Глава 4. Пустая комната.

Прошло несколько дней. Сентябрь в Elite Way продолжал делать вид, что жизнь идёт как обычно: солнце стекало по фасадам корпусов тёплым золотом, в окнах отражались белые стены и длинные аллеи, ветер лениво гонял по плитке первые сухие листья. Во дворе звенел смех, у фонтана кто-то спорил из-за пропавших нот, на спортивной площадке мальчишки орали друг на друга из-за мяча, первокурсницы носились по аллеям с папками, будто их личная драма была единственной важной драмой на свете. Всё выглядело привычно. Именно это пугало сильнее всего. Иногда мир не рушится с грохотом. Иногда не бывает крика, разбитого стекла, громкого признания или двери, хлопнувшей так, чтобы все обернулись. Иногда жизнь просто продолжает дышать, пока у тебя изнутри медленно вынимают что-то жизненно важное. И ты сначала даже не понимаешь, что именно изменилось. Только в какой-то момент замечаешь пустое место — и всё, что ещё минуту назад казалось нормальным, становится неправильным. Первой отсутствие Мии заметила Марисса Пиа Спиритто-Андраде-Колуччи. Не сразу — сначала машинально. Как замечают пустой стул за столом, слишком долгую паузу в разговоре или то, что в комнате не хватает привычного запаха духов. Утреннее собрание прошло без блондинки. На репетиции её тоже не было. В столовой никто не раздражал официантов капризами, никто не спорил с Вико из-за порядка в программе выступления, никто не закатывал глаза так эффектно, что это само по себе уже выглядело как театральный номер. Сначала темноволосая бунтарка сказала себе, что соседка просто спит. После последних дней это было даже логично: слишком много разговоров, слишком много боли, слишком много правды, которую невозможно переварить за одну ночь. Потом решила, что наследница Колуччи могла уехать к Франко или Соне, чтобы провести несколько часов вдали от школьного шума. Потом — что задержалась в студии, у директора, в душе, где угодно. К обеду все объяснения начали звучать глупо. Спиритто-Андраде стояла у окна в коридоре женского общежития и держала в руках кружку с давно остывшим кофе. Взгляд скользил по двору, по лестницам, по лицам внизу — быстро, цепко, с тем напряжением, которое девушка ещё не называла страхом, но уже чувствовала кожей. — Странно, — пробормотала она почти себе под нос. — Её не было утром. И сейчас тоже. Пабло, сидевший на подоконнике напротив и листавший что-то в телефоне, не сразу отреагировал. На лице Бустаманте лежала та самая усталая сосредоточенность, которая появилась после последней студийной репетиции. Он почти не шутил, но и не позволял себе быть откровенно мрачным. В Elite Way это считалось тревожным симптомом. — Может, спит, — сказал музыкант, не поднимая головы. — Вчера она выглядела так, будто её можно сдать в химчистку вместе с нервами. — Нет, — отрезала Марисса слишком быстро. Он всё-таки поднял взгляд. — Что «нет»? — Она бы хотя бы ответила. Одним словом. Одним смайликом. Хоть чем-нибудь. Мия не пропадает просто так. Брюнет выпрямился. — Ты писала? — Три раза. Потом звонила. Тишина. С этого момента тревога перестала быть ощущением. Она стала фактом. Бустаманте спрыгнул с подоконника. Телефон исчез в кармане, лицо изменилось мгновенно — вся ленивость, вся привычная насмешливость слетели, оставив только собранность. Марисса ничего больше не сказала. Просто поставила кружку на подоконник и пошла к комнате соседки быстрым, раздражённым шагом — тем самым, каким обычно шла устраивать разнос или спасать ситуацию, пока никто не успел всё окончательно испортить. — Марисса, подожди. — Нет. — Я просто хочу… — Пабло, если ты сейчас скажешь мне успокоиться, я ударю тебя этой кружкой, хотя она уже не в руках. — Я собирался сказать, что иду с тобой. Девушка не обернулась. — Тогда иди молча. … Коридор женского общежития был почти пуст. Из одной комнаты доносилась музыка, где-то хлопнула дверца шкафа, кто-то смеялся слишком громко и беззаботно. Эта обычность раздражала. Хотелось крикнуть им всем, чтобы замолчали, потому что что-то не так, потому что воздух уже стал