Часть 1

      Лес спал, укутанный серебристой дымкой, словно призрачное покрывало, сотканное из лунного света и осенних снов. Стволы вековых дубов, испещренные морщинами времени, тянулись к небу подобно исполинским свечам, их вершины растворялись в молочной пелене тумана. Ветви клёнов, охваченные багряной лихорадкой, склонялись к земле, цепляя застывший воздух ажурными когтями-листьями. Каждый лист, будто окропленный кровью заката, мерцал инеем, превращаясь в хрустальный амулет. Середина осени раскинула по земле пестрый ковер увядания: пожухлые травы, укрытые ледяным панцирем, хрустели под лапами пробегавших зверей, словно мириады стеклянных бусин рассыпались под ногами невидимого великана. Даже папоротники, обычно горделиво расправляющие свои перья, теперь поникли под тяжестью ледяных кружев — их резные листья, напоминающие застывшие в падении снежинки, звенели при малейшем дуновении, как колокольчики фей.       Где-то в глубине чащи застонал древний стражник леса — вековая сосна, согнувшаяся под грузом лет, жаловалась на холод скрипучим голосом. Ветер, пробираясь сквозь частокол елей, выл протяжно и тоскливо, обвивая стволы ледяными пальцами и срывая с ветвей последние листья-монетки. Воздух звенел от мороза, словно натянутая струна, и каждый выдох живого существа превращался в серебристое облачко, которое танцевало в морозном танце, прежде чем раствориться в серой дымке. Даже время здесь замедлило свой бег, завороженное магией предзимья.       Утро ещё дремало на горизонте, лениво потягиваясь бледно-розовыми полосами зари. Солнце, словно робкий художник, лишь наметило контуры мира размытыми мазками золота. Его лучи, пробиваясь сквозь вуаль тумана, преломлялись в мириадах алмазных искр — это роса, застывшая на паутинах-мандалах, травинках и опавших листьях, играла световыми бликами. Каждый стебелёк был облачён в ледяной панцирь, хрустящий под лапами случайных прохожих как сахарная глазурь. Даже пауки, обычно невидимые хозяева этих мест, теперь сверкали в своих заиндевелых ловушках, словно ювелиры, развесившие бриллиантовые украшения меж ветвей.       Пространство внезапно содрогнулось — не громовым ударом, а едва уловимым треском, похожим на звук лопающейся паутины. В воздухе вспыхнула крошечная капля света, пульсирующая как серебряное сердце. Она росла, обрастая паутиной сияющих нитей, которые сплетались в сложный узор, словно невидимый паук-ткач создавал саван из звёздной пыли и лунного сияния. Мерцающие линии складывались в узоры, светившиеся холодным голубоватым светом, как северное сияние, заключённое в бутылку. Сначала проступили кости — изогнутый позвоночник, напоминающий арфу смерти, рёбра-арки готического собора, таз, похожий на чашу. Они светились призрачным мерцанием, будто светлячки, заточенные в янтарные ловушки. Потом появились мышцы — алые волокна, обвивающие скелет, как корни древнего дерева, впивающиеся в каменистую почву. Кожа, покрывающая их, медленно обрастала белоснежной шерстью — пушистым снежным покровом, который искрился инеем, словно только что выпавший снег под полной луной.       Лис рухнул на землю с глухим стуком, его лапы дёргались в судорожном танге, когти выцарапывали линии на промёрзшей земле. Из горла вырывался хриплый звук, смесь предсмертного хрипа и рычания разъярённого зверя.       — Чёрт… — его голос звучал как скрип ржавых петель, прерываясь кашлем. Он выплюнул клок шерсти, ещё тёплой от энергии магического потока, которая пахла озоном и жжёной шерстью. — Каждый раз как в первый раз… Будто через мясорубку прохожу… Тело дрожало мелкой дрожью, как перегруженный магический артефакт. Формирование «дрона» всегда было мучительным: кости чесались изнутри, будто по ним бегали муравьи из чистой энергии, кожа горела, словно её прошивали раскалёнными иглами. Он встряхнулся, и с его спины посыпались искры — золотистые брызги нестабильной материализации, застывавшие в воздухе как микроскопические метеориты. Чёрные «носочки» на лапах проступили последними, будто невидимый художник обмакивал кисть в чернила ночи и с особым тщанием выводил завершающие штрихи.       — Хоть бы шерсть не слиплась… — проворчал он, вылизывая предплечье языком, напоминающим розовое лезвие. Голос звучал хрипло — гортань всё ещё формировалась. Туман расступился подобно театральному занавесу, открывая вид на долину, раскинувшуюся внизу как лоскутное одеяло из жухлых трав и пожнивных остатков. Вдали, за полем, усеянным серебристой полынью, чьи стебли звенели на ветру словно стеклянные палочки, стоял город. Лис фыркнул, разглядывая его через призму тумана: кривые крыши, покосившиеся как пьяные стражники; частокол из сгнивших брёвен, изъеденных временем и жуками-древоточцами, оставившими узоры сложнее королевских гобеленов; каменные дома побогаче, из труб которых вились дымные змейки, сливающиеся с облаками. Он потянул носом воздух, улавливая целую симфонию запахов: гарь печных труб, кисловатый дух квашеной капусты, сладковатую вонь конского навоза и едва уловимый аромат свежеиспечённого хлеба, заставивший его желудок предательски заурчать.       — Опять дыра… — он облизнул нос, почувствовав привкус сажи и человеческой глупости. — Надеюсь тут хоть баня есть… И шампунь. Обязательно шампунь с розмарином. Или лавандой. А лучше — с маслом апельсина, чтобы запах перебить этого… — он фыркнул в сторону кучи навоза, где копошились жирные мухи с изумрудными брюшками. Его уши, острые как раковины моллюсков, дёрнулись, уловив скрип немасленых колёс. За поворотом дороги показалась телега, запряжённая парой кляч, чья облезлая шерсть напоминала выцветший гобелен. Возница, бородач в тулупе, пропитанном потом и дёгтем, орал на спутника, размахивая кнутом как дирижёрской палочкой:       — Говорю, это ведьма! Она ж мою козу в жабу превратила! Теперь эта тварь в колодце квакает, а молока ни капли!       — Да уродилась твоя коза сама, — хрипел второй, попивая из кувшина жидкость, пахнущую как самогон и глупость. — Ещё в прошлом году она яйца несла! Лис ухмыльнулся, обнажив острые клыки, блеснувшие как кинжалы:       — Идеально. Глупость — лучшая приправа к плану. Прям как в той поговорке про дурака и телегу…       Он повалился на бок, раскинув лапы в неестественной позе, специально подставив на просвет свой роскошный хвост. Ветер трепал его шерсть, забивая колтуны песчинками и сухими листьями, но Лис лишь прикрыл глаза, изображая идеальную мертвость.       — Глянь-ка, Степка! — возница, заметив «павшую» добычу, тыкнул локтем в соседа, едва не опрокинув кувшин. — Мех-то белый! Бабе на воротник сойдёт! Тёща обрадуется — всё на сносях ноет, что шея мёрзнет! Недолго думая, они швырнули «добычу» на мешки с репой, пахнувшие сыростью и землёй. Колтун на спине Лиса зацепился за ржавый гвоздь, и он едва сдержал рычание:       — Жаль тут не рыбка… — прошипел Лис сквозь стиснутые зубы, вспоминая сказку, где его «родственница» обманом и рыбку съела и на волке прокатилась. — Спасибо за идею. Но волков седлать не буду — шерсть линяет…       У городских ворот, покрытых слоем ржавчины и птичьего помёта, дежурил одинокий стражник. Его доспехи, некогда блестящие, теперь напоминали шкуру прокажённого — пятна коррозии сливались в причудливые узоры, словно карта забытых сражений. Копьё, служившее скорее костылём, чем оружием, подрагивало в дрожащих руках. Старик прищурился, разглядывая телегу:       — Стой! — кряхтя, он поднял древко, с которого посыпались щепки. — Что везеё-ёте?..       — Репку да мех! — возница похлопал по «тушке», оставив на белоснежной шерсти грязный отпечаток. — Тёще на воротник!       Стражник приблизился, тыча кривым пальцем в зверя:       — Продаёте? Дочке на пелерину… Жениха ищет — пусть все завидуют!       — Не продается! — «мертвец» внезапно поднял голову, глаза вспыхнули аметистовым огнём. — И советую не трогать — линька у меня… заразная. Стражник ахнул, шарахнувшись назад и крестясь дрожащей рукой. Возницы побледнели, роняя вожжи, от которых тут же начали рвать траву изголодавшиеся клячи. Лис спрыгнул на землю, отряхиваясь с аристократической брезгливостью:       — Неблагодарные вы люди. Подвезли — спасибо не сказали. Где тут таверна, а? Или у вас тут в лесу пьют и друг другу косточки перемывают?       — П.прямо по дороге, после базара, в центре города, г.господин оборотень! — выпалил стражник, прижимаясь спиной к воротам, с которых посыпались крошки известняка.       — Лис, — поправил зверь, проходя мимо и оставляя на земле дымящиеся холодом следы когтей. — Запомните: оборотни воняют псиной. А я… — он обернулся, сверкнув зубами, — пахну лавандой и амбициями, что вам и не снились.

