске с рычанием сорвался с места. Его кулак врезался в плечо Сакуры, разворачивая ее тело, и она рухнула на камни с глухим, тошнотворным стуком. Но еще до того, как боль успела достичь сознания, она уже поднималась. Медленно. Шатаясь. Не отводя от него взгляда. Он снова бросился на нее. Удар в корпус — и она отлетает к стене, оставляя на шершавом камне алую полосу. Она встает. Спотыкаясь. Стирая кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Еще удар. Еще падение. Еще подъем.       С каждым разом движения Саске становились все яростнее, все хаотичнее. В них не было прежней холодной расчетливости — лишь животная, не находящая выхода злоба. Он бил так, словно пытался раздавить не ее тело, а то непонятное, что заставляло ее снова и снова подниматься.       А Сакура вставала.       С каждым разом медленнее. С каждым разом тяжелее. Камни под ногами скользили от крови, дыхание превратилось в рваные, болезненные всхлипы, а мир сузился до одной точки — до него. Она смотрела на Саске сквозь пелену боли, сквозь наливающуюся синеву под глазами, сквозь соленый вкус слез и крови, смешавшихся на губах. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни страха, ни жалости к себе. Только вера. — Почему ты... — голос Саске сорвался на хрип, в нем смешались ярость и нечто такое, чему он не мог найти названия. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на нее — окровавленную, шатающуюся, но все еще стоящую — и в его глазах, за слоем чужой воли, металось что-то живое. Что-то, что пыталось вырваться наружу. — Не защищаешься! — выплюнул он, и в этом крике было уже не торжество марионетки, а отчаяние. — Думаешь, меня проведет твоя покорность?!       Он рванул к ней, намереваясь снова сбить с ног, сломать, заставить сдаться — но она даже не пошатнулась. Она стояла. Смотрела. Ждала.       Саске замер в шаге от нее. Его дыхание было рваным, пальцы дрожали от напряжения, а внутри черепа, казалось, схлестнулись две армии. Чужая воля толкала вперед, приказывала уничтожить, стереть в пыль эту насмешку над реальностью. Но что-то другое, древнее и могучее, чем любое гендзюцу, кричало: нет. — Моя рука не дрогнет, поверь, — прорычал он, но в его голосе теперь звучало не предупреждение, а мольба. Мольба о том, чтобы она перестала. Чтобы защитилась. Чтобы дала ему повод ненавидеть ее, чтобы оправдала ту тьму, что ему навязали.       Сакура медленно выпрямилась. Каждый сантиметр ее тела кричал от боли, но она нашла в себе силы сделать маленький шаг вперед. Навстречу ему. — Я знаю, — прошептала она. Губы ее дрожали, голос был едва слышен. — Твоя рука не дрогнет. Я знаю.       Она посмотрела прямо в его глаза — туда, где за вращающимися лезвиями мангекё билось в агонии что-то живое и настоящее. — Но она ударит не меня, Саске. Она ударит того, кто держит тебя в клетке.       Саске снова рванулся вперед, и в этом движении не было ничего человеческого — лишь слепая, неудержимая сила, в которой он сам был и орудием, и жертвой. На этот раз она не поднялась. Ее тело, избитое, обессиленное, отказывалось повиноваться. Каждая попытка встать оборачивалась новой волной боли, и лишь нечеловеческим усилием воли ей удалось перевернуться и встать на колени. Руки дрожали, подгибаясь под тяжестью собственного тела, дыхание превратилось в рваные, болезненные всхлипы, а лицо заливали кровь и пот. Но Сакура смотрела вперед. Только вперед.       Саске медленно приближался. Его шаги звучали набатом в тишине — тяжелые, неумолимые. Рука скользнула за спину, и в свете тусклого сумрака блеснула сталь. Катана выскользнула из ножен с тихим, зловещим шелестом. — Так умри же...       Он застыл над ней, возвышаясь, как неумолимый приговор. Холод в его глазах был таким глубоким, что, казалось, мог заморозить саму душу. Он смотрел на нее — стоящую на коленях, окровавленную, с разбитым лицом, с дрожью, но не от страха. Она дрожала. Но не отступала. И в ее глазах, подбитых, полных слез и крови, горело что-то, что никакая тьма не могла погасить. Решимость.       