другим, потому что Мии нигде нет, а они продолжают жить, будто имеют право. Дверь была не заперта. Марисса толкнула её ладонью. Сначала ничего не показалось странным. Всё было на месте. Даже слишком на месте. Кровать застелена, косметика выстроена в идеальную линию, на стуле аккуратно висел жакет. На полке стояли флаконы духов, блокноты, книги. Сумка — там, где обычно. Телефон — на зарядке. И именно эта безупречность ударила сильнее беспорядка. Комната выглядела не как жилая. Она выглядела как сцена после ухода актрисы. Рыжеволосая бунтарка застыла на пороге, потом шагнула внутрь. На прикроватной тумбочке лежал кулон — тот самый, который блондинка никогда не снимала надолго. Маленький, дорогой не ценой, а памятью. Светлая цепочка была сложена аккуратно, почти нежно, будто её не бросили, а оставили с намерением. Пальцы Мариссы дрогнули. — Нет… — выдохнула она едва слышно. Пабло, вошедший следом, ещё не понимал, что именно не так. — Что случилось? Спиритто-Андраде обернулась к нему с совершенно побледневшим лицом. — Здесь всё, — сказала она шёпотом. — Всё, понимаешь? Она ничего не взяла. Бустаманте перевёл взгляд на комнату. На телефон. На сумку. На вещи, разложенные с почти пугающей аккуратностью. На кулон, лежащий на тумбочке так, будто его специально оставили последним. И только теперь увидел: на кровати лежали два конверта. Белые. Простые. С именами, выведенными знакомым почерком. Один — для Мариссы. Другой — для Пабло. У обоих на секунду словно перестало получаться дышать. — Нет, — сказал брюнет тихо. — Нет, нет, нет… Но это уже ничего не меняло. Девушка схватила свой конверт первой. Бумага была чуть смята, как будто писали в спешке или дрожащей рукой. Она разорвала край, пробежала глазами первые строки — и её лицо изменилось так резко, будто в комнате выключили свет. — Что там? — глухо спросил музыкант. Марисса сглотнула. Горло будто перестало слушаться. — Она пишет… что не может остаться, — выдавила наконец. — Что устала быть чужой в собственной жизни. Что ей нужно исчезнуть хотя бы ненадолго, чтобы понять, кто она, если никому ничего не должна. И просит… не искать её. Последние слова почти сорвались. Пабло уже разворачивал свой конверт. Читал быстро, жадно, как будто от скорости зависело, станет ли всё это менее реальным. Не стало. Бумага чуть затрещала в его пальцах. Его письмо было короче. И от этого страшнее. «Пабло, ты слишком хорошо слышишь меня, даже когда я молчу. Поэтому я прошу тебя: не пытайся сейчас услышать больше, чем я готова сказать. Я не ухожу от тебя. Я ухожу от шума внутри себя. Если я останусь, то снова стану тем, кем меня хотят видеть. Красивой. Сильной. Удобной в своей боли. А я больше не могу. Прости, что оставляю тебе это вместо разговора. Прости, что прошу невозможного. Не ищи меня сразу. Если во мне ещё осталось что-то настоящее — я должна найти это сама». Он перечитал последнюю строку дважды. Потом ещё раз. Слова расплывались, но не исчезали. — «Не искать»? — повторил Бустаманте так тихо, что в этой тишине слышался гнев. — Она серьёзно думает, что можно просто уйти и оставить нам записки? — Это не похоже на неё. Голос раздался от двери. … На пороге стояли Франко и Соня. Женщина держала в руках третий лист — уже распечатанный, наверное, из письма, пришедшего на почту или отправленного куда-то заранее. Лицо Сони было бледным, но собранным. Не истерика. Пока ещё нет. Та стадия боли, когда человек держится из последних сил, потому что если позволит себе рухнуть сейчас, больше не встанет. Колуччи-старший выглядел иначе. Каменный. Слишком прямой. Опасно спокойный. — Она написала и нам, — тихо сказала Соня. — Я получила письмо несколько минут назад. Марисса медленно села на край кровати, всё ещё не выпуская конверт из рук. — Это… не может быть просто побегом. Без телефона? Без денег? Без своих вещей? Даже кулон оставила. Пабло резко обернулся. — Именно. Она бы не ушла вот так. Она не настолько безрассудна. — Или как раз настолько, когда больно, — вдруг сказал Франко. Все посмотрели на него. Бизнесмен