***

      Он шел по узкой улочке, где тени домов сплетались в каменные шахматы. Утренний туман, словно старый актёр, нехотя уступал место солнцу, превращаясь в позолоченные ленты, что обвивали коньки крыш. Лужи у краёв дороги сверкали ледяной коркой, напоминая брошенные зеркала троллей. Белая шерсть Лиса сливалась с дымкой, лишь чёрные лапки и кисточка хвоста, похожая на кисть каллиграфа, выдавали движение среди серых стен.       Город просыпался лениво, как кот после сытного ужина. Торговец рыбой, зевнув во весь свой беззубый рот, вывалил на прилавок серебристую треску, чьи жабры ещё шевелились в последней агонии. Старуха в платке, узоры на котором рассказывали историю ста лет одиночества, вымела сор со ступеней, едва не задев Лиса веником из веток кипариса. Мальчишка-подпасок гнал коз через переулок, шлёпая по грязи в дырявых сапогах, из которых торчала солома вместо стелек. Запахи витали густые и резкие — дым из печных труб, квашеная капуста, конский навоз и где-то вдалеке, словно насмешка, аромат свежеиспечённого хлеба, от которого у Лиса свело желудок спазмом голода.       — Вот идиоты, — проворчал он, перепрыгивая через лужу, где плавало нечто зелёное и пузырящееся. — Могли бы хоть улицы вымостить… Нет, проще в грязи ковыряться, как свиньи…       Его уши дёргались, ловя обрывки разговоров:       — …а у меня курица яйца несёт с двойным желтком! — визжала старуха у колодца, тряся корзиной.       — Ведьмино колдовство, говорю! — отвечал ей мужчина с лицом, напоминающим печёную свёклу. — Надо к церкви сходить, пусть окропят!       — Да брось ты, это ж удача! — третья голова высунулась из окна, брызгая слюной. — Мне два яйца за одно куриное дашь? Лис пробирался меж ног, ловко уворачиваясь от сапог, от которых пахло потом и грибком. Его белая шерсть моментально собрала пятна грязи, превратившись в абстрактную карту городских трущоб.       — Чёртовы варвары, — бурчал он, телекинезом стаскивая с прилавка грушу, покрытую инеем словно сахарной глазурью. — Если не можете вымостить дорогу, могли бы хоть улицы подмести. Старуха-торговка, чьё лицо напоминало сушёное яблоко, заметила парящий фрукт:       — Вор! Колдун! Стража! — её крик разбудил спящего на бочке кота, который с воплем вскочил, опрокинув корзину репы. Лис вздохнул, поднявшись на задние лапы и поправив воображаемый галстук:       — Сударыня, это компенсация за моральный ущерб. Ваша грязь испортила мою шубку, которая дороже всех ваших гнилых овощей. — Он махнул хвостом, и груша превратилась в розу изо льда, упавшую к ногам старухи. — Вот. Считайте это авансом за уборку города. Или носите как брошь — украсит ваш… э-э… уникальный стиль. Рынок замер. Повар с ножом для разделки кур уронил тушку, которая шлёпнулась в лужу, разбрызгивая розоватую воду. Кузнец, чьи мускулы напоминали узлы на дубовом стволе, перекрестился железным молотом. Даже дети, игравшие в кости у водосточной канавы, застыли с открытыми ртами.       — Говорящая крыса… — пробормотал кто-то из толпы.       — Лис, — поправил он, откусывая новую грушу, чей сок стекал по меху, но тут же исчезал под воздействием телекинеза. — И я не ворую. Я… экспроприирую излишки. По политическим мотивам. — Его глаза сузились, сверкнув фиолетовым. — А вы разве не слышали? Новая партия лесных жителей требует компенсаций за загрязнение среды обитания!       Толпа начала сходиться кольцом, но Лис щёлкнул языком — ледяная роза взорвалась миллионом бриллиантовых осколков, заставив людей отпрянуть. Он исчез в переулке, оставив рыночную площадь в оцепенении и начавшийся спор о том, сколько можно выручить за говорящего зверя на королевском рынке.