Катана взметнулась вверх, сверкнув лезвием в полумраке. Удар должен был стать последним, но клинок замер в воздухе. Рука Саске дрогнула.       Лезвие затряслось мелкой, нервной дрожью. Лицо Саске исказилось — в нем смешались ярость и боль... — Сакура... — голос его сорвался, превратившись в хрип. — Беги... Уходи...       Он зажмурился, и когда снова открыл глаза, за вращающимися лезвиями мангекё на мгновение мелькнуло нечто живое. — Я не могу... себя контролировать...       Катана в его руке ходила ходуном, словно между его волей и чужой разгорелась последняя, отчаянная битва. Мышцы на руке вздулись от напряжения, пальцы то сжимали рукоять мертвой хваткой, то начинали разжиматься, будто тело восставало против собственного приказа. Но Сакура не сдвинулась с места.       Она стояла на коленях, глядя на него снизу вверх, и в ее взгляде не было ни тени сомнения. Даже с занесенным над головой клинком. — Сакура, не глупи! — голос Саске сорвался на крик, в котором смешались отчаяние и мольба. — Уходи! Я не знаю, сколько еще смогу держать себя!       Он сжал рукоять так, что костяшки побелели, и на секунду показалось, что тьма внутри него снова берет верх — лезвие качнулось вниз, на волосок от ее шеи. Но рука снова замерла. Саске дрожал всем телом, по лицу его струился пот, а в глазах метались два мира — тот, что ему навязали, и тот, который он отказывался забыть. — Нет, — выдохнула Сакура.       Ее голос был тихим, срывающимся. — Я не уйду.       Она медленно, с невероятным трудом выпрямилась на коленях, расправляя плечи, хотя каждое движение отдавалось в ней острой болью. Ее глаза, полные слез и крови, встретились с его глазами — сквозь пелену чужого шарингана, сквозь тьму, сквозь безумие. — Я верю в тебя, Саске.       Эти слова упали в тишину. В них не было расчета, не было надежды на чудо, в них была только она — вся, без остатка.       Саске замер. Катана в его руке все еще дрожала, но теперь в этой дрожи было нечто иное. Не агония чужого контроля. А что-то гораздо более древнее и могучее, чем любое гендзюцу. Слеза скатилась по его щеке. Он не заметил ее. Или не хотел замечать. Но она была — горячая, живая. Катана со звонким стуком упала на пол. Саске подхватил Сакуру, помогая ей опереться и устоять на ногах. — Спасибо, Сакура... — прошептал Саске.       Голос его был тихим, срывающимся. Он опустил катану, и лезвие со звоном ударилось о каменный пол, высекая сноп искр. Ослабшее тело Сакуры он прижал к себе — бережно. Ее дыхание было прерывистым, лицо — бледным, но она улыбалась. — НЕТ!       Крик Томоэ разорвал тишину. — Все должно было закончиться не так! — его голос сорвался, глаза расширились до предела, в них плясало безумие. — Ты не мог! Не мог! Ты должен был убить ее!       Он отшатнулся, и вцепился дрожащими пальцами в собственные волосы, будто пытаясь удержать рассыпающуюся реальность. — Должен был! Ты слышишь?! Должен!       Саске медленно поднял голову. Его глаза встретились с безумным взглядом Томоэ. Но в этом взгляде не было ненависти. Только невыносимое понимание. — Ты ошибся, — произнес Саске ровно, но в его голосе не было торжества победителя. — Сакура была права. Она — не Суйрен. Даже потеряв память, даже не помня моего имени, она все равно выбрала меня. И ее вера... — он посмотрел на Сакуру, и в его взгляде на мгновение мелькнуло нечто, что он редко позволял себе показывать, — ее вера помогла мне. Он замолчал, давая словам осесть в тишине. — А я не Индра. Я давно смог справиться со своей ненавистью. Когда-то Сакура и один мой старый друг уже помогли мне вернуться к свету. И сегодня... — его голос дрогнул, но он продолжил, — сегодня Сакура сделала это снова. — Это ложь! — Томоэ выплюнул слова, как яд. Его лицо исказилось гримасой, в которой смешались гнев и отчаяние. — В тебе течет чакра моего отца! Носители этих проклятых глаз просто не могут выбраться из тьмы! Никогда! Никогда не смогут!       