НИЖНИЙ НОВГОРОД

НИЖНИЙ НОВГОРОД Дух времени       

Быть заключенным в темнице мгновенья,

Мчаться в потоке струящихся дней.

В прошлом разомкнуты древние звенья,

В будущем смутные лики теней.

Максимилиан Александрович Волошин, 1905

Город становился мокрым: капли еще не падали, но воздух уже натягивался, как перед грозой. Куда подставить тазик? Под себя, над собой, под небо или под новый мир? Жили, как в прошлом веке: щей сварили, икону протерли, ведь Бога боялись – не как грех, а как власть. А вечером читали газету, где было написано, что царя любят, если он далеко и немой. На базаре шли разговоры не про капусту – капусту ели, а говорили про выстрелы. Один шепнул: “В Москве стреляли, прямо в сердце площади”. Другой громко не согласился, мол, стреляли только на Красной, а по переулкам всё, как при батюшке. Был ещё третий, что знал про еврея из Петербурга. Тот, мол, газету свою пишет не по-нашему, чтоб царь, если прочтет, сам не понял, что он уже не царь. На лотке лежали другие газеты: «Русское слово», «Биржевые ведомости», «Искры». На первых страницах – про стрельбу на мосту в Петербурге, про царский манифест, который все обещал, да так и не дошёл. Про железнодорожную стачку. Про машинистов, что ушли в тишину, потому что не было приказа, да и веры не было.       Все ждали чего-то, но не знали чего. И потому ждали всё сразу. По улицам шли рабочие в чужих пальто, рукава подшиты, воротники засалены. Часы на запястьях блестели, но не спешили: их носили не ради времени, а чтоб видно было – человек теперь городской. В лавках продавались вещи, от которых у людей портился воздух: лампы электрические (включались по прихоти, а не по нужде); граммофоны (играли, когда тишина просилась); машинки пишущие (стояли молча, кроме как у секретаря в банке). Говорили, будто у губернатора скоро будет телефон, чтобы слова не доходили ногами. А еще шептались про шар в Москве: летает, держится в небе без поводка. Людям казалось, что это не шар, а воздух стал другим. Не такой, как раньше. Лёгкий, да не тот. И было страшно: как бы самим не надуться от мыслей и не всплыть в неизвестность. В читальнях было тихо. Горького читали серьёзно, Чехова – по диагонали, Андреева – вслух, но шепотом. Говорили мало, смотрели настороженно. Студенты прятали брошюры под шинелями. Один носил Плеханова у сердца, другой – Гершуни. Не ради учёности, а чтобы был ответ, если спросят. Барышни листали «Каренину» в перчатках. Не все читали, иные держали книгу на коленях, как повод, чтобы сидеть подольше. На вокзале пахло углем, мокрой тканью, лошадью. Солдаты стояли у стены, курили молча. Перчатки не снимали, так положено. Люди не говорили прямо. Искали глазами тех, кто знает, что будет дальше. Потом смотрели на руки. Вдруг кто-то уже держал в них что-то важное. Город жил между тем, что уже было, и тем, что еще не началось. Вчера все понимали. Завтра – где-то дальше, может, за вокзалом. А пока – улица, базар, книжная палатка и лампа, что мигает зря. Без права возражения Он пришёл точно ко времени, а писарь всё равно сказал, что рано. Николай молча кивнул, не споря. Достал из внутреннего кармана удостоверение, бумагу, которую нужно было предъявить. Она была мягкой на сгибах, но хранилась строго. Николай проверил её машинально, как проверяют оружие перед парадом. Убедившись, что всё на месте, он аккуратно убрал бумагу обратно, застегнул