      Идти долго не пришлось — таверна «Ржавый котёл» оказалась в двух шагах, если считать шагами прыжки через лужи и обход зловонных сточных канав. Вывеска скрипела на ветру, изображая котёл, больше похожий на проржавевший череп. Волна тепла, смешанного с вонью прогорклого пива и подгорелого жира, встретила Лиса как старый враг. Он подобрал хвост, чёрная кисточка дрожала, как маятник в руках сумасшедшего часовщика, и шагнул внутрь, где дым от трубок висел сизым саваном. Хозяин, огромная детина, которому прямая дорога в Колизей, вытирал кружку тряпкой, что сама нуждалась в стирке. Лис телекинезом вытащил монету из кармана спящего кузнеца, чья рука сжимала кувшин с остатками спиртного.       — Мне нужнее, — шепнул он, кладя серебряный на стойку, где пятна чего-то складывались в карту неизвестных земель. — Вина. И чего-нибудь… нежирного. Шерсть белая — пятна заметны. Хотя, — он оглядел закопчённые стены, — судя по интерьеру, ваш шеф-повар считает жир главной добавкой.       — Ты… ты… — хозяин заморгал, будто пытался стряхнуть с ресниц наваждение.       — Я, я, — передразнил Лис, заставляя кубок с вином, обнаруженный за спиной хозяина, поплыть по воздуху к своему носу.       — Ты говорящий?       — Говорящий? Да. Милый? Несомненно. Голодный? Катастрофически. — Он принюхался к напитку, морща нос. — И немного разочарованный. Где аромат тимьяна? Где нотки дубовой бочки? Это же не вино, а уксусная атака на обоняние!       Хозяину таверны понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. «Видимо маг какой-то балуется и обернулся лисом, чтобы народ честной пугать», — подумал он, нервно теребя свой фартук, испачканный пятнами столетия. Это его немного успокоило, ведь маги — хоть и опасные, взбаламошенные, но известные твари, а говорящий лис — тварь новая, непонятная. Но только чуть-чуть. Если маг сожжет эту таверну — ему ничего не будет, ведь все они — знать. А знать, как известно, любит жечь.       — А к черту, отмою шерсть, если испачкаюсь. Не надо нежирного, дай жареной куропатки, — добавил Лис, тыча когтем в меню, нацарапанное мелом на доске, где слова «тушеный ёж» были аккуратно зачёркнуты. — Без подливы. И чтобы крылышки хрустели. И чтобы не пахло сапогом. И… — он прищурился, — чтобы не было волшебных грибов внутри. Последний раз меня так в трипа вогнали…       Бармен медленно моргнул, его пальцы нервно перебирали края засаленного фартука:       — Куропатка… есть. Но зверей у нас не кормят…       Лис положил на стойку ещё одну монету, на этот раз созданную иллюзией — она светилась лунным светом и пахла мятой:       — Думаешь, я погрызу твои тарелки? Приноси скорее, если не хочешь, чтобы твой эль превратился в лягушачью икру. И вина не забудь. Нет, подожди… — он принюхался к бочкам за стойкой, — Давай лучше мёду. Ваше «вино» пахнет как носки тролля. Через десять минут он жевал поджаренное крыло, аккуратно придерживая его лапой, словно аристократ на пикнике. Жир стекал по когтям, но шерсть оставалась безупречно чистой — телекинез работал исправно, отводя каждую каплю в сторону. Со стороны казалось, что еда сама танцует вокруг зверя, разбираясь на молекулы под его взглядом.       — Слушай, хозяин, — Лис облизал когти, делая вид, что не замечает, как бармен пялится на его движущиеся без помощи рук столовые приборы, — здесь поблизости магическую академию не строили? С башенками, студентами в мантиях… библиотеками, где книги кусаются? Ну, знаешь, типичное логово магов. Бармен отпрянул, будто его укусила змея, спрятанная в бочке с солёными огурцами:       — Какая академия?! У нас тут куры нестись перестали — вот и все чудеса! В прошлом месяце колдунью на костре сожгли — так она перед смертью наслала проклятье на птиц! Теперь яйца только из соседней деревни возим! Лис медленно повёл ухом, заставляя серебряную ложку зависнуть в воздухе и начать выписывать вензеля. «Странно. А на базаре кто-то рассказывал про яйца с двойным желтком. Кто-то из них лживый ублюдок» — подумал он, но не стал дальше развивать данную тему.       — Может, подземелья какие? Или старые башни в лесу? Руины с надписями «Смерть любопытным» на дверях?       — Не-не… — бармен заерзал, вытирая пот со лба грязным рукавом. — Это вам в столицу надо. Там у господ всякие… — он махнул рукой, задев паука, плетущего паутину над бочками, — штуки с колдовством. Телеги летающие, зеркала говорящие… Буржуйки, что сами дрова просят!       Нож для мяса вдруг прилип к потолку, сверкая в свете очага, как ритуальный кинжал шамана.       — Столица далеко? — спросил Лис невинным тоном, пока бармен крестился дрожащими пальцами.       — Три дня на телеге… Да вы, господин… э-э… зверь, туда не доберётесь! Там стража — не то, что наша. Даже муха без ярлыка не проскочит! Лис щёлкнул языком — нож упал, воткнувшись в бревно рядом с головой бармена, разрезав пролетавшую муху ровно пополам.       — Жаль. А я надеялся на местные… достопримечательности. — Он спрыгнул со стула, шерсть его блестела, как первый снег на королевской мантии. — Ну что ж, спасибо за гостеприимство. О, и совет — поменяйте вывеску. «Ржавый котёл» звучит как название болезни, а не заведения.       Бармен, прижавшись к бочке с солёной рыбой, с облегчением смотрел, как страшный маг в обличии лиса покидает его харчевню.