Он говорил так, словно пытался убедить в этом самого себя. Словно признать обратное означало признать, что все его существование, вся боль, вся ненависть, которой он жил годами, были бессмысленны. Что его мать умерла зря. Что он сам разрушил себя зря. Саске продолжал смотреть на него. В его глазах плескалось все то же спокойное, почти печальное понимание. — Я был таким же, как ты, — сказал он тихо. — Когда-то. Я был ослеплен своей ненавистью. Думал лишь о том, как несправедливо обошлась со мной жизнь. Я разрушал себя... и всех вокруг себя.       Он говорил без пафоса, без назидания. Просто констатировал факт. — Ты прав. Я действительно достойная реинкарнация Индры. Но история не циклична. И поколения не должны повторять ошибки своих предков. — Ты так ненавидишь своего отца, — продолжил Саске, и в его голосе вдруг проступило что-то, чего Томоэ никак не ожидал. Не жалость, скорее — горечь узнавания. — Но ты превратился в его копию. Такую же слепую в своей ненависти. Такую же одинокую.       Он помолчал, давая этим словам достичь цели. — И, к сожалению, рядом с тобой не было таких друзей, которые были у меня. Тех, кто вытащил бы тебя из тьмы, пока не стало слишком поздно.       Саске сделал шаг вперед. — Но все еще можно исправить. Откажись от своего пути. Пока не стало слишком поздно. Или тебя ждет лишь сплошной мрак. И ты будешь в нем один.       Он остановился, давая Томоэ выбор.       Сакура, все еще поддерживаемая рукой Саске, подняла залитое кровью лицо и посмотрела на Томоэ. В ее глазах, несмотря на боль, не было ни торжества, ни осуждения, только печаль. — Томоэ... — едва слышно прошептала Сакура.       Голос ее был тихим, но в этом шепоте звучало столько боли и сострадания. Она смотрела на него — на человека, который только что пытался ее убить, который хотел превратить ее в кровавую жертву своей идеи, — и в ее глазах не было гнева, только бездонная, всепоглощающая печаль. — Я не представляю ту боль, которую тебе пришлось пережить, — продолжила она, и каждое слово давалось ей с трудом. Разбитые губы дрожали, но голос не срывался. — Ты был ребенком. Ты был ни в чем не виноват. И мне искренне жаль... что с тобой все это случилось.       Она замолчала, собираясь с силами. — Но позволь мне показать тебе, — прошептала Сакура, и в ее глазах вспыхнул огонь. — Показать тебе то, в чем ты так нуждаешься.       Томоэ отшатнулся. Этот шаг был резким, почти животным — словно он раненый зверь, загнанный в угол, который уже не верит никому. Его глаза заметались между Сакурой и Саске, зрачки расширились, дыхание стало прерывистым. — Что ты хочешь сделать? — голос его сорвался на хрип, в нем смешались недоверие и страх. — Не смей! Я не верю ни единому вашему слову!       Он сжал кулаки, пытаясь вернуть контроль над собой, но пальцы дрожали, а в груди разгоралось что-то, чему он не мог найти названия.       Сакура медленно, очень медленно выдохнула. Она смотрела на Томоэ и видела не безумного злодея, не безжалостного манипулятора. Она видела другое. За слоями ненависти, за броней, которую он выковал из своей боли, за холодным безумием в глазах — она видела его.       Маленького мальчика, который в один день потерял все. Мальчика, который смотрел, как мать падает от руки отца, и не мог ничего изменить. Мальчика, которого собственная сила превратила в своего же тюремщика. Мальчика, который столетиями оставался молчаливым наблюдателем за жизнью других, запертый в клетке времени, где боль не утихала, а ненависть была единственным, что согревало.       Сакура опустила взгляд на кулон, что висел у нее на шее. Хранящий в себе чакру Суйрен. Ее пальцы сжали его. — Я покажу тебе правду, — прошептала она. — Ту, которую ты так долго не хотел видеть.       Чакра потекла по ее руке, вливаясь в кулон, и камень отозвался — сначала слабым мерцанием, а потом ярким, теплым светом.       Сакура закрыла глаза, сосредоточившись. Она отчаянно, не жалея последних сил, напитывала кулон своей чакрой, и где-то глубоко в этом сиянии, за гранью видимого мира, начала пробуждаться другая чакра. Чакра Суйрен.       