Глава 5. Накануне исчезновения.

02:17 В это время Elite Way почти не дышал. Большие здания по ночам никогда не бывают по-настоящему тихими. Они только делают вид, что спят, как люди, которые слишком многое знают и потому предпочитают молчать. В старых батареях ровно и сонно гудела вода, где-то в глубине корпуса едва слышно щёлкнуло дерево, откликнувшись на ночную прохладу, в коридоре мигал дежурный свет, выхватывая из темноты бледные прямоугольники дверей. За окнами ветер осторожно касался стекла, будто боялся потревожить тех, кто ещё мог позволить себе роскошь спать спокойно. Днём колледж был другим. Шумным, ярким, слишком живым. В нём хлопали двери, звенели каблуки по плитке, кто-то смеялся у лестницы, кто-то плакал в ванной, кто-то репетировал до хрипоты, кто-то клялся, что больше никогда не заговорит с человеком, к которому через час всё равно вернётся. Elite Way умел быть жестоким и прекрасным одновременно. Здесь всё казалось важнее, чем было на самом деле, и одновременно всё действительно было важным: первый поцелуй, первая измена, первая песня, первое настоящее предательство, первый момент, когда ты вдруг понимаешь, что взрослые не знают ответов лучше тебя. Но ночью всё это отступало. Оставались только стены. И то, что человек больше не мог прятать от себя. В одной комнате женского общежития свет всё ещё горел. Настольная лампа выхватывала из полумрака край письменного стола, смятый угол простыни, рассыпанные листы, ручку без колпачка и тонкие следы чернил на пальцах. На кровати сидела Мия Колуччи — поджав ноги, с прямой спиной и сухим, неподвижным взглядом. Такое выражение бывает не у тех, кто сейчас плачет, а у тех, кто выплакал всё раньше и теперь держится уже не на надежде, а на силе последнего решения. Лицо без макияжа казалось младше, почти детским. Исчезла привычная безупречность, исчезла глянцевая уверенность, исчезла та Мия, которую все привыкли видеть в коридорах: с высоко поднятым подбородком, идеальной укладкой и таким взглядом, будто мир должен был сам догадаться, как правильно лечь у её ног. Сейчас на кровати сидела не наследница Колуччи, не самая яркая девушка Elite Way, не та, ради которой спорили, ревновали и писали песни. Просто девушка, которая слишком долго делала вид, что у неё хватит сил на всех. Комната выглядела непривычно аккуратной. Не просто прибранной — почти чужой. Косметика стояла ровно, книги были сложены стопкой, жакет висел на спинке стула, словно утром его снова можно будет надеть и продолжить жизнь, будто ничего не случилось. На тумбочке лежал выключенный телефон. Рядом — несколько конвертов. Белые, простые, с именами, выведенными знакомым почерком. Эта аккуратность не успокаивала. Она пугала. Обычно в комнате Мии был след жизни: брошенный шарф, раскрытый блеск для губ, смятая подушка, ноты на полу, туфля под кроватью, журнал, забытый возле зеркала. Её присутствие всегда было заметно — даже когда сама девушка отсутствовала. Сейчас же всё выглядело так, будто она заранее стирала себя из пространства. Не грубо. Не в приступе отчаяния. Бережно. Почти с уважением к тем, кто утром войдёт сюда и всё поймёт слишком поздно. Она долго смотрела на первый лист, будто не доверяла собственным словам. Потом медленно взяла его и перечитала ещё раз. «Мари, если ты читаешь это, значит, я всё-таки ушла. Не злись сразу. Хотя нет, ты всё равно разозлишься, и, наверное, я это заслужила. Ты держала меня на плаву чаще, чем сама понимала. Смеялась, ругалась, вытаскивала из меня правду, когда я уже почти переставала слышать себя. Но сейчас я тону так глубоко, что боюсь утянуть тебя следом. Не ищи во всём свою вину. Её там нет. Я просто устала быть сильной даже рядом с теми, кто любит меня. Я люблю