уже набирал чей-то номер. Пальцы двигались быстро, лицо оставалось жёстким. — Неважно, ушла она сама или нет, — произнёс отец. — Мы всё равно должны её найти. — Франко… — начала Соня. — Нет. Он сказал это не ей. Скорее себе. Как приказ не допустить паники. — Я не буду сидеть и уважать её желание исчезнуть, если моя дочь где-то одна, без телефона и без вещей. Пусть потом ненавидит меня сколько угодно. Главное — чтобы потом. Соня закрыла глаза на секунду, сжимая письмо у груди. — Вчера вечером она говорила, что чувствует себя лишней, — прошептала женщина. — А я решила, что это усталость. Что ей просто нужно поспать. Господи… Её голос надломился. Марисса резко подняла голову. — Почему вы не сказали раньше? Соня посмотрела на неё с тем беспомощным выражением, которое совсем не шло человеку, привыкшему быть опорой. — Потому что я не поняла, насколько всё серьёзно. В комнате стало тихо. За окном продолжал жить обычный школьный день: кто-то смеялся, кто-то звал друзей на поле, кто-то ругался с преподавателем. И от этого внутри становилось особенно страшно. Мир не знал, что здесь, между идеально застеленной кроватью и письмами, уже началась совсем другая история. Франко отвернулся к окну, телефон у уха. Его голос, когда он заговорил, стал холодным, деловым, почти чужим. — Мне нужны записи со всех камер за последние двенадцать часов. Ворота, парковка, внутренний двор, служебные выходы. Да, сейчас. Нет, меня не интересует процедура. Меня интересует моя дочь. Он замолчал, слушая ответ, потом добавил: — И если кто-то скажет мне слово «невозможно», я лично приеду и объясню, что оно означает для вашей работы. Соня села на стул у зеркала. В руках у неё дрожал лист. Она всё ещё не плакала. Это было хуже слёз. Марисса смотрела на письмо, Пабло — на кулон, а комната вокруг них оставалась пугающе красивой, аккуратной, пустой. — Она не могла уйти совсем без денег, — сказал брюнет, будто рассуждал вслух. — Значит, либо у неё были наличные, о которых мы не знали, либо кто-то помог. Или она знала, куда идёт. — Она могла снять деньги раньше, — Марисса резко поднялась. — Или спрятать. Или… чёрт, я не знаю. Мия умеет быть драматичной, но не глупой. — Это не драматичность, — тихо сказала Соня. Все посмотрели на неё. Женщина подняла глаза. В них наконец появились слёзы, но голос остался ровным. — Это отчаяние. Очень аккуратно упакованное, чтобы никого не испугать раньше времени. И это оказалось самым страшным определением из всех. … Сад за колледжем встретил их той же картиной, что и накануне: те же ступени, тот же клён, та же скамья у дорожки, тот же лёгкий запах сирени, который неуместно напоминал о чём-то мирном. Только теперь во всём этом спокойствии была дыра. Мануэль стоял чуть поодаль, руки в карманах, глядя себе под ноги так, будто пытался прочитать ответ в трещинах на плитке. Он возвращался сюда уже несколько раз за день. Будто место последнего разговора могло внезапно объяснить то, что он упустил. Утром ему сказали не сразу. Сначала слух дошёл обрывками: Мии нет, комната пустая, письма, Франко поднял охрану. Потом Марисса нашла его у старого дерева и произнесла всё одним дыханием, не обвиняя, но её глаза всё равно ударили сильнее любого обвинения. Теперь парень ждал. Сам не зная чего. Шаги Пабло раздались резко, зло, без попытки смягчить звук. — Ты видел её последним, — сказал Бустаманте без приветствия. Агиррэ поднял голову. Лицо у него было серым от недосыпа. — Знаю. — И что ты ей такого сказал, после чего она решила исчезнуть? Вопрос прозвучал не как попытка разобраться. Как удар. Мануэль медленно опустился на ступеньку. — Мы говорили о нас. О том, что, может быть, пора перестать мучить друг друга. О том, что нельзя всё время жить тем, что уже закончилось. — После этого ты просто пошёл спать? — в голосе музыканта было уже меньше злости и больше недоверия. — Я не спал, — резко отозвался Агиррэ. — Вообще. Сидел здесь почти до утра. Думал, ей нужно время. Что она вернётся в комнату. Что завтра мы снова поговорим, но уже спокойно. Он запнулся. На