Свет становился ярче, теплее, и в нем проступали очертания — неясные, зыбкие, но все более отчетливые. Образ женщины с мягкой улыбкой. Женщины, которая ждала этого мгновения столетиями, чтобы наконец поговорить со своим сыном: — Томоэ... — прошептала Суйрен.       Томоэ смотрел на разгорающийся свет, и в его глазах, впервые за долгие годы, не было безумия. Только ужас. Только тоска, такая огромная, что, казалось, она могла поглотить весь мир.       Его губы дрогнули, и из горла вырвался звук — не крик, не стон, а нечто среднее между ними. — Мама... — выдохнул он, и в этом одном слове уместилось все: боль, одиночество.       Призрачная фигура Суйрен шагнула вперед. Ее очертания были зыбкими, сотканными из света и тепла. Она подошла к Томоэ — медленно, словно боясь спугнуть момент, который ждала столетиями и по ее щеке скатилась слеза. — Прости меня, мой мальчик, — прошептала она, голос ее дрожал, но не слабел. — Прости... Я оставила тебя. Я совершила ошибку. Самую большую ошибку в своей жизни.       Она протянула руку, но не посмела коснуться — лишь замерла в сантиметре от его щеки. — Это моя вина, что тебе пришлось вынести все это. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Самое драгоценное, самое любимое. И я никогда, слышишь, никогда не хотела оставлять тебя. — Ее голос сорвался, но она продолжила, потому что должна была сказать. Должна была, наконец сказать, чтобы он услышал. — Я хотела подарить тебе светлое будущее. Мечтала, что ты будешь смеяться, расти, найдешь свой путь... Но в итоге я лишила тебя всего. Всего, Томоэ. — Слезы текли по ее лицу, не переставая. — Прости свою глупую мать... Прости.       Томоэ смотрел на нее. Его губы дрожали, дыхание перехватило, а в глазах — впервые за бесконечные годы — не было ни безумия, ни ненависти. Только неверие. Только страх, что сейчас она исчезнет, и он снова останется один в своей пустоте. — Мама... — выдохнул он, и это слово было таким тихим, таким хрупким, что, казалось, любое дуновение могло разбить его. — Мама...       Саске молчал. Он все еще поддерживал ослабевшую Сакуру, но его взгляд был прикован к происходящему. В его глазах, только что полных боли и напряжения, теперь плескалось нечто иное — понимание. И может быть, отголосок того, что он сам когда-то пережил, возвращаясь из тьмы. Он не вмешивался. Это был не его момент.       Рука Сакуры легонько сжала его запястье — тихая, молчаливая поддержка. Она тоже смотрела, и слезы текли по ее разбитому лицу, смешиваясь с кровью, но она не вытирала их. — Скажи, почему? — голос Томоэ вдруг сорвался, в нем прорвалось все, что он копил столетиями. — Почему ты не защищалась? Почему позволила отцу убить тебя? Он шагнул к ней. — Ты ведь обещала! Ты обещала, что никогда не оставишь меня! Никогда!       Суйрен покачала головой, и в ее глазах, сквозь слезы, зажглась тихая, печальная улыбка. — Потому что твой отец не убивал меня, — сказала она мягко, но твердо. — Его рука дрогнула, Томоэ. Точно так же, как дрогнула рука Саске.       Она бросила взгляд на Саске, который стоял в стороне, и в этом взгляде было столько благодарности, сколько могут вместить лишь материнские сердца. — Он не смог. Его любовь ко мне оказалась сильнее ненависти. — Но как... — Томоэ зажмурился, и слезы хлынули по его щекам. — Как это возможно? Я видел! Я видел, как клинок вошел... Я видел твою кровь! Почему?! — Потому что я сама завершила технику печати, — прошептала Суйрен, и в ее голосе зазвучала горечь. — Я запечатала свою чакру в этот кулон, Томоэ. Чтобы всегда быть рядом с тобой. Чтобы никогда, слышишь, никогда тебя не оставлять.       Она коснулась пальцами своего сердца, там, где когда-то был кулон. — И все это время — каждый день, каждую ночь, каждое мгновение твоей боли — я была рядом. Я видела тебя. Я чувствовала каждую слезу, каждую каплю ненависти, что копилась в твоем сердце. Я разделяла твою боль, потому что это была и моя боль тоже.       