тебя. Правда». Мия остановилась на последней строчке. На имени рыжеволосой подруги, написанном в начале. На слове «люблю», которое вдруг показалось слишком маленьким для всего, что между ними было. Марисса Пиа Спиритто-Андраде-Колуччи умела раздражать так же легко, как дышать. Она могла ворваться в комнату без стука, заявить, что все вокруг идиоты, устроить скандал из-за чужого молчания, высказать правду так резко, что после неё хотелось либо ударить, либо расплакаться. Рыжеволосая бунтарка не была мягкой в привычном смысле. Её забота часто выглядела как нападение. Её поддержка — как приказ. Её любовь — как ругань с поджатыми губами и стаканом воды, поставленным рядом слишком громко. И именно поэтому рядом с ней иногда было легче дышать. Если бы Марисса проснулась сейчас, всё было бы иначе. Она бы ворвалась в эту тишину, вырвала ручку из пальцев и сказала бы своим хрипловатым от сна голосом: «Колуччи, ты что творишь? Совсем мозги оставила на репетиции?» Потом отняла бы листы, швырнула их куда-нибудь на кровать и заставила бы говорить. Не красиво, не осторожно, не правильно — как угодно, только вслух. Мия почти услышала её. Почти увидела, как подруга стоит посреди комнаты в огромной футболке, с растрёпанными рыжими волосами, сердитая, испуганная и живая настолько, что рядом с ней невозможно исчезнуть окончательно. — Идиотка, — прошептала Мия едва слышно, не зная, кого сейчас называет так: себя или ту, которая спит за стеной и ничего не знает. От этой мысли стало больнее. Она аккуратно сложила письмо и вложила его в конверт. Следующий лист был для Пабло. К нему она не сразу решилась прикоснуться. Просто смотрела на имя, выведенное на бумаге, и чувствовала, как в груди снова поднимается то странное, опасное тепло, от которого последние дни было труднее всего защищаться. С Мануэлем боль была знакомой. У неё были очертания, история, причины, старая трещина, которую можно было назвать. С Пабло всё было иначе. Там не было готового сценария. Ни правил, ни обещаний, ни прошлого, которое можно просто продолжить. Только чувство, что рядом с ним она почему-то перестаёт играть саму себя. А сейчас ей нужно было уйти даже от этого. Не потому, что он был виноват. Именно потому, что не был. Мия взяла лист. Почерк на нём был ровнее, чем в письме Мариссе. Слишком ровный. Так пишут, когда боятся, что рука выдаст больше правды, чем слова. «Пабло, ты слишком хорошо слышишь меня, даже когда я молчу. Наверное, именно поэтому писать тебе труднее всего. Я не ухожу от тебя. Я ухожу от шума внутри себя. Если останусь, то снова стану тем, кем меня хотят видеть: красивой, сильной, уверенной, удобной в своей боли. Ты смотришь на меня так, будто я настоящая. И, может быть, именно это пугает сильнее всего. Потому что я уже не знаю, какая я настоящая. Прости, что оставляю тебе письмо вместо разговора. Прости, что прошу невозможного. Не ищи меня сразу. Если во мне ещё осталось что-то живое, я должна найти это сама». На этих словах рука дрогнула. Не от сомнения. От усталости. Он всё равно будет искать. Конечно, будет. И разозлится. И скажет, что я не имела права решать за всех. Она почти услышала его голос. Не тот насмешливый, которым Бустаманте прикрывал всё слишком важное. Другой — низкий, сорванный, настоящий. — Ты с ума сошла, Колуччи? — будто произнёс он совсем рядом. — Ты правда решила, что можешь просто исчезнуть? Он бы сказал именно так. Сначала грубо. Потом тише. Потом, возможно, взял бы её за плечи и заставил смотреть на себя, пока она не перестанет прятаться. И именно этого она боялась. Потому что рядом с ним ей, может быть, захотелось бы остаться. А оставаться сейчас означало снова выбирать не себя. Снова цепляться за чужой взгляд, чужое тепло, чужую