БУРЦЕВО

Утро после сна Николай проснулся первым. Солнце ещё не встало, но свет уже просачивался сквозь щели в стенах сарая. Воздух был прохладным и свежим. Он медленно сел, потер лицо ладонями. Спал он плохо, просыпался несколько раз, слышал, как Дарья ворочалась, как Марина шептала что-то во сне. Он посмотрел на них. Дарья спала на боку, укрывшись плащом, лицо закрыто волосами. Марина лежала, вытянувшись, как будто на сцене, даже во сне руки держала чуть театрально – одна под щекой, другая на груди. Совсем разные. И всё же рядом. Николай еще не привык к этой новой близости. Раньше был взвод. Там всё просто: устав, посты, сигналы. Здесь – ни сигнала, ни поста. Только тишина. И люди, за которых ты теперь тоже отвечаешь. Он встал. Тихо, чтобы не разбудить. Открыл дверь сарая, вышел во двор. Небо над деревней было светлым, бледно-голубым. Птицы пели сдержанно, будто проверяя, можно ли уже начинать день. У порога стояла глиняная миска с водой – возможно, для собаки. Рядом – следы. Кто-то ходил ночью вдоль забора. Мелкие, скошенные – может, мальчишки, а может, просто соседские. Он обошёл двор по периметру. Снаружи всё было тихо. Дом дядьки всё так же казался пустым, как будто спал глубже остальных. Где-то дальше, на другом конце деревни, залаяла собака. Николай остановился. Прислушался. Лай был не тревожный, привычный. Значит, пока всё спокойно. Он вернулся к сараю. Остановился у двери, глядя на утреннее небо. В голове крутилась одна мысль: ещё день. Там, у кладбища Дверь сарая распахнулась со стуком, доски заскрипели. В проеме стояла встревоженная девчонка лет пятнадцати, с растрёпанной косой, в сером переднике, перепачканном глиной. – Тётка Дарья! – кричит. – Там! У кладбища! Их бьют! Голос сорван, на щеке – грязь, на подбородке кровь, может своя, может чужая. Николай поднялся первым. Весь мир, который только что дышал медленно, схлопнулся в одно движение. Он встал, как солдат на выстрел. Дарья схватила девочку за плечи: – Кто бьет-то? Кого? – Наших. Мужиков. Они пошли туда – к полю. Там – жандарм. Один или два. Не дали косить. Мать говорит – приказ, но баба Шура орёт, что земля ихняя. И тут понеслось! Марина в углу, полусидя, схватилась за рот. Потом медленно поднялась. – Там наши, – выдохнула девочка. – И младший Федорка – и он... он уже не двигается… Николай уже затягивал ремни. Не спросил ничего, не скомандовал. Просто бросил: – Показывай дорогу. И вышел. Деревня дышала тревожно: окна приоткрыты, занавески шевелятся. Кто-то смотрит. Но никто не выходит. За огородами – поле, за полем – церковная изгородь и невысокий склон. Там и случилось. На земле – трое мужчин. Один держится за бок, хрипит. Другой – не подаёт признаков. Третий сидит, с залитым кровью лицом. Рядом женщина рвет подол платья, бинтует, не умея. Дети визжат, как щенята, но не от боли, а от страха. Марина тут же присела рядом с девочкой – лет шести. Обняла, покачала, ничего не говорила. Просто качала. Дарья бросилась к женщине – подхватила, отняла ткань, повязала по-своему, крепче. Её руки двигались точно, как будто помнили – не первый раз. В глазах – всё ещё страх, но и решимость. Николай присел рядом с мужчиной, у которого кровь шла из живота. Оглядел. Взял полотнище, приложил, прижал. Без слов. Только дыхание стало тяжёлым. Мужчина открыл глаза. Хрипло: – Ты… кто? – Лажать. Дышать. И не разговаривать. – приказал Николай, и мужчина послушал. Его руки были в крови. В крестьянской крови. Не по уставу, не из учебника. Но такая же тёплая, такая же липкая. Внутри что-то дрогнуло. Он знал, как умирают солдаты. Но крестьяне умирают тише. Без крика. Как будто просят прощения за поднятую шумиху. Николай перевязал рану. Проверил дыхание. Понял: шансов мало. Посмотрел на Дарью. Она уже держала голову другого, крикнула кому-то принести воды. Марина всё ещё качала ребёнка, шептала что-то про солнце, про театр, про пирог, вокруг нее собрались другие дети. Студент На краю толпы появился незнакомец. Высокий, в студенческом пальто с потертыми лацканами, в пенсне, которое всё время сползало с носа. В руках – саквояж, тяжелый, как будто там не бинты, а книги. Вид у него был утомленный, как у человека, которому дорога надоела раньше, чем началась. – Дайте пройти, – сказал он, не громко, но с такой интонацией, что люди невольно расступились. – Я врач. Меня вызвали. Никто его не знал. Но голос был уверенный. Он прошёл к раненому, бросил взгляд – и тут же отвернулся. – Поздно. – Он сказал это буднично, как будто говорит не о человеке, а о забытой посылке. Потом подошёл ко второму. – Ещё можно. Но тут не полем и бинтом обойдёшься. Его надо в город. В Арзамас. Там – станция, госпиталь. – А как мы его туда отнесем? – резко