пуговицу. Снял шинель, сложил её неторопливо, пальцами провёл по сгибу, проверяя ровность. Сел у стены, так, чтобы спина была прямая, и замер. За стеной кто-то хрипло читал вслух. Голос был низкий, неуверенный, как у человека, которого сначала разбудили, а потом велели сдаться. Николай слушал, не вслушиваясь. Он не привык ловить чужое, это не его дело. Он знал: его дело – стоять, даже если все сели. В комнату вошел жандарм. Лицо знакомое – мальцом бегал по плацу, боялся стрелять с плеча. Теперь же толстоват, уверенный, лицо не по-юношески красное. Приказал: «Пройдите». Николай кивнул. У порога он достал удостоверение, подал его, как положено. Один из сидящих взглянул мельком, даже не взяв в руки (чему Николай порадовался), и кивнул в сторону стула. Николай убрал бумагу обратно. Внутри сидели двое. Один будто спал. Второй крутил ручку печатной машинки, но лента была пустая. Дело касалось какого-то матроса. Сказали: бил городового, сопротивлялся, но при этом был пьян – не опасен. Его нужно было подтвердить, как человека. Николай знал его: глупый, но не подлец. Николай попытался сказать, что парень, может, и виноват, но служил честно. Что командир отзывался о нём тепло. Но его не слушали. Один из сидящих записал что-то на листке, другой кивнул:«Пусть посидит до среды. Потом решим». Николай подписал листок. Буквы прямые, без украшений. В конце чернила легли плотнее. На выходе писарь украдкой шепнул, будто бы сам про себя: «Сначала подпишешь, а потом уже неважно, кто прав, кто виноват.» Поднял глаза на Николая, ища одобрения. Николай не взглянул в ответ. Николай знал, зачем он сюда пришел. Всё, как раньше. Но раньше это хоть чему-то служило. Он вышел на улицу. Дождя не было, но земля была мокрой. Внимательно осмотрел ближайшую скамейку и сел, будто случайно. Рядом треснула доска. Он не отреагировал. Прошло, может, пять минут. Мальчишка кинул камень в кошку, кошка отпрыгнула. Николай поднялся, держа шинель в руке, строго, как положено. Он знал: сидеть без дела – значит начать расползаться изнутри. Лучше идти, чем признать, что на минуту позволил себе остановку. Дарья Утро было теплым, сырым. Дарья шла неспешно, шаги тихие, подол не цепляет лужи. Рядом – девочка лет двенадцати, в поношенном фартуке, в платке, сбившемся на затылок. – Доведу, – сказала Дарья женщине у лавки. – Отдам, как обещали. Дом был высокий, с железным козырьком. Звонок не звонил – постучала костяшками. Дверь открыла служанка – молодая, с глазами, как у курицы. Дарья отошла на три шага, когда девочку ввели внутрь. Плечи у ребёнка были тонкие, котячьи. Дверь закрылась без звука. Дарья постояла. Потом повернулась. Переулок был пуст. На левом плече – сумка с хлебом, капустой и кое-какими травами. Где-то вдалеке каркнула ворона. Справа – короткий вскрик. Женский. Звонкий. Дарья замерла на мгновение, развернулась, и деловито зашагала в сторону крика. У стены стояли двое: мужчина в городском пальто, с ремнем, и женщина – та самая, что была у лавки. Он держал её за локоть. Та пыталась вывернуться – не сильно, больше для вида. – Пустишь? – спросила Дарья. – Не твое, – сказал он. – Иди себе, баба. – и сплюнул. Дарья сделала шаг.