ДОРОГА В БУРЦЕВО

Пауза Они остановились в тени заброшенного сарая на краю Мельничного переулка. Здесь когда-то коптили сало, теперь коптилось время: доски почернели, в щелях свистел ветер, а под ногами лежал куриный пух. Воздух был сырой, где-то сзади глухо лаяла собака, и кто-то ругался по-пьяни, не разобравшись с вёдрами. Тишина держалась между ними, как ремень в ладони сапожника: натянут – не видно, но отпусти – и всё сорвется. Дарья первой нарушила: – Есть деревня. Бурцево. К югу. Там мой дядька. До заката дойдём. Если шаг держать. Николай кивнул. Но не сразу. Он будто сверял этот маршрут с внутренней картой, где каждая улица начиналась со слова «приказ». – Мне надо за вещами. Там, где остановился. – Николай бросил взгляд в сторону переулка. – Над бакалейной лавкой. Марина уселась на перевёрнутый ящик, под которым копошился чёрный жук. – И нам надо. Вид у нас такой, что через час нас жандарм подберёт не за убеждение – за грязь под ногтями. Надо изменить... антураж. Немного театра. – Театр, – пробормотала Дарья, не скрывая насмешки. – Да. Грим. Платки, осанка. Вы не актёры, я понимаю. Но сегодня – все играем. Играем, что мы другие. Давайте, хоть раз в жизни, попробуйте со мной. Николай расстегнул шинель. Он делал это медленно, как будто снимает старую кожу. Протянул Дарье – не глядя, будто отдаёт что-то ненужное, хотя носил её десять лет. – Вот. Генеральская жена. Только не потеряй – я к ней привык. Дарья взяла. Не благодарила. Перекинула через плечо – шинель висела неуклюже, но позже оказалась практически впору. Марина размотала свой платок, закинула на гвоздь. – Без него я будто голая. Но, может, не узнают. Всё-таки я – известная актриса. – По каким фронтам? – хмыкнул Николай. – По самым надёжным. По слухам, которые сама и пустила. Они договорились: час. Разойтись, переодеться, притушить лица. Никто не сказал: «а если не вернёмся». Все понимали – вернутся. Не к друг другу, скорее к точке на карте, где страх чуть меньше. Над бакалейной лавкой Город будто снова вспомнил, как дышать – медленно, через силу. Воздух дрожал от угара и осенней плесени. Николай шагал мимо конторы, где в подвале продавали сбрую и керосин, и мимо булочной, где хлеб больше пах бумагой, чем мукой. Он не прятался. Он шел, как человек, который не никогда не делал ничего плохого. На углу – рябая женщина с поджатыми губами, продавала махорку из шкатулки. На другом – трое спорили о последней газете. Один доказывал, что манифест подпишут в пятницу. Другой – что в пятницу уже начнут стрелять. Третий смотрел в сторону и курил. Все трое говорили шепотом, но с красочными жестами, как на базаре. Переулок, где он остановился, пах щами, кошками и старым бельем. Над лавкой с выцветшей вывеской «Сухари. Хлеб. Соль» крутилась железная лестница. Николай поднялся по ней привычно, тихо, стараясь не наступать на пятый скрипучий прут. Хозяйка, тётка в тяжёлой грудью, сидела у окна, вяжа что-то серое. На шее у неё болтался крестик – тяжёлый, как клятва. – Вернулись? – спросила она. Голос будто пропитан чайной заваркой. – На час. За вещами. Она кивнула. Лицо не поменялось. Только пяльцы в руках дрогнули. – Там, на лестнице, опять тот... – она не договорила, кивнула вверх. На втором пролёте действительно сидел кто-то в сюртуке. Пьяный. Из тех, кто днем работает сторожем, а ночью – бедой. Голову держал криво, рот приоткрыт. Что-то бормотал, не то «батюшка», не то «всё пропало». Николай обошёл его по дуге, как лужу. Снова подумал: надо уходить. Комната