Она замолчала, собираясь с силами. — Но это не оправдывает меня. Ничего не оправдывает. Я не смогла поверить в Индру так, как Сакура поверила в Саске. Я оказалась слаба. Я испугалась. И я завершила технику печати, вместо того чтобы бороться до конца.       Суйрен перевела взгляд на Сакуру, и в этом взгляде было столько тепла. — Возможно, исход был бы иным, если бы я поступила иначе...       Она улыбнулась — той улыбкой, которая бывает только у матерей, глядящих на своих детей. — Спасибо тебе, Сакура. Ты сильнее меня. Хоть ты и моя реинкарнация, ты не повторила моей ошибки. Ты смогла переписать судьбу. Изменить ход истории. И я благодарна тебе за это. Ты подарила мне надежду.       Сакура, обессиленная, израненная, нашла в себе силы улыбнуться в ответ. Слезы смешивались с кровью на ее губах, но улыбка была настоящей.       Томоэ стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его тело сотрясала дрожь, а по лицу текли слезы — те, которые он не позволял себе целую вечность. — Ты... ты... — задыхаясь, прошептал он, и голос его ломался, как у ребенка. — Я был один... Совершенно один... Каждый день, каждую ночь... Я винил отца. Винил тебя. За то, что вы так эгоистично... Так жестоко оставили меня...       Суйрен покачала головой, и в ее глазах была такая бездна боли, что, казалось, она могла поглотить все страдания мира. — Прости, — прошептала она. — Мы оказались ужасными родителями, Томоэ. Самыми ужасными. Я никогда себе не прощу... Никогда... Что оставила тебя одного в этом мире.       Она замерла, и слезы катились по ее лицу, падая в пустоту. — Я не имею права просить у тебя прощения. Не имею права даже надеяться, что ты сможешь меня простить. Но Томоэ... — ее голос задрожал. — Я так люблю тебя... Больше жизни. Больше всего на свете. И ничего, ничего в этом мире не было и не будет важнее тебя.       Томоэ рухнул на колени. Его плечи сотрясались от рыданий — тех, которые он сдерживал столетиями, которые копились в его сердце, превращаясь в ненависть, но на самом деле всегда были просто болью потерянного ребенка, который ждал, ждал, ждал... — Мама... — выкрикнул он сквозь слезы, и в этом крике не было безумия. Только тоска. Только надежда. Только маленький мальчик, который наконец нашел дорогу домой.       Суйрен опустилась перед ним на колени. Ее призрачные одежды струились по каменному полу, словно сотканные из лунного света, а в глазах сияло то тепло, которое не способны погасить ни смерть, ни время. — Мальчик мой, — прошептала она. — Ты достаточно настрадался.       Она протянула руку и легонько коснулась его плеча — едва ощутимо. — Тебе пора на покой. Ты пойдешь со мной? Туда, где уже ничто и никогда не сможет нас разлучить.       В ее глазах застыли надежда и любовь. Томоэ медленно поднял на нее глаза. Красные, опухшие от слез, в них больше не было безумия, не было ненависти. Только одно — измученный, потерянный ребенок, который так долго ждал, что уже почти перестал надеяться. — Я... — начал он, и голос его сорвался.       Он не закончил фразу. Не смог. Вместо слов Томоэ бросился вперед, вцепившись в мать с такой силой, словно боялся, что она снова исчезнет, растворится в воздухе, оставив его одного. Его руки обвились вокруг ее шеи, пальцы вцепились в призрачную ткань, а плечи сотрясались от беззвучных рыданий.        — Пойду... — выдохнул он в ее плечо, и голос его дрожал, ломался, срывался на шепот. — Мама... Ты заберешь меня из этого места? Правда заберешь? Не оставишь?       Суйрен обняла его в ответ — крепко, так крепко, как только могла. — Конечно, — прошептала она, и ее голос был тихим, но твердым.. — Я заберу тебя. Я никогда больше тебя не оставлю. И боли больше не будет.       Томоэ всхлипнул, уткнувшись лицом в ее плечо, и в этом звуке не было ничего, кроме облегчения. Столетия одиночества, столетия боли, столетия ненависти — все это таяло в одном объятии.       