– Руку. Отпусти. Он повернулся, не отпуская. Что-то сказал и Дарья ударила. Он упал сразу, как-то странно, с перекатом. Женщина вскрикнула – резко, по-настоящему теперь. Потом бросилась – не к нему, а к Дарье. – Ты что творишь, сука! – закричала. – Он мне муж, он кормит, ты чего лезешь! Дарья не двинулась. Женщина ударила её по лицу – не сильно, но с болью. Потом ещё раз – кулаком. – Мразь ты, – прошипела женщина. – Всё мне испортила. Люди начали собираться. Один уже звал жандарма. Дарья повернулась и пошла прочь. Она не бежала, просто шла. Долго. До тех пор, пока ноги не начали дрожать, а сумка не стала тяжелой, как камень. Она села во дворе у кузницы, где не было никого. Села, оперлась лбом о колени. Просто поняла, что ошиблась, и что не всякая боль просит помощи. И еще она поняла: завтра её ноги уже не смогут идти по этим улицам. Монолог Здание театра стояло за решеткой, клёны рядом осыпались прямо на ступени. Афиши сорваны, окно боковой двери забито доской. Но сзади, где грузят реквизит, окно было приоткрыто. Марина пролезла туда, как кошка, привычно, в шелковом, цветном шарфе и модном пальто. Сняла ботинки, чтобы не стучать, и прошла по кулисам. На сцене было темно. Только с улицы падал косой свет. – Господа, – сказала она в полутьму. – Простите за опоздание. Меня задержал бессмысленный разговор о жизни. Она вздохнула. Подошла к краю сцены. Сделала реверанс. – Перед вами – госпожа Савицкая. Лет двадцать, по виду шестнадцать, по сердцу – восемь, если честно. Профессия – актриса. Поклонилась. Высоко, с роскошной осанкой, как в Александринке. В зале никого. – Сегодня я прочту вам монолог, который никто не заказывал. Про любовь, которой не было. Про вино, которое вылили. Про счастье, которое на примерке сидело плохо. Пауза. Она вгляделась в темноту. – Вы не пришли. Почему? Я же вас ждала. Я же вам верила. Потому что это было красиво. Потому что я хотела сказку! Она повернулась боком. Пальцы сжали воображаемый воротник. Голос стал ниже: – Разрешите, мадам, я буду вас провожать. В любую точку вашего... театра.– Он на меня смотрит, правда? Ну конечно, смотрит, у меня же локоны, как у барышень на открытках... Вдруг, резко – поворот корпуса, руки в боки, губы сжаты. Новый голос: – Марина. Ты опять вырядилась, как комедиантка. Кто тебя возьмет с такими глазами? – Мама... – Молчи. Все мужчины одинаковые. Им надо, чтобы молчала и была без характера. А ты... ты – вечно себе на уме. Как сама знаешь кто! Она на секунду замирает. Смотрит в пол. Потом – трогает губы пальцами. Возвращается в центр сцены. – Я – красавица. Но бедная. Я читаю стихи, когда голодна. И когда сыта – читаю! Я – задорный Вальсингам! Я также, между прочим, герой романа. Она хохочет. Смеется легко, как будто кого-то заманивает в сети. Но потом – смеётся тише. Потом – не смеётся вовсе. – Когда вы в последний раз смотрели на меня и думали: "Как же ей должно быть страшно?" Да никогда! Потому что я не даю вам такой роли. У вас – массовка. У меня – свет рампы. Она берёт фантик, кидает его вверх – как бы это был букет. Кланяется. – Спасибо за внимание, мои любимые. Вы были чудесной публикой! Она подошла к пустому стулу у кулисы, села на него боком и закурила. – Ах, ну и ладно. Аплодисменты всё равно всегда слишком тихие. Она замолчала. Подпевала себе что-то под нос – без слов. Потом поднялась, поправила волосы. Подошла к краю сцены. И – поклонилась. Медленно, с грацией. Повернулась, прошла по доскам, как по ковру. Снаружи было уже прохладно. Марина надела пальто, повязала шарф, снова стала как все – и совсем не как все. Шла по улице легко, как будто каталась на коньках по мостовой. Улыбалась каждому, кто встречался. Кто-то отводил глаза. Один мужчина поправил шляпу, но сам не понял зачем. – Здравствуйте, – сказала Марина старухе с кошёлкой.