Глава 11

– Братик! Ты вернулся! – воскликнула Хинами, радостно улыбаясь, когда увидела беловолосого мальчика. – Как это было? Все пошло... хорошо? – спросила она, замолчав в конце, не зная, стоило ли ей что-то говорить. Никто из группы не знал, с кем Канеки пошел встретиться. Он сказал им, что кто-то хотел обменяться с ним информацией. Все они протестовали, когда он отказался сказать, с кем встречается. Цукияма был самым громким, но Канеки остановил его взглядом. – Привет, Хинами. Все прошло хорошо. Гораздо лучше, чем я думал. – сказал он с улыбкой, когда она обняла его. – Где Банджо и остальные? – Банджо наверху изучает свои письма. Джиро и остальные все еще ходят за едой. Я думаю, Цветочный Человек вернулся домой. – сказала Хинами, но ее голос был приглушен рубашкой Канеки. У нее было очень хорошее обоняние, и ей нравилось, как пахнет Канеки. Она не знала, как это объяснить. Она всегда чувствовала разницу между мужчинами и женщинами гулями. У мужчин был крепкий запах. Некоторые пахли лесом, некоторые сырой землей, а третьи дымом. Однако у всех них всегда был оттенок крови в запахе. У женщин был более легкий запах. Не цветочный, но более открытый, ясный. Если мужчины пахли лесом, землей и дымом, то женщины пахли сладкой травой, теплым воздухом и огнем. Как и у мужчин, в их запахе была кровь. Запах Канеки был совершенно другим. Его был женственным. От него пахло зимой. Свежий и холодный, но освежающий. У него не было даже намека на запах крови. Его был сладким и слабым, как цветок, готовый распуститься под снегом. Хинами никогда не говорила ему об этом, но она находила его запах успокаивающим. Она сжала его немного крепче, прежде чем отпустить. – Приятно знать. Я созову встречу сегодня вечером. Есть некоторые вещи, которые мне нужно обсудить с ними. – сказал Канеки, входя в гостиную. – Мне придется сварить много кофе, чтобы успокоить их. – Он пробормотал про себя, но уши Хинами насторожились. – Почему? – спросила она, глядя медовыми глазами на сумку на его запястье. – Что в сумке, Братик? Он напрягся от ее вопроса и посмотрел на нее взглядом, которого она никогда раньше не видела. Он выглядел счастливым, но в то же время встревоженным. – Сумка для тебя. – Правда? Это книги?! – спросила она, не в силах сдержать своего нетерпения. Она была расстроена из-за Канеки, когда он рассказал ей о встрече. Они планировали пойти на эту автограф-сессию. Это было единственное, чего Хинами с нетерпением ждала всю неделю. Это не только вытащило бы ее из дома, но она надеялась, что это поднимет настроение Канеки. Они все беспокоились о нем. Он был так расстроен из-за того, что сделал Банджо (никто не хотел рассказывать ей подробности, но она не была глупой, она поняла, что произошло). Цветочный Человек сказал Канеки что-то, что заставило его двигаться и выйти из своей комнаты, но именно встреча вывела его из депрессии. – Отчасти это так. – сказал Канеки слабым голосом. – Давай пойдем в твою комнату, чтобы посмотреть на все это. – Хорошо? – Хинами не знала, почему это имеет значение, где она открыла подарок, но она последовала за Канеки в ее комнату. Он пропустил ее первой и закрыл за ними дверь. Она сидела на кровати, нервная и любопытная. Почему он вел себя так странно, если это был всего лишь подарок? – Прежде чем я дам вам это, я расскажу вам, с кем я сегодня встречался. – сказал Канеки, подходя к ней и садясь на кровать. – Я пошел навстречу с голубем. Страх поглотил ее любопытство. – Что? –Хинами спросила: – Я не понимаю, Братик. Ты ходил на... – Она замолчала и побледнела от его кивка. Прежде чем она успела опомниться, она уже была на нем, била его и кричала. – Глупый Канеки! – закричала она, и слезы потекли по ее лицу. Голуби. Следователи. Кровь повсюду. На улицах. Под дождем. На платье мамы. Мама на земле. Мама улыбается. Мама… …ушла. – О чем ты думал?! – спросила она, обняв ее в крепких объятиях. – Ты мог... они могли напасть на тебя и увезти! Или убил тебя! Перестань быть таким безрассудным, братик! Ее слезы намочили его рубашку, но он не отпускал ее. Она скучала по тому, каким он был раньше. Она скучала по тихому мальчику, который вошел к ней за едой, тот самый, который пришел в восторг, когда увидел, как она читает «Монохромную радугу». Мальчик, который научил ее кандзи и тому, какими красивыми могут быть слова. Но он уже не тот мальчик. Не полностью, и ей пришлось с этим смириться. Он вышел из этого здания живым, но холодным. Она слышит его по ночам, когда он пытается заснуть, бормочет о многоножках и считает в обратном направлении. Иногда он умоляет, но