способность слышать её молчание. Это было слишком похоже на спасение. А она больше не хотела, чтобы её спасали, пока сама не поймёт, хочет ли жить в той жизни, из которой её вытаскивают. Мия положила письмо в конверт, но пальцы ещё несколько секунд лежали на бумаге. — Прости, — прошептала она едва слышно. — Ты бы меня не отпустил. А я сейчас не выдержу, если меня начнут держать. Комната не ответила. Следующий лист был для Франко и Сони. Здесь слова шли тяжелее. С родителями всё всегда было сложнее. Отец любил её так, будто мог защитить деньгами, звонками, решениями, контролем, приказами, охраной, именем Колуччи, целым миром, который привык подчиняться его голосу. Соня — так, будто любовь должна была стать бронёй от всего. Но ни власть, ни нежность не могли объяснить девушке, кто она, если перестанет быть дочерью, наследницей, любимой, красивой, сильной, нужной. Она долго держала ручку над листом. Потом написала. «Папа, Соня, простите меня не за то, что я ухожу, а за то, что так долго молчала, пока вы думали, что со мной всё в порядке. Вы правда старались. Я это знаю. Но тишину, в которой можно услышать себя, никто не подарит. Её приходится искать самой. Я люблю вас. Очень. Но теперь мне нужно научиться любить не только вас — себя тоже. Не превращайте это в войну. Я не хочу, чтобы вы искали виноватых. Я просто больше не могу быть всем сразу». Она перечитала письмо и закрыла глаза. Перед внутренним взглядом сразу возник Франко — слишком прямой, слишком собранный, с лицом человека, который привык давать миру приказы и получать результат. Он будет злиться. Нет, сначала испугается. Потом начнёт действовать. Поднимет охрану, камеры, связи, всех, кого сможет. Будет говорить холодным голосом, потому что иначе сорвётся. Он всегда так делал: чем сильнее боялся, тем жёстче становился. Мия знала это лучше многих. Соня будет другой. Она возьмёт письмо обеими руками, прижмёт к груди и замолчит. Слишком тихо. Так тихо, что это будет хуже слёз. В её молчании будет не упрёк, а страшное материнское понимание: дочь страдала рядом, а она не смогла удержать. Мия прижала ладонь к губам, чтобы не всхлипнуть. Если она сейчас заплачет — не уйдёт. А если не уйдёт, снова останется в комнате, где все знают её роли лучше, чем она сама. На столе лежал ещё один лист. Чистый. Этот она не собиралась оставлять никому. Не для родителей, не для друзей, не для мальчиков, которые в разное время любили её по-разному и всё равно не сумели спасти от пустоты. Этот лист был нужен только ей самой — как признание, которое наконец нельзя будет упростить или объяснить за неё. Мия медленно выдохнула и начала писать. «Ты всё ждала, что кто-нибудь тебя остановит. Что найдутся нужные слова. Что кто-то увидит: ты не сильная, не глянцевая, не непобедимая — ты просто устала. Но никто не остановил. Не потому, что не любят. Просто все привыкли верить твоему лицу, твоей осанке, твоему голосу, когда ты говоришь: всё нормально. Мануэль отпустил тебя раньше, чем признался себе в этом. Даже не сказал «останься». Может быть, потому что тоже устал. Может быть, потому что уже понял конец раньше тебя. Песня, которую ты пела, была уже не о любви. Она была о том, как одиноко можно стоять посреди людей, уверенных, что знают тебя наизусть. Пабло смотрел с уважением, а тебе в тот момент хотелось не уважения — тепла. Чего-то, за что можно ухватиться, не изображая силу. Все твердят одно и то же: ты красивая, умная, сильная. Но внутри у тебя давно уже не дом. Там руины после взрыва. Стены стоят, а жить в них нельзя. Ты не сбегаешь. Просто идёшь туда, где нет чужих ожиданий, чужих ролей, чужих голосов. Туда, где можно наконец услышать себя. Если исчезнешь — пусть не ищут. Если всё же найдут — пусть хотя бы не злятся. Ты просто больше не можешь». Последняя точка далась труднее, чем все остальные слова. Она опустила ручку. Несколько секунд в комнате не было слышно ничего, кроме собственного дыхания. Даже оно казалось не своим — слишком тихим, слишком отдалённым, словно девушка уже наполовину ушла. Потом она встала. Спокойно. Без суеты. Без дрожащих резких движений. Накинула джинсовую куртку, обмотала шею светлым шарфом, натянула кеды. Взяла только ключи. Сумка осталась на стуле. Телефон — под подушкой. Денег почти не взяла. Не из глупости. Просто в этот момент ей казалось, что всё материальное принадлежит той жизни, которую она пытается оставить позади. Карты, наличные, документы, дорогие вещи, духи, косметика — всё это было частью Мии Колуччи, которую знали другие. Той, у которой всегда всё должно было быть под рукой, под контролем, по размеру, по цвету, по статусу. Сейчас ей хотелось оказаться без всего. Пусть даже на несколько часов. Пусть даже до утра. Пусть даже это было глупо. Перед выходом она остановилась у зеркала. Оттуда смотрела девушка, которую все знали. Или думали, что знали. Мия Колуччи. Безупречная, капризная, яркая, слишком красивая для чужого спокойствия, слишком гордая для жалости. Та, которая умела войти в зал так, будто весь свет обязан повернуться к ней. Та, которая могла одним взглядом заставить человека почувствовать себя лишним. Та, которая пела так, будто сцена принадлежит ей по праву рождения. Но сейчас в отражении не было сцены. Только бледное лицо, растрёпанные волосы, сухие глаза и слишком взрослая усталость. — Я вернусь, — прошептала она самой себе. Фраза прозвучала не как обещание. Как просьба. Мия перевела взгляд на тумбочку. Там лежал кулон. Маленький, почти незаметный, если не знать его значения. Она взяла цепочку в пальцы, поднесла к ладони. Металл был прохладным. Этот предмет был связан не с одним человеком, а с целой жизнью: ссорами, поцелуями, примирениями, сценами, обещаниями, теми версиями себя, от которых больше не осталось сил защищаться. Оставить его оказалось почти больнее, чем телефон. Но именно поэтому нужно было оставить. Она положила кулон на тумбочку. Аккуратно. Так, будто просила его подождать. Потом выключила лампу. Комната сразу стала чужой окончательно. В коридоре было темно. Лишь дежурный свет у лестницы рисовал на полу бледную дорожку. Мия шла медленно, почти бесшумно, стараясь не наступать на скрипучие доски, которые знала наизусть. Женское общежитие спало: за одной дверью кто-то тихо смеялся во сне, за другой едва слышно играла музыка, где-то в конце коридора капала вода. У двери Мариссы она остановилась первой. За ней было тихо. Рыжеволосая подруга, наверное, спала — раскинувшись поперёк кровати, уткнувшись лицом в подушку, с тем упрямым выражением даже во сне, будто готова спорить с миром до утра. Мия подняла руку, почти коснулась костяшками дерева. Постучать — и всё закончится. Марисса откроет. Сначала выругается, потом увидит лицо соседки и проснётся окончательно. Потом отнимет ключи, сядет напротив, заставит говорить, не даст уйти. Назовёт идиоткой. Обнимет. Возможно, сама расплачется от злости. И Мия останется. Хотя бы до утра. Хотя бы ещё на день. Рука медленно опустилась. — Прости, Мари, — прошептала она. — Ты бы сделала всё правильно. А я сейчас не хочу, чтобы кто-то был прав. Она пошла дальше. У другой двери шаг замедлился сам собой. Там был Мануэль. Или должен был быть. Человек, которого она когда-то любила так сильно, что думала — это навсегда. Человек, с которым столько раз пыталась начать заново, что само слово «заново» стало утомительным. Может быть, он спал. Может быть, лежал без сна, глядя в потолок, как и она. Но света под дверью не