II «Дай мне руку»

      С тех пор прошло восемнадцать лет. Элизио Торрес стал взрослым. Он был смуглолиц, худощав и высок, с греческим профилем. Его тёмные, как ночное небо, глаза смотрели всегда открыто. Голову венчали чёрные кудри, такие же, как у матери.       Как только возраст позволил, Элизио тут же устроился на завод чернорабочим. Трудиться приходилось много, времени на отдых не хватало, да о нём и речи не могло идти, ведь нужно было кормить семью.       Однажды Элизио вернулся с производства и, достав из мешка буханку чёрного хлеба, сказал матери и бабушке Аните:       — Я купил продукты.       — Проходи, садись, — отвечала мать. — Я нагрела воду и сварила бобы.       — Благодарю, мама, но я уже поужинал в столовой, — ответил Элизио. Он лгал.       — Ты точно не будешь? — спросила бабушка у внука.       — Нет, правда. Я не голоден, — ответил Элизио, прошёл в конец комнаты и сел на ветхий стул в углу рядом с рваной синей занавеской.       Из этого угла была видна вся маленькая комната, в которой жила его семья. Стены были чёрными, как уголь, в противоположном углу стояла койка, над которой висело распятие. Напротив этой койки разместилась ещё одна точно такая же. Недалеко от стула под окном находилась третья койка и тумбочка, в которой раньше хранил свои вещи покойный Хосе Торрес. Теперь там лежали вещи его сына. Элизио прятал в ней книги, полученные от знакомых. Он знал, что там их никто не найдет. Он осторожно доставал их, задёргивал занавеску и так мог сидеть довольно долго за чтением. В этот раз Элизио закончил читать книгу по марксистской философии и принялся читать о Петрарке. Чтение не только давало знания простому человеку из пролетарской семьи, но и отвлекало его от желания поесть. Элизио ужасно боялся, что его близким будет не хватать пищи, и твёрдо решил, что будет есть только в определенные дни недели, чтобы не доставлять семье лишних расходов.       Так однажды он шёл вдоль трассы. На его состояние повлияло скудное питание и тяжёлая работа, поэтому с каждым шагом силы покидали его и в глазах мутнело. Внезапно Элизио потерял сознание и упал. Мимо проезжала чёрная машина, светя фарами. Водитель, увидев лежащего почти у дороги Элизио, резко затормозил, выругался и прокричал:       — Вот же нищая пьянь!       — Подождите, сеньор, — обратился к нему пассажир, поправляя очки. — Я не тороплюсь, ведь важных дел на эту неделю у меня нет.       — Что вы имеете в виду?       — Я давал клятву Гиппократа.       — То есть вы хотите подобрать этого выпивалу?! Сеньор, вы серьёзно?!       — Мне и так в сороковые пришлось провести много реформ, чтобы медицина стала доступна бедным. Мы не можем знать, почему этот человек потерял сознание. Ведь причиной могут быть совсем другие вещи! Свою клятву я нарушать не собираюсь! — пассажир был очень настойчив.       — Как прикажете! — ответил водитель.       Врач вышел из машины и попросил водителя помочь ему. Через некоторое время Элизио очнулся уже в палате. Перед ним стояли доктор и тот самый пассажир.       — Сеньор, я вам как бывшему министру здравоохранения с уверенностью заявляю, что обморок был вызван эпилепсией!       — Ну вот, теперь я вижу, что он пришёл в себя и поэтому спокоен. Обморок был вызван истощением! Вы поставили больному неправильный диагноз. Учтите, если так пойдет и дальше, позор всей чилийской медицине! Наверняка не обошлось без лишних денег!       — О чём вы?       Министр промолчал.       — Вы… — стал тихо говорить Элизио. — Вы… Министр здравоохранения!       — Да, юнец, это так, — ответил министр. — Ныне генеральный секретарь социалистической партии.       — Неужели?! Я не знаю, чем теперь отплатить вам…       — Я выполнял свой долг. Нет понятия жажды денег у…       — У марксиста! — воскликнул Элизио.       — Да, я марксист…       — Марксисты — это такие люди, которые… стремятся к бесклассовому обществу… Верно ведь? К новой экономической формации…       — Сеньор, кто вы по профессии?       — Я рабочий человек… Пожалуйста… Быть может, вы мне и откажете, но я тоже сторонник марксизма и мои соратники… Я желаю бороться за левые ценности, я даже прочёл один том «Капитала». Пожалуйста, научите меня марксизму… Я ведь так мало чего знаю…       — Ты рабочий, твои соратники, верно, тоже! Вы движущая сила в борьбе с буржуазией! Мне ли учить вас марксизму?! Тот, кто чувствует на себе все тяжести нынешнего строя и не желает мириться с ними, и есть марксист!       