о чем он умоляет, даже она не может понять. – Извини. – говорит он успокаивающим голосом, проводя рукой по ее волосам. – Вот почему я никому не сказал. Я не хотел, чтобы вы, ребята, следовали за мной. Если бы это была ловушка, я бы сбежал. Это было не так. Я... знаком с человеком, с которым встречался. – Знаком? – спросила она, садясь и вытирая слезы. – Что ты хочешь этим сказать? – Я сражался с ним раньше. Он был тем, кого я сдерживал, когда Тока сражалась с его напарником. – сказал Канеки, и Хинами напряглась от этого откровения. Она помнит хихикающего старика сумасшедшего со странными глазами и впалыми щеками. После того, как он убил ее маму, она проводила ночи во сне, мечтая, что он убьет ее. Она больше не видит снов, но все еще помнит их. Она бежит в темноте, а его смех следует за ней сзади. Он кажется таким далеким, но, когда она спотыкается, он настигает ее за считанные секунды, все еще ухмыляясь, всегда ухмыляясь, держа это ужасное оружие (папу) над головой. – Бедная Фуегучи! – Он воркует, опуская оружие вниз. – Никаких последних слов для тебя. Она всегда просыпалась, задыхаясь после этой части. Она никогда не кричала и была рада этому. Все уже так беспокоились о ней, что она не хотела к этому добавлять еще больше. Она знала, что в Антейку она в безопасности. Другого следователя она плохо помнила. Она сосредоточенно наморщила лоб. Он был высоким, она это помнит. Высокий с темными волосами? Она покачала головой. Это было нехорошо. Она встречалась с ним только один раз, и он не был запоминающимся. – Он понимает. – сказал Канеки. – Он понимает, что не каждый гуль хочет убивать ради забавы. Раньше он в это не верил. Когда мы дрались, он очень злился на гулей. Он спросил меня, как мы можем так спокойно убивать невинных людей, как мы могли оставить детей-сирот без попечения. Хинами вздрогнула от этих слов. Ее отец был тем, кто приносил домой еду. «Помни, Хинами, если тебе нужно убить кого-то, постарайся выбрать бездетного человека. Никто не заслуживает того, чтобы его родителя отняли вот так». Он не раз читал ей нотации, и она всегда торжественно кивала в ответ. По правде говоря, она действительно не понимала, почему он сказал ей это. Охотой занимался он, а не она. Тогда CCG пронюхала об этом и убила его. Она увидела его слова в новом свете и поняла. – Я пытался показать ему, что он ошибается, что не каждый гуль так думает. – сказал Канеки. – Это вроде как сработало. Было еще что-то, что повлияло на его мнение, но эта первая встреча посеяла семя. – Что еще было, Братик? – спросила Хинами и тут же пожалел об этом. От ее вопроса выражение его лица стало пустым, и он схватился за кровать. Он сделал успокаивающий вдох, прежде чем ответить. – Это не то, что я хочу, чтобы вы видели. Это нехорошо. Это только сделает тебя несчастной. – Он сказал ей с легкой улыбкой. Он всегда старается улыбаться ей, даже когда ему грустно. Она бы хотела, чтобы он этого не делал. Она хотела бы иметь смелость сказать: «Все в порядке, Братик. Тебе не нужно улыбаться, если ты не счастлив. Ты можешь плакать, братик. Я никому не скажу. Каким-то образом она знает, что, если бы она попыталась произнести эти слова, он оттолкнул бы ее той же улыбкой и заверением, что с ним все в порядке. – Человек, которого я встретил сегодня, отличался от того, с кем я дрался. – сказал Канеки, кладя сумку ей на колени. – Он хотел, чтобы у тебя было это. Он также хотел, чтобы я передал, как глубоко он сожалеет. Она боится заглядывать в сумку. Часть ее разума кричит: «ЛОВУШКА, ЛОВУШКА, ЭТО ЛОВУШКА!» Что, если это были фотографии ее родителей, превращенных в оружие? Что, если где-то прикреплено устройство слежения, и CCG прямо сейчас уже в пути, чтобы уничтожить их? Нет, она доверяла Канеки. Он никогда бы этого не допустил. Вероятно, он очень тщательно проверил все, что было в сумке, чтобы убедиться в ее подлинности. Ее пальцы дрожали, когда она развязывала узел сумки. Она напугана, так боится того, что голубь захочет ей дать. Это не может быть хорошо. Не может быть. Но Канеки говорит, что это так, и он ее Братик, поэтому она должна верить, что все, что было в этой сумке, хорошее. Узел развязан. Она заглядывает внутрь. Зрение затуманивается, когда она берет в руки две любимые книги. Это были первые рабочие тетради, которые родители купили ей, чтобы она могла научиться читать и писать. Она перелистывает их, оглядываясь на то, каким детским был ее почерк. Но она была горда, когда написала это первое слово и поняла, что оно значит. Она любила каждую минуту, когда эти странные символы обретали