– Доброе утро, – кивнула девушке в очках.– Небо сегодня, правда, как потолок в театре? Никто не знал, кто она, а она шла – как на праздник. Встреча Николай шёл вдоль фасада, в руке – шинель. Карман был легче, чем должен. Он остановился. Проверил пуговицу. Потом – медленно, не сразу – другой карман. Бумаги не было. Он не растерялся, не испугался – просто встал. Как на плацу, только без строя. А в пяти шагах – женщина в пестром шарфе, ярком, как витраж. Она держала бумагу двумя пальцами, будто бы это не документ, а засушенный лист. – Это ваше? – сказала она, – Оно у вас выпало. Или выронили? Она улыбалась. И зубы были не театральные – кривые, темные, как будто кусала сахар впотьмах. Но от улыбки щекотало в животе – не у Николая, у тех, кто проходил мимо. Он подошёл. Молча.– Отдайте. – Конечно, – сказала Марина. И спрятала бумагу за спину.– Только вот скажите: это правда, что с такой бумажкой можно делать, что хочешь? – Это служебный документ. – Ну так и вы служебный? Или только вид у вас такой? – Отдайте. – А если не отдам? – Она наклонилась, глядя снизу вверх. – Вы меня арестуете, капитан? Он не ответил. Марина положила ему руку на плечо. – У вас спина, как у шкафа. Надежного. Только я бы поставила туда цветы. Он аккуратно убрал ее руку с плеча, как будто смахнул надоедливое насекомое. – Вы как будто хотите, чтобы я вас ударил. – Нет, – весело сказала Марина. – Я хочу, чтобы вы меня запомнили! Они пошли рядом. Он – прямой, угловатый. Она – скачущая, едва не наступающая себе на подол. На углу она подпрыгнула, сбила шляпу у мальчишки, извинилась, пожала плечами. Николай промолчал. Но губы дрогнули. Марина это заметила. И это её взбодрило. – Вы давно в городе? – Недолго. – А до этого где были? – На юге. – О, там тепло. Я там однажды почти вышла замуж. Николай не повернул головы. – Почти? – Ну, я – почти невеста. А он – почти сбежал… Пауза. Она хихикнула. – А вы? Были женаты? – Отдай бумагу. Марина замолчала. Потом – понизила голос, как будто репетирует: – Ушёл на войну и не вернулся? Или... вернулся, но уже другой? Он не ответил. Шёл. Ветер шевелил ее шарф, как флаг над проигранной крепостью. – Я вам завидую, – сказала она вдруг. – Чему это? – Бумажке вашей. Она вынула её снова, посмотрела на неё сбоку. – С такой бумажкой можно сказать: "Я есть." Он посмотрел на неё. – У актрисы – плохие зубы. Она остановилась, рассмеялась – весело, по-настоящему. – Ах, капитан. Вы разбили мне сердце и спасли вечер. Два за один. Они вышли на рыночную площадь. Там пахло уксусом и свежим хлебом. Марина оглянулась – и резко схватила Николая за руку. – Идём, идём! Сейчас будет представление. – Какое? – Моё! Марина встала на деревянный ящик, который раньше служил прилавком для моркови. Поставила руки на бока, дернула платок повыше и громко, внятно, по-актерски: – Господа и прочие! Кто хочет узнать будущее – подойдите к моей тени! Повернулась кругом, подбоченилась. – Не к сердцу – оно занято. Не к руке – она устала. А к тени. Тень – она честнее всех. Толпа – сначала гул, потом смешки. Один мальчишка подбежал, стал рядом, как ученик. – А вы кто будете? – спросил. – Ведьма без печи и цыганка без лошади, – ответила Марина. – Но зато у меня есть улыбка и бумажка. Хотите – поменяем? Смех. Николай отошёл чуть в сторону, не отводя взгляда от документа. Кто-то толкнул его плечом – не специально, просто чтобы подойти ближе. – Вот вы, молодой человек в кепке, – ткнула пальцем в парня. – Женитесь в следующем году. Невеста будет с одним ухом! Смех. Девица в платке прыснула. Парень покраснел. – А вы, барышня, читаете «Искры»?