последних словах голос предательски дрогнул. Из-за деревьев появилась Марисса. Она подошла ближе, но не вмешалась сразу. Только посмотрела на обоих — устало, жёстко, слишком по-взрослому для их возраста. — Может быть, она уже тогда решила уйти, — сказала девушка тихо. — А ты не заметил. Мануэль прикрыл глаза. Конечно, он заметил. Именно это было самым страшным. Он чувствовал, что в ней что-то ломается. Чувствовал, как в её молчании стало больше прощания, чем надежды. Но выбрал удобную взрослую позицию — дать пространство, не давить, не устраивать сцену. Решил, что это зрелость. Сейчас это казалось трусостью. — Я бы остановил её, если бы понял, насколько всё серьёзно, — произнёс юноша глухо. — Я бы не отпустил. — Поздно, — бросил Пабло. На этот раз без яда. Только с усталой болью. Агиррэ резко встал. — Думаешь, мне этого не хватает? Думаешь, я не прокручиваю наш разговор каждую минуту? Она смотрела на меня так, будто уже прощалась, а я… я поверил, что будет завтра. — Потому что тебе так было удобнее, — сказал Бустаманте. — А тебе? — Мануэль шагнул ближе. — Тебе удобно сейчас стоять здесь и делать вид, что ты бы всё понял? Что ты бы спас? Что ты один её слышал? Пабло побледнел. — Не смей. — Почему? Потому что правда некрасивая? Мы все слышали только то, что хотели. Ты — что она рядом с тобой живая. Я — что ей нужно время. Марисса — что она просто устала. Франко — что всё можно решить звонками. И никто не услышал, что она уже уходит. На секунду показалось, что Пабло ударит его. Темноволосая бунтарка встала между ними быстрее, чем они сами успели понять, что происходит. — Хватит, — сказала она низко. — Ещё один шаг — и я сама ударю обоих. С удовольствием. И без угрызений совести. — Марисса… — Нет. Сейчас не время мериться виной. Она не приз, не наказание и не повод доказать, кто любил правильнее. Мии нет. Вот единственный факт, который имеет значение. Все трое замолчали. Вдруг стало особенно ясно: каждый из них был уверен, что знает пропавшую лучше других. Каждый считал, что сумеет вовремя заметить, если с ней что-то не так. И каждый ошибся. — Мы должны её найти, — наконец сказал Пабло. — Даже если она сама ушла, — добавила Спиритто-Андраде. — Особенно если сама, — тихо произнёс Мануэль. — Потому что тогда это значит, что ей было настолько плохо, что она выбрала исчезнуть. Слова повисли тяжёлым грузом. Марисса медленно кивнула. — Тогда нужно думать как она. Не как мы. Где бы она спряталась, если бы хотела исчезнуть не назло, а чтобы просто выжить? Пабло провёл рукой по лицу. — Там, где её не будут спрашивать, кем она должна быть. И где никто не станет искать в первую очередь. — Не дома. Не у друзей семьи. Не в привычных местах, — добавил Агиррэ. — Она бы знала, что мы начнём с них. — И не в дорогом отеле, — Марисса нахмурилась. — Слишком очевидно. Слишком «Мия Колуччи». Если она хочет исчезнуть от этой версии себя, она выберет что-то противоположное. — Маленький пансион? — предположил Бустаманте. — Съёмная комната? Хостел? — Или студия, — вдруг сказал Мануэль. — Не наша. Какая-нибудь старая, где можно петь и не быть собой. Пабло повернулся к нему. — Почему ты так думаешь? — Потому что она всегда пряталась в музыке. Даже когда говорила, что выходит на сцену, чтобы сиять. Марисса коротко кивнула. — Проверяем всё. Студии, театры, танцевальные школы, дешёвые гостиницы рядом с вокзалами. И места, где её не узнают. — Франко уже поднял камеры, — сказал брюнет. — А мы поднимем людей, которые реально знают город, — отрезала бунтарка. — Не водителей Колуччи и не охрану, а тех, кто может увидеть девочку без телефона и понять, что она не просто заблудилась. В этом разговоре всё ещё не было полноценного плана. Но впервые за весь день в нём появилась не паника, а направление. Её нужно было найти. Даже если она этого не хотела. … К вечеру колледж гудел уже иначе. Не как обычно — не смехом и сплетнями между уроками, а тревогой, которая ползёт по этажам быстрее любой новости. Люди говорили тише, оборачивались чаще, останавливались в коридорах, чтобы