значение. Поначалу это был медленный процесс, но мама и папа продолжали подбадривать ее. Теперь Канеки подбадривает ее, когда кандзи не имеет смысла. Она осторожно кладет книги, заглядывает в сумку и берет ожерелье. Серебряная цепочка прохладно прилегает к ее пальцам, когда она держит ее. Подвеска в виде четырехлистного клевера, висящая посередине, блестела на свету. В центре был выгравирован кандзи, означающий удачу. Она не знала этого раньше. Это было одно из любимых ожерелий ее мамы. Папа купил его для нее, когда они начали встречаться. Мама шутила об этом миллион раз. «Он думал, что, если я увижу, как ему повезло, я влюблюсь в него». Она говорила об этом Хинами со смехом, а ее отец отвечал: «Нет, это было сделано для того, чтобы показать твоей матери, как мне повезло, что она дала мне шанс». Цепочка длинная, и она накидывает ее на шею. Клевер покоится на ее сердце. Следующим была ручка. Она была голубой, как океан, и она помнит, как ее отец с размахом подписывал им тысячи писем. Именно ручка зажгла искру. Именно поэтому она хотела научиться писать. Она хотела, чтобы ручка танцевала на бумаге, оставляя за собой гладкий лабиринт чернил. Каждый раз, когда она пыталась, у нее оставались только чернильные кляксы. Ее отец рассмеялся и сказал ей, что это требует практики. Однажды, когда у нее будет более твердая рука, он научит ее. Она кладет ее на свои книги. В сумке осталось две вещи. Они маленькие и тяжелые. Она хватает их, и когда она раскрывает ладонь, слезы льются на нее. Она всегда думала, что обручальное кольцо ее мамы было самым красивым кольцом в мире. Это было блестящее золото, на вершине которого была крошечная жемчужина. Она пыталась носить его и раньше, но он всегда соскальзывал с ее пальцев, а папино тем более. Его кольцо было того же цвета, что и у ее мамы, но оно имело немного более грубую текстуру, из-за чего она терла его большим пальцем. Она никогда не думала, что увидит эти кольца снова. Она сжимает кольца в руке и прижимается к Канеки, плача в том же месте, где она ранее сделала его мокрым. – Спасибо. – икает она. – Спасибо, что вернул их. Я-я забыла, как выглядели кольца. Как я м-могла... забыть? – Она заикается, стыдясь своей плохой памяти. Канеки тихо напевает и ждет, пока она успокоится. – Это нормально, что ты забыла, как они выглядят, это не значит, что ты забывала своих родителей. – Он рассказывает ей, подавляя ее тайный страх. – Ты все еще помнишь своих маму и папу. Ты еще помнишь, как они себя вели, что любили, а что нет, верно? – Она молча кивнула. – Хочешь узнать секрет? – Что? – Я не помню, какими на вкус были гамбургеры моей мамы. Я просто знаю, что это было мое любимое блюдо. Но я до сих пор помню ее. Хинами моргает от признания. Канеки никогда не говорил о своих родителях. Это первый раз, когда он упоминает свою маму, но она и раньше задавалась этим вопросом. Были ли они живы? Мертвы? Знали ли они, что он наполовину гуль и им было все равно? Или он им не сказал? – А какие у тебя родители? – спрашивает она, прежде чем успела остановиться. – Я не помню своего отца. Он умер, когда мне было 4 года. – сказал Канеки через мгновение, и Хинами снова почувствовала, как ее глаза слезятся. По крайней мере, у нее остались хорошие воспоминания об отце. У Канеки так и не было возможности вспомнить своего. – Но он оставил после себя много книг. Он причина, по которой я начал читать. Когда я читал его книги, мне казалось, что я разговариваю с ним. Это заняло некоторое время. То, что он читал, было не для детей. Хинами улыбнулась, представив Канеки маленьким ребенком, пытающимся прочитать кучу книг выше его уровня чтения. – А моя мама, она была трудолюбивой. – сказал он. – Она всегда работала на 2 или 3 разных работах, чтобы мы могли жить хорошо. Потом она садилась со мной и учила меня всем кандзи, которые я не понимал. – Она звучит мило. – сказал Хинами. – Она была. – сказал ей Канеки, и сердце Хинами разрывается из-за него. Она не спросила, как умерла. Они сидят в тишине ее комнаты, и медленно сон опускает ее веки. Через несколько часов она проснулась от звука приглушенных спорящих голосов. Канеки ушел. Он уложил ее спать. Она садится, все еще ошеломленная, прислушиваясь к голосам внизу. –…нельзя доверять... – …от голубя! – Будь благоразумен, Канеки... – Почему твой кофе такой чертовски хороший? Она хихикает над последним утверждением и встает. Прежде чем уйти, она вносит небольшую мелочь в ожерелье своей мамы. Она спускается вниз, готовая защитить своего Братика, два кольца щелкают по счастливому клеверу, который покоится над ее сердцем.