– Да.– Ну и бросьте. У вас глаз будет дёргаться. Толпа гудела. Кто-то уже кидал монетку на подол. Марина подыгрывала, хотя знала: за каждый смешок придется платить. – Люди добрые! В России две проблемы: кто виноват и как выжить. Первая – на вас, вторая – на мне! Смех. Но кое-кто уже переглянулся. Кто-то шепнул: – Полегче ей надо. Марина заметила это, но не сбавила темп. – А ещё говорят – свободу обещали! Она подняла руку и показала фигу толпе. – Обещали – вот она. Хорошо видно? Толпа захохотала. Но не все. Кто-то уже отошёл. Николай – нет. Он шагнул ближе. Поднялся на ящик, взял её за локоть. – Слезай. – Ах, кавалер всё же меня пригласил? – лукаво сказала Марина. – Слезай. Приказ. Она почувствовала: не шутит. Он спрыгнул первым. Она – за ним. Он не отпустил её руку. Вёл за угол, мимо торговцев, мимо возчика, мимо женщины с рыбой. Когда завернули, только тогда отпустил. – Бумагу верни. Сейчас. Марина достала её из кармана, медленно. Держала двумя пальцами – как ласточку, которую можно отпустить, а можно задушить. – Верну. Но не сейчас. Мне ещё хочется побыть важной. Она улыбнулась. – И потом... вы же не бросите даму на улицах, полных крамолы и скуки? Николай не ответил. – Солнце ещё высоко, – сказала она, глядя в небо, где как раз висело облако, похожее на скрученную простыню. – А мне делать нечего. Вам, подозреваю, тоже. – Есть, только ты без меня себе за час неприятностей наберёшь. – Ах, капитан, это вы мне комплимент? Он не ответил. Просто пошёл вперёд. Марина – следом, весело, почти на носочках. Бумажка осталась у неё. Она убрала её бережно, в платок, завязала узлом и сунула в карман. Николай этого не видел. Выстрел вперёд Они шли вдоль здания, на стене которого старые афиши облезли, как старая кожа. Николай – молча, с прямой спиной. Марина болтала, шла легко. – А если я скажу, что у меня сегодня день рождения? – спрашивала она. – Вы купите мне грушу? Или хотя бы улыбнетесь? Николай ничего не отвечал. Он не любил врать, даже ради вежливости. Он собирался к бывшему сослуживцу – старшему писарю в управе, которому должен был сказать одно доброе слово. Но он пообещал Марине побыть рядом. Ещё немного. На час. Или два. Она была слишком живая для этого города. Позади доносились глухие разговоры, пахло сырым деревом и мазутом. На заборе трепалась бумага – «СТАЧКА. ПРИКАЗ НЕ ВЫПОЛНЯТЬ», на другом – «СОЛДАТАМ. БРАТЬЯ.» В переулке Дарья несла корзину. Хлеб, капуста, травы – всё, что надо на два дня. Она шла, считая шаги, и думала: «Сегодня не тронет. Сегодня не увижу. Сегодня просто пройду». Но не получилось. Жандарм уже держал мальчишку за ворот. Тот брыкался, что-то орал – видно, швырнул камень в витрину. Дарья остановилась. Руки стали тяжелыми. Вчера был похожий случай. И она вмешалась. И всё прошло плохо. Дарья шагнула в тень стены. Присмотрелась. Всё похоже на подставу: мальчик, жандарм, пустой переулок. Только... Кровь. На виске, тонкая струя. – Всё, – сказала она сама себе. – Достаточно. Побежала. С разбега врезалась