было. Внутри стояла тьма. Мия задержала дыхание, чуть прикрыла глаза, будто чего-то ждала: скрипа половиц, движения, голоса, хотя бы смутного ощущения, что её сейчас позовут. Ничего не произошло. И это почему-то стало последней точкой. Она не постучала. Не потому, что хотела наказать. Не потому, что больше ничего не чувствовала. Наоборот. Чувствовала слишком много: боль, нежность, усталость, сожаление, горечь и странную благодарность за то, что когда-то всё действительно было настоящим. Но настоящим когда-то — не значит живым сейчас. — Прощай, — сказала она еле слышно. Потом поправила сама себя: — Нет. Не прощай. Просто… больше не держи меня там, где нас уже нет. Дальше был лестничный пролёт. Холодные перила. Пустой холл. Тихий щелчок замка. У главного выхода Мия задержалась. В будке охранника горел маленький телевизор почти без звука. Мужчина сидел вполоборота, уставившись в экран, и лениво пил кофе из пластикового стаканчика. Если выйти через главную дверь, он обязательно заметит. Спросит, куда она. Позвонит дежурному. Или просто запомнит. А ей не хотелось оставлять такой простой след. Она повернула в сторону служебного крыла. Эта часть здания всегда казалась менее настоящей. Здесь не было полированных лестниц, красивых растений и вывесок с именами спонсоров. Узкий коридор пах чистящими средствами, сыростью и старым деревом. На стенах висели чужие пальто, у двери кладовой стояли коробки с бумагой для принтера, где-то гудел холодильник. Здесь Elite Way переставал быть витриной и становился обычным большим зданием, которое кто-то мыл, ремонтировал, открывал и закрывал каждый день. У боковой калитки замок давно плохо держался. Первокурсники думали, что это секрет, но старшие знали о нём уже несколько лет. Когда-то через эту калитку сбегали на вечеринки. Сейчас она стала выходом из жизни, которая больше не помещалась внутри стен. Металл холодил пальцы. Калитка поддалась не сразу, потом скрипнула тихо, почти виновато. Мия вздрогнула и обернулась. Никто не вышел. Никто не окликнул. Дверь общежития окончательно закрылась за её спиной. Снаружи мир был темнее. Ночь была удивительно красивой — той красотой, от которой становится ещё больнее, если внутри пусто. Пахло мокрым асфальтом, листьями, пылью и свободой, которой она не доверяла. Луна висела над крышами ровная, спокойная, будто знала всё и не собиралась вмешиваться. Мия пошла вдоль стены колледжа, потом свернула к узкой улице за спортивным корпусом. Этот путь она знала смутно: однажды проходила здесь с Мариссой, когда та заявила, что все официальные маршруты придуманы для людей без фантазии. Тогда они смеялись. Спорили. Рыжеволосая бунтарка ругалась на новые туфли, Мия издевалась над её упрямством, а потом обе всё равно заблудились и вышли к какой-то старой лавке, где купили ужасный кофе и слишком сладкие булочки. Теперь эта память показалась чужой. Как будто всё это происходило с другой девочкой. Она шла без маршрута. Не потому, что не понимала, куда идёт. А потому, что цель в этот момент была не в месте. В движении. Пока идёшь — существуешь. Пока чувствуешь холод, слышишь собственные шаги, замечаешь, как волосы липнут к лицу от влажного воздуха, — значит, ещё жива. Значит, ещё не растворилась окончательно. Первые улицы были знакомыми. Закрытые кафе, витрины с манекенами, остановка, на которой днём всегда толпились люди. Потом город стал пустее. Фонари стояли дальше друг от друга, свет ложился на асфальт неровными пятнами. В одном окне на втором этаже кто-то не спал — тень прошла за занавеской и исчезла. Где-то залаяла собака. Мимо медленно проехало такси, водитель даже не повернул головы. Мия спрятала руки в рукава джинсовой куртки. Прохлада пробиралась под одежду. Ветер трогал