переспросить то, что уже и так слышали десять раз. — Я видела её ночью у лестницы. Кажется, с рюкзаком. — Нет, это не она была. — Уборщица сказала, что кто-то оставил ключ в раздевалке. — Может, просто уехала домой? — Без телефона? Ты серьёзно? — А если её похитили? — Замолчи, идиот. Слухи росли, как плесень на сырой стене: быстро, липко, уродливо. Каждый новый шёпот добавлял подробность, которой не было. Каждый взгляд превращал отсутствие Мии в чужое развлечение, пока страх ещё не добрался до тех, кто не любил её лично. Для большинства это была сенсация. Для нескольких человек — катастрофа. Сабрина стояла в стороне у окна студии и впервые не пыталась стать центром комнаты. Ей было не по себе — не из-за сплетен самих по себе, а из-за того, что в каждом чужом голосе звучала одна и та же мысль: отсутствие наследницы Колуччи ощущалось почти физически. Будто из пространства выдернули нерв. Она видела, как Пабло ходит по коридорам с телефоном у уха. Видела Франко — человека, которого привыкли бояться, — бледного, собранного и почти безумного в своей деловой ярости. Видела Соню, сидящую в комнате дочери и читающую письмо снова и снова. Видела Мануэля, который двигался по кампусу так, словно каждый шаг причинял боль. Видела Мариссу — внешне злую, резкую, опасно спокойную. И впервые за долгое время Сабрина почувствовала не торжество от чужого хаоса, а стыд. Не красивый. Не очищающий. Просто тяжёлый. — Ты чего здесь стоишь? — спросила Вико, появившись рядом. Сабрина не сразу ответила. — Думаю. — Опасное занятие. У нас тут от него одни проблемы. Менеджер чуть повернула голову. — Я была частью того, что её сломало. Вико, ожидавшая колкости, замолчала. Сабрина смотрела в окно. — Не единственной. Не главной, может быть. Но частью. Иногда этого достаточно. — Если ты ждёшь, что я начну тебя утешать, то не дождёшься. — Я и не жду. — Хорошо. Вико постояла ещё секунду и вздохнула. — Тогда сделай что-нибудь полезное. У тебя же связи. Испания, продюсеры, клубы, студии. Если она решит спрятаться в музыкальном месте, ты можешь найти быстрее всех. Сабрина медленно посмотрела на неё. — Ты просишь меня помочь? — Не заставляй меня повторять. Мне это не нравится. На лице менеджера появилась слабая, почти незаметная улыбка. — Я сделаю звонки. — Вот и отлично. И постарайся без своего драматичного превосходства. — Постараюсь. — Чудеса случаются. Вико ушла, а Сабрина достала телефон. Несколько секунд она смотрела на экран, будто решая, с какого имени начать. Потом набрала первый номер. Марисса заперлась у себя в комнате. Села прямо на пол, прислонившись спиной к кровати, и в который раз развернула письмо. Бумага уже стала мягкой на сгибах. Она знала текст почти наизусть. И всё равно перечитывала. «Мари, я не виню тебя. Ты держала меня на плаву чаще, чем сама понимала. Но сейчас я тону и не хочу, чтобы ты прыгала следом. Не ищи во всём себя. Это не твоя вина. Я просто устала». — Ты не имела права, — прошептала девушка, сжимая лист. — Уйти вот так и оставить мне это. Глаза у неё блестели, но слёзы всё ещё не падали. Будто злость не давала им выйти. Злиться было легче. Злость держала позвоночник ровным, заставляла дышать, не позволяла сползти на пол окончательно и начать выть в подушку. — Я бы всё равно прыгнула, идиотка, — добавила она уже тише. — Ты же знала. В комнате было слишком много Мии. Её духи у зеркала. Заколка на столе. Раздражающе дорогой крем, который Марисса однажды назвала «баночкой для людей с проблемами уровня не той шелковистой текстуры кожи». Две чашки на подоконнике, одна из которых всё ещё хранила след от блеска для губ. Всё это стало уликами. Доказательствами того, что человек был здесь совсем недавно. Смеялся. Дышал. Спорил. Плакал ночью в подушку. И вдруг исчез. Марисса уткнулась лбом в колени. Я должна была лечь рядом и не уснуть. Должна была забрать у неё все глупые мысли, все письма, все способы уйти. Должна была понять. Но правда, как всегда, была беспощадна: никто не может круглосуточно держать другого человека на поверхности, если тот