была, как он её оставил. Кровать – узкая, но заправлена. У стены – тумбочка, лампа с трещиной в абажуре. Стекло в окне мутное от влаги, но улицу видно. На подоконнике – початый хлеб, нож, пустая кружка. Он открыл котомку. Проверил, будто впервые: бумага – на месте. Маленький нож в кожаном футляре. Письмо от брата. Он снова его не раскрыл. Сел на край кровати. Пружина заскрипела, как старая дверь. – День-два, – пробормотал. – Провожу. Возвращаюсь. Объясню. Всё по пунктам. Ни одно из этих слов не согревало. Но порядок всегда выглядел убедительнее сомнений. За стеной кто-то чихнул. Внизу загремела ложка – хозяйка наливала борщ своему старику. Вонючий, как шкаф в дождливый день. А он всё сидел. Ладони на коленях. Глаза – на письме. Но он всё же встал. Затянул тесемки на котомке. Перекинул через плечо. Вышел, стараясь не разбудить пьянчугу. Тот всё так же спал, прижавшись к батарее, как младенец к груди матери. Темное крыльцо Дарья с Мариной вышли к окраине – за трактиром и мельницей, где улица становилась тише, дома ниже, а запахи деревенские – дым, капуста, навоз. Марина первой заметила палисадник – у ветхой избы, где в углу двора висел мешок с чем-то съедобным. Возле окна старушка – в чепце, с мутными глазами, выносила корки в корыто. – Сейчас, – шепнула Марина. – Я умею. Мне в Женитьбе хлопали, когда я клянчила невестину туфлю. Это легче. Она подошла к калитке. Тонким голосом, из-под платка: – Бабушка... дайте хлебушка, мы из Казани, к тётке идём, а поезд-то... ох, не тот... Старуха на секунду замерла. Потом вгляделась. – Ты чего шепелявишь, дурёха? – сказала резко. – Сама с кабака идёшь. На тебе же пудра, а не пыль. Проваливай. Марина попыталась ещё раз – с другим акцентом, другой интонацией, но старуха уже заворчала, махнула рукой: – Понаехали… Цыганки. Жутики. Артисты! Вишь, на кого похожа... И пошла внутрь, хлопнув калиткой. В корыте осталась корка и половина огурца, раздавленного подошвой. Марина повернулась к Дарье. Смущенная, красная. – Она... не приняла роль. Дарья вздохнула. Отошла в сторону, нашла кирпич. Постучала им по калитке, но не как просящая – как соседка. Деловито. Словно шла вернуть сковороду. – Хозяйка! Это ваша кошка вон за забором в капусте? Сейчас сожрут. Говорю – вон она, серо-белая! Старуха снова выглянула, прищурилась: – Где? Дарья резко просунулась, схватила корку, печеную картофелину, что была рядом, кусок хлеба и огурец. Старуха уже цокала: – Не кошка это… Ну вас. Всё у вас быстро… Марина ждала в переулке. Когда Дарья подошла, она засмеялась, хоть и обиженно: – Ты сыграла лучше. Без текста, без сцены. Дарья протянула ей половину хлеба. Промолчала. Марина взяла. – Спасибо. Актрисе как-никак. Дарья посмотрела: – Опять ты за своё? – А что мне остается, если ты – воровка, а я – провал? Они расселись на ступеньках под сараем, ели молча. Дарья положила Марине кусок картофеля – тот, что с корочкой. Марина не отказалась. Поле вперёд Они встретились у дома, где должен был быть Николай. Прятались: за углом, под лестницей, у повозки, на которой когда-то везли соль или кирпич. На всякий случай. Город становился настороженным, у каждого окна – взгляд, у каждого крыльца – слух. Николай появился первым. Спокойный. С котомкой, аккуратно перевязанной, как перевязывают рану. Он посмотрел на них и сказал: – Готово. Они двинулись. Вдоль реки, через покосившийся мостик, по тропке между кустами лопуха. Сначала город шумел за спиной, а потом стих. Николай шёл первым. Уверенно, иногда оглядываясь