волосы, шарф, кожу у шеи. Она вдруг вспомнила, как Соня однажды говорила: «Никогда не уходи ночью одна. У ночи слишком много чужих лиц». Тогда Мия закатила глаза и ответила, что не ребёнок. Сейчас эта фраза вернулась с такой ясностью, что захотелось остановиться. Но если остановиться — придётся думать. А думать было опасно. Парк остался позади. Деревья шумели уже где-то за спиной. Витрины магазинов стали тёмными, слепыми. Дальше город начал распадаться на пустые улицы, складские стены, редкие гаражи и старые ограды. Это была та часть Буэнос-Айреса, которую обычно не показывали в красивых историях: облупившиеся ворота, мокрые пятна на стенах, обрывки афиш, выброшенный ящик у мусорного бака, ржавая решётка, за которой темнело что-то заброшенное. Она знала район плохо, но сначала не боялась. Ей казалось, что страх остался в общежитии, на кровати, рядом с письмами. Здесь была только усталость и странное облегчение: никто ничего не требует, никто не смотрит, никто не ждёт правильной реакции. Нет Мии Колуччи, которую оценивают. Нет дочери Франко. Нет девушки Мануэля. Нет той, на кого Пабло смотрит слишком внимательно. Нет подруги Мариссы, которую обязательно надо удержать на поверхности. Есть только шаги. Дыхание. Ночь. Потом она услышала машину. Не сразу. Сначала звук был далёким, почти неотличимым от ночного гула города. Потом стал ближе. Колёса проехали по мокрой дороге, где-то за углом коротко хрустнул гравий. Мия не обернулась. Машины ездят даже ночью. Это ничего не значит. Она ускорила шаг только тогда, когда поняла: звук не удаляется. Фургон не ехал мимо. Он держался где-то позади. Сердце неприятно толкнулось в грудь. Глупости. Просто дорога одна. Она свернула к старой насыпи. Железная дорога впереди тянулась в сторону промзоны, как граница между прошлым и тем, что ещё не получило имени. Покосившийся указатель с облупившейся краской, ржавые рельсы, гравий, запах металла и ночной сырости — всё это выглядело почти нереально, будто девушка случайно вышла из одной жизни и ещё не вошла в другую. Здесь было совсем тихо. Слишком тихо. Далеко, за рядами складов, мигал одинокий фонарь. Его свет то появлялся, то исчезал, словно кто-то моргал огромным усталым глазом. В траве шуршало что-то мелкое. Рельсы тускло блестели под луной. Мия остановилась у насыпи и впервые за всё время действительно почувствовала: она далеко. Не физически даже. Внутри. Далеко от комнаты, от писем, от тех, кто утром проснётся и найдёт её отсутствие. Далеко от прежней себя. Далеко от спасения, которое ещё могло бы случиться, если бы кто-то сейчас оказался рядом. И вдруг подумала: если сейчас кто-то крикнет моё имя… может быть, я обернусь. Может быть, даже вернусь. Сердце на миг сжалось. Она почти услышала, как Марисса кричит: «Колуччи, стой, ты окончательно с ума сошла?» Почти увидела Пабло, который идёт быстро, зло, с тем выражением лица, когда за раздражением прячется страх. Почти почувствовала руку Сони на своём плече. Почти представила Франко, который не спрашивает, а приказывает вернуться домой. Даже голос Мануэля мелькнул где-то в памяти — тихий, усталый, поздний: «Мия». Но вокруг была только ночь. Никто не знал, где она. Никто не мог её сейчас окликнуть. Значит, так нужно. Она шагнула ближе к путям. Камни зашуршали под подошвами. Именно тогда из темноты вырвался резкий свет фар. Он ударил так внезапно, что девушка машинально заслонила глаза рукой. Старый фургон выскочил с боковой дороги почти беззвучно — слишком быстро, слишком близко. На секунду Мия решила, что машина просто проскочит мимо, оставив после себя запах топлива и раздражение. Но фургон затормозил. Резко. Колёса с визгом прошлись по гравию. Дверца распахнулась. Из кабины вышел человек. Лица