Они поднялись с колен, не размыкая рук. Суйрен смотрела на него с бесконечной нежностью, а затем медленно обернулась к тем, кто стоял позади.       Саске и Сакура молчали. Они не решались нарушить этот момент. Саске по-прежнему поддерживал Сакуру, чувствуя, как ее дыхание постепенно выравнивается, а сила возвращается в израненное тело. Сакура сжимала его руку, и слезы все еще текли по ее щекам, но теперь это были слезы облегчения.       Суйрен посмотрела на них — и в ее взгляде было столько благодарности. — Спасибо вам, — сказала она тихо. — Спасибо, что помогли мне воссоединиться с сыном. Что избавили его от этой боли. Что подарили нам обоим то, чего мы были лишены так долго.       Она перевела взгляд с Сакуры на Саске, и ее улыбка стала еще теплее. — Все закончилось. Благодаря вам.       Саске и Сакура синхронно кивнули. Им не нужны были слова. В этом кивке было все: принятие, понимание и молчаливое уважение.       На несколько мгновений в этом странном, сотканном из чужой силы мире воцарилась тишина.       Но время не ждало. И Саске, помедлив, все же нарушил молчание. — Но все-таки, как нам выбраться отсюда? — спросил он. — Мы бы хотели вернуться в свой мир.       Суйрен улыбнулась — мягко, чуть печально. — Не переживайте, — ответила она. — Как только Томоэ не станет и растворятся последние остатки моей чакры, этот мир тоже исчезнет.       Она бросила короткий взгляд на сына, который все еще сжимал ее руку. — Ведь он существует только благодаря его силе и моей печати. Так что... — она снова посмотрела на Саске и Сакуру, и в ее глазах засветилась благодарность, — вы вернетесь. Все будет хорошо.       Саске кивнул, чувствуя, как напряжение, которое держало его все это время, наконец начинает отпускать. Сакура, обессиленная, но счастливая, прижалась к нему плечом и прошептала одними губами: — Мы дома... Скоро будем дома.       Суйрен и Томоэ стояли перед ними — мать и сын, держащиеся за руки, наконец-то вместе после стольких лет разлуки.       Томоэ отпустил руку Суйрен и медленно направился к Сакуре. Сакура слегка напряглась, но не отпрянула. Она стояла прямо, глядя на него в упор, и в ее глазах застыл немой вопрос.       Взгляд Томоэ, еще минуту назад полный слез и отчаяния, теперь был спокойным. Умиротворенным. — Я забрал у тебя нечто ценное, — сказал он тихо. — Перед тем как уйти, стоит мне тебе это вернуть.       Он поднял руку и сложил пальцы в печать. На мгновение воздух вокруг него сгустился, наполнившись едва уловимым мерцанием, а затем из его ладони хлынул алый поток — яркий, пульсирующий, живой. Свет устремился вперед, вонзившись в лоб Сакуры тонкой, но ощутимой нитью.Сакура замерла. Ее тело окаменело, дыхание перехватило, а глаза широко распахнулись, когда поток воспоминаний хлынул в ее сознание, заполняя пустоту, которая зияла там все это время. Она вспоминала.       Вот она, еще совсем девочка, украдкой подглядывает за мальчиком с черными волосами в академии. Ее сердце тогда билось так громко, что, казалось, это могли слышать все вокруг. Вот они втроем — она, Саске и Наруто — стоят на мосту, и Какаши-сенсей объявляет их Седьмой командой. Первая миссия. Первая опасность. Первый раз, когда Саске закрыл ее собой. А вот слезы, когда он ушел из деревни. И другие слезы — слезы облегчения, когда годы спустя он вернулся. Каждую встречу. Каждый момент. Каждое украденное мгновение между ними — от первого неловкого взгляда до последнего обещания, которое он дал ей перед тем, как отправиться в свое путешествие искупления. Она вспомнила все.       Глаза Сакуры расширились, и в них отразилось ошеломление. Она перевела взгляд на Саске, и теперь, когда память вернулась, она видела его иначе. Она понимала каждое его действие в этом проклятом месте. Понимала все.       Саске прямо встретил ее взгляд. Не отводя глаз. Не отворачиваясь. В его позе чувствовалось напряжение, но не от того, что он чего-то боялся, а от того, что этот момент значил слишком много. — С-саске-кун... — прошептала Сакура.       