уже решил уйти под воду. Это знание не утешало. Только делало боль взрослее. В дверь постучали. — Если это кто-то с фразой «ты в порядке», я убью, — сказала она хрипло. Дверь осторожно открылась. На пороге стоял Нико с двумя стаканами воды. — Я принёс воду. И не буду спрашивать. Марисса подняла голову. — Это твой новый образ? Тактичный Николас? — Не привыкай. Мне самому неудобно. Она хотела огрызнуться, но сил не хватило. Нико поставил один стакан рядом, второй оставил себе и сел на пол у стены — не слишком близко, не слишком далеко. Просто рядом. — Она найдётся, — сказал он через какое-то время. — Ты не знаешь. — Не знаю. Но если скажу «может быть», ты бросишь в меня стакан. — Верно. — Вот поэтому я выбрал более безопасный вариант. Она неожиданно всхлипнула. Один раз. Резко. Почти зло. Сразу закрыла рот ладонью, будто звук был предательством. Нико не двинулся. Не полез обнимать. Не стал говорить глупости. Только сидел рядом, и это оказалось правильным. — Я злюсь на неё, — призналась Марисса после долгой паузы. — Это нормально. — Я злюсь, что она ушла. Злюсь, что оставила письмо. Злюсь, что просит не винить себя, будто я послушная. Злюсь, что мне страшно так, что сейчас сдохну. — Тоже нормально. — Ты сегодня раздражающе полезный. — Запишу в достижения. Она почти улыбнулась. Почти. … Франко тем временем говорил по телефону уже который час подряд. Полиция. Охрана. Частные связи. Водители. Администрация. Список людей, с которыми он мог решить любую проблему за полчаса, оказался почти бесполезен, когда дело касалось собственной дочери. В её комнате отец остановился у шкафа. Книги на месте. Папки. Аккуратно сложенные вещи. Никакой паники. Никакого хаоса. Только очень продуманное отсутствие. Колуччи-старший провёл пальцами по корешкам книг, будто в них ещё оставалось её тепло. — Ты всегда говорила, что я не умею слушать, — сказал он в пустоту. — Поздравляю, Мия. Теперь я слушаю каждое твоё слово. Только слишком поздно. Соня сидела на стуле у окна и держала своё письмо обеими руками, как что-то хрупкое и священное. «Ты всегда говорила, что любовь матери — броня. Но я больше не чувствую защиты. Не потому, что ты меня не любишь. А потому, что я больше не понимаю, кто я, если перестану быть только чьей-то дочерью». Женщина читала эти строки снова и снова. Без слёз. На каком-то страшном, почти беззвучном уровне боли, когда плач кажется уже слишком маленьким для происходящего. — Ты моя, — произнесла она тихо, прижимая письмо к груди. — Всегда. Даже если сама сейчас этого не чувствуешь. И если ты разбилась… я всё равно тебя соберу. Франко обернулся. В его лице что-то дрогнуло. — Это моя вина. Соня медленно подняла глаза. — Не начинай. — Я должен был видеть. — Все должны были. Никто не увидел. — Я её отец. — Да. И именно поэтому сейчас тебе хочется назначить виновного, чтобы не сойти с ума. — А если виновный — я? Соня встала, подошла и взяла его за руку. Он хотел убрать пальцы — не из холодности, из привычки держаться самому. Но она не отпустила. — Франко, ты совершал ошибки. Много. Иногда ужасные. Но сейчас не время превращать её исчезновение в суд над тобой. Она где-то одна. Ей нужен отец, который будет искать, а не человек, который будет наказывать себя, чтобы почувствовать, будто делает хоть что-то. Он смотрел на неё долго, почти растерянно. Так смотрит человек, который привык управлять миром, но впервые понимает: власть бесполезна, если не знаешь, где искать собственное сердце. — Я найду её, — сказал он наконец. — Мы найдём, — поправила Соня. И в этом «мы» было больше силы, чем во всех его звонках за день. … Пабло не позволял себе останавливаться. Обзванивал. Проверял. Списывался с теми, о ком другие бы не вспомнили. Просматривал камеры, выяснял маршруты такси, вокзалы, автостанции, студии, квартиры знакомых. Всё делал быстро, логично, жёстко — так, будто движение само по себе спасает от ужаса. Но стоило остаться одному, и эта собранность рушилась. Он вошёл в пустой репетиционный зал и прислонился лбом к грифу гитары. В голове настойчиво