спросила Дарья. – Мужиков нет. Женщины с детьми остались. Старики... или пьяные, или сами еле держатся. А ты – приехал, посмотрел, и приказываешь. Студент поморщился. – Потому что вы не понимаете. Это – экстренный случай. Если мы не вывезем его в ближайшие два часа, он умрет. – А что ты сам? – Николай посмотрел на него внимательно. – Если понимаешь – так и неси. – Один? – поднял брови студент. – В поле, с раненым, по грязи? – Мы тут не графья. Тут каждый сам. – буркнул кто-то из мужиков. Студент покраснел. Осмотрелся – медленно, как будто всех оценивает. – Так вот вы какие. Кричите, что земля ваша, а человека отнести не можете. Молчание было тяжелым. Только ребенок снова заплакал. Студент выпрямился, словно собирался говорить речь. – Я сделал всё, что мог. Если вы не хотите спасать его – это ваше дело. Я не ношу. Развернулся. Хотел уйти. Но не ушёл. Стоял. Как будто ждал – вызова, упрека или подзатыльника. И его дали. – Хватит, – сказал Николай. – Я дотащу. Кто поможет? Марина сделала шаг, но Дарья её остановила. Глянула на Николая. – Ты серьёзно? – Серьёзно. – Он посмотрел на раненого. Дарья кивнула. – И я с вами, – пропищала Марина с улыбкой. Студент снова поднял голову. – Вас трое. Надо четверо. Чтобы сменять. Я пойду. Николай посмотрел на него пристально. – Пойдёшь – пойдёшь не как врач, а как грузчик. – Я... понял. Он не понял. И так их стало четверо. Сборы Они разошлись по двору. Женщины растаскивали детей, кто-то выносил ведро воды, кто-то – ветошь. Марина пошла к тёплой стенке, где сушилось бельё – сняла старую наволочку, сложила как бинт. Дарья ушла в сторону погреба. Николай – к раненому. Тот лежал, как бревно. Только грудь ходила неровно – то замирала, то срывалась. Щёки горели, губы пересохли. В бреду он шептал что-то – то ли молитву, то ли ругательство. – Воды… мать… нет… пашня… Николай сунул под голову тряпку, мокрую. Больше для себя, чем для больного. – Жив, – сказал он. – Но к ночи может и перегореть. Аркадий вертелся у ворот. То смотрел в сторону деревни, то в небо. Потом всё-таки подошёл к одной из женщин, сухопарой, в платке, и спросил: – У вас есть сахар? Или настой? Хоть что-то жар сбить? Женщина посмотрела на него как на пришельца. – У нас коза вчера сдохла. – А хотя бы простыня?! Чтобы носилки… – Простыня? Да ты у нас что, из гимназии сбежал? У нас одна – да и та в хате, под отцом. Тот срать не встаёт. Аркадий отпрянул. – Я же не себе… Я – для больного… – А ты его знаешь, больного? А я – знаю. Пашка он. Пил всё лето, а теперь лежит – и ты его на руках в Арзамас потащишь? Да хрен с ним! Лучше бы моего Федьку. Тот хоть трезвый… – Вы… вы не понимаете, – Аркадий шагнул вперёд, лицо покраснело. – У него шанс. Он человек. А вы – вы не люди, вы – земля, сырость! – Ах ты… Кто-то уже встал, кто-то хотел было двинуться. Но Дарья подошла первой. Положила руку Аркадию на грудь, мягко, но с нажимом. – Тише. Здесь люди свои. И он – свой. Но лежит. А ты – стоишь. Так и молчи. Марина прошла мимо, протянула Аркадию две старые тряпки. – Вот тебе бинты, господин врач. Только не размахивайте ими, как флагом. Здесь не парад. Николай нашёл в сарае две ровные жерди – от старых грабель или забора, неважно. Проверил на прочность. Подошли. Из дома бабки Шуры Марина принесла простыню, в желтых пятнах, крепкую. Николай ловко, как делал на фронте, привязал ткань к шестам – туго, по углам, чтобы получились носилки. Женщина из соседнего дома принесла старую упряжь – кожаные ремни, потемневшие от времени. Из них сделали лямки: обвязали концы жердей, чтобы можно было нести на плечах. Получилось грубо, но надежно – носилки. Тихо, по-домашнему. Без рапортов. Рядом с раненым сидела девочка – та самая, что звала с кладбища. Гладила его по руке, говорила что-то шёпотом. – Он мой дядька… не умри, дядька, я ж тебе пирог принесу… с медом, как ты любишь… Аркадий отвернулся. Может, от стыда. А может, от бессилия. Никто его не утешал. Марина собрала остатки еды – краюху, яблоко, ещё один огурец. Дарья сунула за пазуху пузырёк с уксусом. Кто-то дал лоскут под голову. – Всё, – сказал Николай. – Кто идёт – идёт. Остальные – к хате. Нас никто не звал, и если спросят – мы уехали. Всем. Поняли? Женщины кивнули. Раненого подняли. Он застонал – глухо, протяжно. Бред усилился. Он дернулся, будто хотел что-то сказать. Но сказал только: – Пашня… ты не трогай… мать… молоко… И затих. Николай посмотрел на Аркадия: – Если не дойдём – ты это запомнишь. – Я... – начал тот, но не закончил. Николай не слушал. Он уже поднял одну сторону носилок. Дарья – вторую. Аркадий и Марина – сзади, смена. И путь начался. Мимо поля. Мимо кладбища. В сторону дороги. Туда, где, может быть, человека можно спасти.