Взгляд Саске чуть смягчился. Всего на мгновение, но для Сакуры этого было достаточно. — Да, Сакура, — сказал он негромко. — Это я.       Он не сказал больше ничего. Ему и не нужно было. В этих трех словах было все: признание, обещание и то тихое, невыразимое, что связывало их двоих с тех самых пор, когда они были детьми, сами того не понимая.       Томоэ отступил на шаг, наблюдая за ними. В его взгляде не было прежней горечи. Только усталая, мудрая печаль человека, который наконец понял то, что не мог понять столетиями. — Твой бьякуго тоже скоро восстановится, — проговорил он. — Тебе понадобится немного времени, но все вернется.       Он отошел от них, делая шаг, другой, третий — туда, где его ждала Суйрен. Его рука снова нашла руку матери, вложилась в нее. — Прощайте, — сказал Томоэ, и в этом слове не было больше боли. Только покой. — Прощайте, — прошептала Суйрен, и ее голос был мягким.       Она посмотрела на Саске и Сакуру — на двоих, которые смогли сделать то, что не удалось ей. На двоих, которые переписали судьбу. На двоих, которые нашли друг друга даже тогда, когда все было против них. — И берегите друг друга, — добавила она, и в этих словах звучало не просто пожелание, а благословение.       Свет вокруг Суйрен и Томоэ начал разгораться — мягкий, теплый, золотистый. Их фигуры становились все прозрачнее, растворяясь в этом сиянии, но их руки по-прежнему были сцеплены. Они уходили вместе. Туда, где не было боли, где не было разлук, где время больше не имело власти.       Сакура, все еще стоящая в объятиях Саске, провожала их взглядом. Слезы текли по ее щекам, но на губах застыла улыбка. Усталая, но счастливая. — Они наконец обрели покой, — тихо сказал Саске. — Да, — прошептала Сакура в ответ. — Наконец-то.       Как только фигуры Суйрен и Томоэ полностью растворились в золотистом сиянии, мир вокруг дрогнул.       Это началось не с грохота и не с раскатов грома — сначала просто вибрация, едва уловимая, почти неощутимая. А затем пол под ногами содрогнулся с такой силой, что, казалось, сама реальность дала трещину. Камни заходили ходуном, из стен посыпалась крошка, а где-то в глубине раздался низкий, протяжный гул — словно этот мир, лишившийся своего создателя, начал сворачиваться сам в себя.       Сакура инстинктивно рванулась вперед, пальцы вцепились в руку Саске с такой силой, что костяшки побелели. — Саске-кун! — прокричала она, перекрывая нарастающий гул разрушающегося мира.       Саске не ответил. Он лишь крепче сжал ее руку в ответ. Его взгляд метнулся вверх, туда, где в потолке пещеры зияла широкая трещина, выходящая на ночное небо.       Красная луна, висевшая там все это время — символ этого проклятого мира — начала трескаться. Тонкие линии разбегались по ее поверхности, как паутина, и в каждой трещине вспыхивал ослепительно-белый свет, разрывающий багровую тьму изнутри. Мгновение — и мир вокруг них рухнул в бездну.       Тьма накрыла их с головой. Сакура почувствовала, как земля уходит из-под ног, как тело становится невесомым, как рука Саске — единственная нить, связывающая ее с реальностью, — сжимает ее пальцы все крепче и крепче. А затем была тишина.

***

      Они очнулись на полу. На первый взгляд — та же самая пещера. Те же каменные стены, тот же холодный пол, те же неровные очертания сводов. Но что-то было иначе. Солнце.       В щели потолка, той самой, где еще мгновение назад трескалась багровая луна, теперь струился мягкий дневной свет. Он падал на каменный пол широкими полосами, превращая серость пещеры в нечто почти красивое, почти уютное. Где-то далеко, наверху, пели птицы — обычные, настоящие птицы, которые не знают ни о каких проклятых мирах и чужих печатях. Они вернулись.       Саске медленно открыл глаза. Веки были тяжелыми, тело казалось чужим и непослушным, но сознание возвращалось быстро. Он привел дыхание в порядок, восстанавливая контроль над собой, и только потом осознал, что его рука все еще лежит поверх руки Сакуры. Он не убрал ее.