по сторонам. Дарья шла за ним, держа на плече шинель. Марина замыкала – не из страха, скорее, из привычки к сцене: ей нравилось смотреть на спины, угадывать характер по походке. – Нам до заката – часа два, – сказала Дарья. – По прямой. Без лишнего. – Прямо теперь всё без лишнего, – фыркнула Марина, – даже разговоры. – А ты думала, как в романе? С мандаринами и диваном? Марина чуть ускорилась, поравнялась с Дарьей: – А дядька твой... он правда не злой? – Пьёт. Но руку не поднимает. Ему всё равно. Лишь бы не шумели. – А крыша? Есть? – Есть. В сарае. Где раньше теленка держали. Марина хотела рассмеяться, но не получилось. Просто кивнула. Через какое-то время Николай повернул голову: – Кто что несёт? Марина посмотрела на свою котомку: – У меня одежда. Шарф. Калоши. И... одна монета, но она не настоящая. Для фокуса. Дарья поставила корзинку на землю, пересчитала вслух: – Картошка. Корка. Огурец. Платок. И пучок крапивы – если тебя кто разозлит. Марина снова усмехнулась. – Ты... когда крапивой бьёшь, ты правда злишься? Дарья на секунду задумалась. Потом пожала плечами: – Когда нечем другим – да. А крапива не хуже слов. Щиплет и потом не отпускает. Они прошли ещё с полсотни шагов. Солнце коснулось горизонта, и воздух стал мягче. – Слушай, – вдруг сказала Дарья. – У тебя ноги тонкие. И рюкзак скользит. – Я актриса, а не бурлак. – Дай сюда, – Дарья протянула руку. – Понесу немного. У тебя всё время с плеча падает, раздражает. – Я справлюсь. – А я не про тебя. Мне раздражает. Смотреть. Марина сдалась. Сняла котомку, протянула. Дарья перекинула ремень через плечо, с привычной лёгкостью. – Спасибо…, – шепнула Марина, промычав в конце и тут же прикусила губу. Дарья ничего не ответила. Но замедлила шаг, чтобы Марина могла идти рядом. – Ты не выглядишь как актриса, – вдруг сказала она. – Но говоришь так. Люди верят. – А ты наоборот! – Слова, как спички. Сколько ни запасай, всё равно когда-нибудь кончатся. Николай не оборачивался. Но слышал всё. И запомнил последнюю эту фразу. Впереди уже был виден контур деревни. Низкие крыши, поленницы, кривая изгородь. – Там дядька, – ещё раз напомнила Дарья. – У него сарай. Есть где лечь. Она помолчала. – Он пьет. Но не трогает. – Мы не притягиваем беду, – тихо ответила Марина, а Николай усмехнулся. Вечер был сухим и теплым. И это удивляло. Без занавеса Когда село казалось ближе, чем ночь, и тише, чем сердце, Марина сбилась чуть назад, отстала – на два шага. Дарья не обернулась. Николай шёл уверенно, будто считал, сколько шагов до конца дороги. А Марина... думала. "Россия – это сцена. Декорации, софиты – вон там, над деревней, звезда мигает как прожектор. Люди – роли. Только текст всё время забывают. Как в провинциальной труппе: вместо Гамлета – гаркнул «ухожу!» и дверь хлопнул." Марина поправила шарф. Теперь он был завязан по-домашнему, но всё равно... театральный. "Где-то в Москве сейчас светло. Там дворцы и драмы. Газеты, велотреки, женщины в зелёном, мужчины, пахнущие полировкой. Там наверняка кто-то прямо сейчас встаёт перед зеркалом и говорит: «Ваше Императорское Величество...» – и дрожит." Она усмехнулась. В голос. Дарья, не оборачиваясь, чуть дернулась – то ли от ветра, то ли от звука. "А царь... он есть? Он же не человек – он как маска. Как занавес. Молчит, но шуршит. Или нет, по-другому" Шаг. Другой. Камень под ногой, хруст. "А я? Кто я. Я актриса? Или просто девка, что умеет делать голос?.. Нет. И мне не нужны доказательства." Она на секунду остановилась. Почувствовала, как