в жандарма, сбила с ног. Мальчик упал вместе с ними. Корзина разлетелась, хлеб упал в лужу, капуста покатилась, как голова с плахи. Дарья молчала. Била. Не сильно, но тяжело. Глухо. Пара человек прошли мимо – кто-то ускорился, кто-то обернулся. Окно над переулком открылось, женщина выглянула, перекрестилась. Из лавки напротив кто-то вытащил табурет, сел, жуя семечки. Через минуту в переулке было уже человек пять. Ещё через минуту – десять. Как будто город только этого и ждал: нового зрелища, свежей вины. И тогда – выкрик, откуда-то сбоку: – Женщина! Ударила! Хватай её! Марина первой обернулась. Услышала, потом увидела. Дарью – сверху, с растрепанным платком, с грязными руками. Мальчишка отползал от драки. – Она её убьёт, – прошептала Марина. – Посмотри на толпу. Там уже бегут. Там – жандармы. Николай остановился. – Не наше дело. – Она одна, ты видишь? – Потом пожалеешь, лучше свернуть. – Ну тогда я – сворачиваю! Марина вытащила из кармана узелок. Бумажка Николая – аккуратно завернутая в платок. – На всякий случай. Если меня поймают, будет повод замолвить за меня словечко, капитан. Он взял. Пальцы дрогнули. Платок был тёплый. Марина уже уходила. На ходу завязывала шарф, будто надевает маску. Она вскочила на скамейку. – Савицкая! Марина! – закричала. – Я пришла, как просили! Кто хочет увидеть, как рушится театр – подходите! Люди оборачивались. Смеялись. Кто-то хлопал. – Он сказал, что я цыганка! А я сказала – ты государство! Ты пустой! – прокричала Марина. Кто-то: «Замолчи!» – но толпа качнулась. Никто не знал, шутит ли она. Николай сжал бумагу в руке. Повернулся. Пошёл. Шаг твёрдый. Дарья, с глазами загнанного зверя, уже стояла, спиной к стене. – Всё, – сказал Николай. – Вставай. Идём. Она не узнала голос. – Ты с ней? – взглядом Дарья показала на Марину, которая наслаждалась вниманием публики. – Сейчас – с тобой. Они ушли. За ними – капуста, хлеб, пыль. Голоса за спиной. – Спасибо, мои дорогие! Это было мое самое последнее слово! – Марина поклонилась. Она спрыгнула. Пошла за Николаем и Дарьей, за угол. Как за кулису, будто там был занавес. И публика подыграла, проводив ее громкими хлопками. Переулок, мокрые стены. Вода в желобах. Дарья тяжело дышала. Ударила по стене ладонью. – Дура я… дура. Как всегда – на рожон. Что же теперь? Всех с собой потащила… Николай молчал. Смотрел. Видел: она боится не жандармов. – Простите, – сказала Дарья. – Не вовремя. Не к месту. Марина догнала их. Заговорила быстро: – Всё хорошо. Вы справились. Я – просто подыграла. Но вы – вы были настоящая. Ваша сцена. Дарья посмотрела на неё с подозрением: – А ты чего? Ты ж там как на свадьбе. Смеялась. – Это театр. – Театр это где клоуны? Марина вспыхнула: – Где трагедия! Николай посмотрел на обеих. Потом – на небо. – Уходить надо. Пока всё живо. Дарья кивнула: – Я и так собиралась. Когда жандармы бегут – добром не кончится. Марина: – Я вообще в путешествии. Просто не знала, с кем. Николай сжал платок в пальцах. Бумагу он уже успел положить во внутренний карман. – Жаль. Хотел сослуживца навестить. Старик, хороший был человек. Но баб на улице не бросают. – Ах, вот кто я для вас, баба, а я-то думала… – возмутилась с усмешкой Марина Дарья не улыбалась, но уголки губ дрогнули. – Пойдём, – сказал Николай. – До ближайшей деревни. Переночуем. От греха подальше. Они пошли. Не вместе – но в одну сторону. Клён ронял пожелтевшие листья