звучала одна её фраза: «Я знаю, кто смотрит на меня так, будто я имею право быть счастливой». Раньше музыканту казалось, что он понимает, о ком речь. Теперь — нет. Теперь эта фраза звучала как обвинение. Не потому, что Мия хотела обвинить. А потому, что он сам слишком поздно понял, как много в ней было усталости. — Где ты? — выдохнул Бустаманте в пустоту. — Просто скажи, где. Я приеду. Куда угодно. Без вопросов. Только дай знак, что ты в порядке. Ответа не было. Только тишина зала. Пабло достал письмо снова. Развернул. Прочитал. Сложил. Опять развернул. Бумага уже начинала терять форму, но он всё равно держал её так осторожно, будто мог причинить боль самому тексту. Не ищи меня сразу. Он усмехнулся коротко, почти зло. — Прости, но нет, Колуччи. Это единственная просьба, которую я не выполню. Телефон завибрировал. Бустаманте схватил его слишком быстро. Сообщение было от Томаса: «Проверили вокзал Ретиро. Ничего. Едем к двум студиям на юге». Ответ ушёл сразу: «Держи телефон включённым. Любая мелочь — сразу мне». Потом брюнет снова посмотрел на сцену. На место, где она пела несколько дней назад, будто наконец выбрала правду. Он тогда думал: это начало. Осторожное, честное, страшное, но начало. А теперь начало превратилось в пустоту. — Только не исчезай совсем, — сказал он тише. — Только не так. … Мануэль не мог сидеть на месте вовсе. Он бродил по аллеям, по ступеням, по внутреннему двору, по тем местам, где они говорили в последний раз, где смеялись когда-то, где молчали слишком долго. Под вечер юноша нашёл у фонтана маленькую серебристую заколку. Её? Не её? Он не знал наверняка. И всё равно сжал в ладони так, будто это могло что-то вернуть. «Если мы только мучаем друг друга, может, пора отпустить». Тогда он воспринял это как взрослость. Теперь — как предупреждение, которое не услышал. — Я не отпустил тебя, — сказал Агиррэ почти зло. — Я просто не понял, что ты уходишь по-настоящему. Слова растворились в пустом воздухе. Он сел у фонтана и долго смотрел на воду. В отражении дрожали огни окон, ломались, распадались, собирались снова. Почти как память. Почти как вина. Мануэль достал телефон и открыл старые сообщения. Лето. Короткие ответы. Её попытки спрашивать. Его «нормально». Её «ты точно в порядке?». Его «да». Снова и снова. Десятки маленьких отказов, которые тогда казались способом не нагружать её своей болью, а теперь выглядели как медленное исчезновение из её жизни. Он сам ушёл первым. Только остался физически рядом. И, возможно, именно это было хуже. — Прости, — сказал он в темноту. — Я правда думал, что защищаю тебя от себя. Вода шумела тихо, равнодушно. — А на самом деле просто оставил одну.

***

Колледж продолжал жить, но в этом шуме уже не было нормальной жизни. Каждый — по-своему, в разное время, в разных углах кампуса — начинал понимать одно и то же: исчезла не просто девушка. Исчез человек, на котором держалось куда больше, чем они решались признавать. Кто-то молился. Кто-то клялся найти. Кто-то впервые за долгое время позволял себе бояться по-настоящему. И все думали об одном: лишь бы она была жива. Лишь бы одна. Лишь бы не слишком далеко. Поздним вечером актовый зал оказался почти чёрным. Только несколько забытых прожекторов над сценой горели тусклым жёлтым светом, разрезая темноту косыми полосами. Стены, которые обычно дрожали от репетиций, теперь стояли неподвижно. Даже воздух казался другим — тяжёлым, пыльным, с металлическим привкусом аппаратуры и долгого молчания. У пианино сидел Пабло. Согнувшись, опустив голову, будто весь этот день наконец навалился на плечи разом. Пальцы едва касались клавиш — не играли пока, а словно вспоминали, что вообще умеют издавать звук. Перед ним, на пюпитре, лежал смятый лист. Не нотный. Письмо. Щёлкнула дверь. Бустаманте вскинул голову слишком резко — в глазах вспыхнула надежда, почти безумная в своей мгновенности. Но это был Нико. Он вошёл осторожно, будто боялся нарушить не тишину даже — чужую вину, которая здесь звенела почти физически. — Есть новости? — спросил Пабло. Голос у