что-то внутри стало... не по роли. "Без шарфа, без слов, без смеха. Просто Марина. Кто её видел?" Но тут же – резко, будто удар по внутренней щеке: "Нет, нет. Довольно. Я ведь Савицкая. Я сияю. Пусть в грязи, пусть в деревне, но – с эффектом. Пусть меня не помнят – зато запоминают." Она догнала их. Улыбнулась. Сделала круговые движения плечами, будто разогревает связки перед выступлением. Снова стала Мариной. С большой буквы. "Сейчас будет третье действие. А в третьем действии всегда кто-то умирает, кто-то влюбляется и кто-то снимает маску. Только не я." И пошла рядом. Легкая, будто не было этих тяжелых мыслей. Перед ночью Сумерки пришли не спеша, как гость, который всё ещё стоит на пороге, стесняясь снять шляпу. Воздух был тяжелым, почти вязким. Это был вечер перед ночью, когда всё замирает – будто ждёт команды с небес. Трава под ногами уже не шелестела, а шептала – цепкая, прохладная. Время шло не по часам, а по дыханию: вдох – и две звезды появились в вышине. Выдох – стало видно третью. Небо над ними медленно прояснялось, звезды вспыхивали одна за другой, неторопливо, с достоинством. Большая Медведица приподнялась над горизонтом. Чуть южнее – Кассиопея, как сломанная корона. А где-то высоко – Орион, будто распятый в воздухе. В этот четверг луна висела почти прямо над ними – светлая с правой стороны и тёмная с левой. Её свет был холоден, но не враждебен, скорее беспристрастен. Луна смотрела с неба не как свидетель, а как хранитель архива: не вмешивается, но всё запоминает. Ветки деревьев тянулись вверх, красные листья уже были повсюду. Кто-то мог бы сказать, что это просто осень. Но было в них что-то тревожное, предвещающее, как если бы сама природа предупреждала – зреет не урожай, а буря. Насекомые шуршали в сухой траве. Где-то крякнула запоздалая птица, а в камышах звякнула вода. Всё жило, но вполголоса. А в это время православный Бог, не карающий, не судящий, смотрел сверху. Он знал их имена. Не молился за них, а ждал. И всё шло к тому, чтобы замереть. Чтобы в этой тишине, под луной, под красной листвой, под звёздами, под взглядом Бога, трое могли на мгновение почувствовать: что-то заканчивается. Или уже закончилось. Или только началось. Только они ещё не поняли – что именно. Глаша узнает своих Дом дядьки стоял на отшибе – одинокий, будто заброшенный, с покосившейся трубой и окошками, похожими на запотевшие глаза. Деревня спала, только собаки рычали на крайних дворах, да где-то скрипела незапертая калитка. Ночь выдалась кромешной. Даже луна, та самая, что недавно висела крупной щекой над горизонтом, теперь ушла за тучи, оставив в небе только редкие, дрожащие звезды. Они подходили к дому с осторожностью. Когда они открыли калитку, щёлкнувшую, как костяшки пальцев, село словно вздрогнуло. На другом конце улицы залаяла первая собака. Потом вторая. Потом ещё. Лай летел по деревне волной, дикий и чужой. Вышли на тропу, и тут же – рычание. Прямо из темноты, у самого дома. Они не успели ничего сказать – только шагнули вперёд. Из-под сарая вылетело черное пятно – собака, взлохмаченная, вырвавшаяся из сна. Глаза горели, как угли. Лай с хрипом, с угрозой. Она бежала прямо на них. Марина замерла. Ни звука, ни вздоха. Пальцы вжались в края платка. Николай и Дарья среагировали в одно и то же мгновение. Шаг вперёд, и они встали перед Мариной, плечом к плечу. Только ударились, не больно, но отчетливо. Николай правым плечом, а Дарья левым. Оба слегка качнулись, но не отступили. Собака рванулась. Но