не было видно — только силуэт, тёмный, уверенный, слишком решительный для случайного водителя, который просто решил узнать дорогу. В его движениях не было ни растерянности, ни сомнения. Он не оглядывался, не пытался понять, кто перед ним. Шёл прямо к ней так, будто уже знал. От этого внутри сразу похолодело. — Эй! — выдохнула Мия, отступая. — Что вам нужно? Силуэт не ответил. — Вы меня слышите? — голос сорвался выше, чем она хотела. — Не подходите. Человек ускорился. Она резко отступила ещё на шаг, но камни под ногой поехали. В этот момент чужая рука скользнула по рукаву куртки. Мия дёрнулась, высвободилась, но равновесие уже потеряла. Колено ударилось о гравий. Боль вспыхнула горячо, зло. Она попыталась вскочить, но незнакомец уже был рядом. — Отпустите! — крик ушёл в пустую насыпь и будто сразу погас. — Помогите! — Тише, — коротко бросил мужчина. Это было первое слово, обращённое к ней. Не угроза. Не приказ даже. Скорее раздражённая попытка заставить ситуацию стать удобнее. — Не трогайте меня! Она ударила его по руке, почти вслепую. Попала плохо, но этого хватило, чтобы он выругался сквозь зубы. В следующую секунду пришёл глухой удар, от которого на долю мгновения мир стал белым и пустым. Боль запоздала. Сначала был только звон в ушах. Потом — вкус железа во рту. Колени подломились окончательно. Гравий больно врезался в ладони. Воздух стал тяжёлым, невозможным, как вода. Шаги приближались. Она попыталась отползти, но тело не слушалось. Всё происходило рывками: свет фар, чёрные ботинки, собственная рука на камнях, кровь на костяшках, шум дыхания, такой громкий, будто это дышал кто-то чужой. В голове мелькнула нелепая мысль: я оставила телефон. Потом другая: Марисса убьёт меня. Потом третья, самая страшная: никто не знает, что я здесь. Человек наклонился. Где-то совсем рядом шуршала бумага. Мия не сразу поняла, что это её лист. Тот самый, не для всех. Он, наверное, выпал из кармана куртки, когда она упала. Пауза. Кто-то что-то поднял. Читал. Потом тихо, с раздражением и злостью, прозвучало: — Чёрт… В этом голосе было узнавание. Или проблема, которой не должно было быть. Мия попыталась поднять голову. Свет бил в глаза. Силуэт расплывался, ломался на тёмные пятна. Она не могла разглядеть лица. Только очертания плеч, руку, сжимающую бумагу, наклон головы. Этот человек не выглядел случайным. Не выглядел грабителем, который испугался. Он был зол. Не на неё даже. На ситуацию. На то, что она оказалась здесь. Или на то, что оставила след. — Кто вы?.. — выдохнула она, но язык почти не слушался. Ответа не было. Чужие руки тронули её плечо. Девушка попыталась вывернуться, но сил не осталось. Боль в голове разливалась тяжёлой волной, зрение темнело по краям. Мир качнулся, когда её потянули в сторону. Гравий скреб по коже, куртка зацепилась за сухую траву, где-то рядом звякнула заколка, сорвавшаяся с волос. Мия ещё пыталась понять — это нападение? ограбление? похищение? ошибка? — но сознание ускользало слишком быстро. На секунду она снова увидела комнату. Лампу. Конверты. Кулон на тумбочке. Рыжие волосы Мариссы, рассыпанные по подушке. Пабло у пианино, которого там не было, но память почему-то выбрала именно этот образ. Мануэля за закрытой дверью. Сонины руки. Франко, который обязательно будет злиться, потому что иначе не сможет дышать. Я не хотела так. Через несколько секунд фургон снова рванул с места. Фары исчезли за поворотом. Шум мотора растворился в пустой промышленной дороге. Осталась только ночь. И она — на земле, между двумя жизнями, ни в одной из которых уже не чувствовала себя дома. Где-то далеко стучали колёса по рельсам. Мысль всплыла обрывком, почти беззвучно: Если я исчезну — не злитесь… Потом всё ушло в темноту.