него был хриплый, словно он весь день разговаривал больше, чем дышал. Николас покачал головой. — Пока ничего. Подняли записи с камер, проверяют такси, станции, всё, что можно. Но если она ушла сама и не хочет, чтобы её нашли… тогда найдётся только когда решит. Пабло посмотрел на него так, будто тот ударил. — Не говори так. — Я не говорю, что надо сдаться. Я говорю, что она умная. Если Мия решила исчезнуть, она не оставит очевидный след. — Она не должна была решать такое одна. — Знаю. — Она должна была кричать. Ругаться. Разнести комнату. Позвонить. Прийти ко мне и сказать, что я идиот, что все мы идиоты, что ей плохо, что угодно. Только не вот это. Он ткнул пальцем в письмо. — Не тишина. Николас подошёл ближе. В круге тусклого света лист на пюпитре выглядел почти невинно — просто бумага. Слишком маленький предмет для такого количества боли. — Это твоё? — тихо спросил он. Музыкант кивнул. Нико взял лист, развернул осторожно, будто боялся порвать, и прочитал взглядом несколько строк. Потом — вслух. Не театрально. Почти шёпотом. — «Если я исчезну, не злитесь. Может быть, только в тишине я смогу снова услышать себя. Я люблю вас. Но сейчас мне нужно научиться не исчезать самой для себя». После этих слов в зале стало ещё тише. Бустаманте закрыл глаза. Слышать её голос в этих строчках оказалось хуже, чем любое предположение. Слишком знакомо. Слишком спокойно. Слишком по-настоящему. Николас положил ладонь ему на плечо. Коротко. Крепко. — Мы её найдём. — Она всё время спасала других, — тихо ответил Пабло, не открывая глаз. — Всех. Даже когда сама трещала по швам. А мы так привыкли, что у неё всегда хватит света, что даже не заметили, как он начал гаснуть. Он открыл глаза и посмотрел куда-то в темноту зала, за свет прожекторов, как будто там ещё можно было разглядеть её силуэт. — Прости, — выдохнул он. — За то, что услышал слишком поздно. Нико не стал говорить, что тот не виноват. В такие минуты подобные слова звучат как дешёвая попытка заклеить глубокую рану пластырем. Вместо этого парень просто остался рядом. — Сыграй, — сказал он спустя минуту. Пабло медленно повернул голову. — Что? — Сыграй. Ты всё равно сейчас не сможешь сидеть спокойно. И искать тоже уже нечего до утра. Франко поднял половину города, Томас с ребятами на телефоне, Марисса обзванивает всех, кого знает, Сабрина подключила свои связи. Ты сделал всё, что мог прямо сейчас. — Этого мало. — Знаю. Поэтому сыграй. Бустаманте хотел возразить. Хотел сказать, что музыка не найдёт её, не вернёт, не объяснит, где она и почему не взяла телефон. Но слова застряли. Потому что часть его — самая честная — уже тянулась к клавишам. Не за спасением. За возможностью не сойти с ума. Его пальцы коснулись письма. Потом — клавиш. Первая нота прозвучала тихо. Чисто. Почти хрупко. Вторая легла следом. Потом ещё одна. Не песня. Пока нет. Просто мелодия, в которой не было ни красивого надрыва, ни попытки впечатлить, ни громкой надежды. Только правда. Та самая, которую Мия всегда умела чувствовать лучше остальных: если уж больно — пусть честно. Если любишь — не прячь. Если теряешь — хотя бы не ври себе, что всё было неважно. Николас остался стоять рядом, не говоря ни слова. А зал слушал. Пыльный, пустой, ночной, с забытым светом над сценой — он вдруг снова стал похож на сердце группы. На место, где всё рушится и всё же продолжается одновременно. Мелодия текла по залу мягко, почти невесомо. Будто звала. Будто искала дорогу туда, где она сейчас одна. Будто обещала: мы всё равно пойдём за тобой. Даже если ты решила исчезнуть от нас. Даже если пока не хочешь быть найденной. Пабло играл, не поднимая головы. И впервые за весь этот день позволил себе не действовать, не искать, не думать о маршрутах и камерах, а просто чувствовать то, что чувствовал на самом деле. Страх. Любовь. Вину. Надежду, которой он не доверял. А где-то далеко, за стенами колледжа, под другим небом или тем же самым, она, возможно, всё ещё слышала эту музыку — хотя бы в памяти. И, может быть, именно это означало, что ещё не всё потеряно.