не вцепилась. Притормозила в шаге – почуяла. Посмотрела в глаза Дарье. Потом обошла по дуге – к Марине, унюхала шинель, обнюхала корзинку. – Глаша, – сказала Дарья негромко. – Ты что, совсем? Ты ж меня знаешь. Собака зарычала еще раз – уже почти ворча. Принюхалась, потом вдруг села. Дышала шумно, как будто выругалась на всех и сразу. Потом тонко взвизгнула – и заскулила. Круп её дрожал, хвост бил по земле. Дарья медленно опустила руку в корзинку, отломила кусок хлеба. Протянула. – На. Тебе. Только молчи теперь. Собака взяла хлеб осторожно, зубами как щипцами. Потом легла прямо на землю и закрыла глаза, только лапа дергалась. Марина медленно выдохнула. Плечи опустились. Только потом заметила, что Николай всё ещё стоит вперёд грудью. – Армагеддон, – прошептала Марина, пряча лицо за Николаем. – Сельский. С собаками. Почти классика. Дарья дернулась: – Чего ты мелешь? – Да так. Громкие слова – моя профессия. Николай ничего не ответил. Только шагнул к дому, проверяя, всё ли спокойно. Дом был заперт, но ключ, как и раньше, лежал под глиняным горшком с засохшей геранью. Дядька спал. Они услышали его храп ещё с порога. Его ботинки торчали из-под кровати, рядом валялась пустая бутылка, а на столе стояла грустная свеча. Они не стали будить. Просто тихо прошли через сени, миновали тёмную кухоньку, откуда пахло старым луком и махрой. Сарай был за домом – низкий, с крышей из досок и соломы, пахнущий теплым навозом, сырым сеном и прошлогодним гнездом ласточки. Внутри – темно и тесно, но стены были родные. Как упрямая, но добрая бабка: не гладит, но греет. Марина села на охапку соломы, выдохнула, вытерла лоб. Дарья молча расправила плащ, устроила Марине подушку из свернутой шинели. Николай прислонил котомку к стене, проверил, закрыта ли дверь. Потом только сел. Тишина снаружи не пугала, она была плотной, как покрывало, и впитывала всё: страх, усталость и ожидание. А в небе за сараем – звёзды. Лишь одна из них мигала особенно упрямо. Сон Николая Он лежал на боку, лицом к стене. Под щекой – узел из сена, пахнущий тёплой пылью. Доски сарая хранили в себе прошлое – стук копыт, крик петуха, тяжёлое дыхание животного, что когда-то здесь жило. Сначала во сне была дорога. Та же, по которой шли днём. Только тянулась она бесконечно, и ноги его не касались земли – он плыл, как по воде, сквозь туман и голоса. Кто-то звал: то ли по имени, то ли командами. Знакомый голос, и не один. То ли брат, то ли кто-то с фронта. Но лица не было. Только руки, протянутые откуда-то сбоку. Потом дорога ушла под воду. Николай оказался в гимнастерке по пояс в реке На берегу – мать, молодая, в белом, зовет его ужинать. Он пробует сказать что-то, но голос тонет в воде. Потом – другой сон, будто накрытый вторым. Комната. Его комната над лавкой. Но в окне – вместо улицы – алтарь, в котором не икона, а он сам, в шинели, с раной на щеке. Кто-то молится, склоняется перед ним, а он стоит, не двигается, как статуя. Потом – резкий шум. Он оборачивается – Марина и Дарья спорят, но голосов не слышно. Только движения. Дарья машет рукой, а Марина смеётся, но глаза у неё – как у испуганной лошади. Он хочет подойти – и не может. Последнее, что он видит – это капля чернил, которая расползается по листу бумаги. Чернила темнеют, превращаются в тень, и из неё выходит пес. И смотрит снизу вверх. Не лает. Только ждёт. Проснулся Николай резко. Рядом тихо спала Дарья, свернувшись клубком. Марина дышала часто. За стеной скулила собака. Снаружи темнота, но скоро рассвет.