Элизио вновь почувствовал, что теряет силы. Вернулся домой он только на следующий день.       С тех пор прошла неделя. На этот раз Элизио заставило отлучиться от чтения одно обстоятельство. Мать Мерседес встала со стула, оглянулась по сторонам, оперлась на палку, но внезапно застонала и села вновь. Обеспокоенный Элизио оставил книгу на деревянном подобии подоконника и вскочил.       — Что случилось, мама? — спросила Мерседес.       Анита же словно вцепилась в сердце своей морщинистой рукой — такой жгучей была боль. Она задыхалась и стонала. Элизио запаниковал. Мерседес расстегнула матери рубашку и уложила её на койку.       — У нас нет никакого лекарства! — зашептала встревоженная Мерседес.       — У Марты есть сердечные таблетки! — сказал Элизио.       — Скорее беги и возьми их!       В отчаянии Элизио выбежал на улицу. В траве стрекотали сверчки. Из тёмных глаз Элизио потекли слёзы, словно капли дождя, в висках бешено колотилась кровь, а сердце от волнения стучало, как станок.       Дом соседей (если, конечно, его вообще можно было назвать домом, ибо выглядел он так же, как и дом семьи Торрес) находился совсем недалеко — маленькая ветхая постройка среди кучи мусора. Чего только не валялось в этой куче: бумажные стаканы, битые бутылки из-под алкоголя, пробки, фантики. Элизио подбежал к бараку и постучался в шаткую дверь. Это мгновение показалось ему целой вечностью, ведь он очень переживал за своих близких и боялся за них, как, впрочем, и всегда. Соседка, смуглолицая девушка с чёрными короткими волосами и тёмными глазами, одетая в потёртое жёлтое платье, распахнула дверь и увидела Элизио, который пребывал в диком смятении.       — Элизио, здравствуй! Что ты здесь делаешь в столь поздний час? — спросила она.       — Прошу, пожалуйста, Марта, дай сердечные таблетки. У моей бабушки приступ!       – О, Господи! Сейчас, Элизио! — ответила в смятении Марта. Она подбежала к маленькой полке, достала из неё картонную коробку и вынула оттуда пластинку с таблетками.       — Вот, возьми! — крикнула она.       — Можно потише! — послышался сонный голос с койки. — Что произошло, Марта?       Это был брат Марты. Его звали Ласаро.       — Ничего, Ласаро, спи, — ответила Марта.       — Спасибо! — сказал Элизио.       —Ему нельзя нервничать, — шёпотом произнесла Марта. — Совсем истощал от голода.       Уже не слыша голоса соседки, Элизио побежал домой, тяжело дыша. Сердце все также дрожало, в висках колотились сосуды, как молот по наковальне. Он молча отдал матери таблетки, наполнил стакан водой и распахнул шаткие ставни.       – Ей лучше? — спросил Элизио, обращаясь к матери, потупил глаза и вздохнул.       — Кажется, да, — дрожащим голосом сказала Мерседес.       — Кажется?!       — Ей лучше!       Минула ещё одна неделя. Элизио стал работать ещё усерднее и брал всё меньше еды. Он отдавал родным последние деньги, не жалея собственных сил. Приступы периодически случались с матерью Мерседес, и каждый такой приступ Элизио переживал как в первый раз. Болезнь не уходила, а усугублялась только с каждым днём. Дошло до того, что Анита перестала вставать с постели.       — Дай мне руку! Дай мне руку, Элизио! — прохрипела она однажды.       По спине пробежал холод. Торрес вздрогнул, но подошёл, взяв женщину за руку.       — Что такое, мама?! — спросила Мерседес. — А?! Мама!       — Мне плохо, — тихо ответила мать.       — Воды?       — Нет, спасибо! — ответила мать, задыхаясь.       — Таблеток?!       Анита всё больше задыхалась. Вскоре она и вовсе перестала дышать.       — Нет! За что?! — закричала Мерседес и упала на колени. — О, Святая Мадонна! За что?!       На койке лежало тело женщины с седыми волосами, морщинистой смуглой кожей и опухшими глазами. Словно покинутая обитель. Дом без жильца.       Элизио замер. Он не мог сказать ни слова, но из его глаз всё сильнее текли слёзы. К горлу подступал комок боли. Он стоял и смотрел на мёртвую, словно не мог осознать того, что произошло. Мерседес долго крестилась, стоя на коленях. Она плакала навзрыд, ещё сильнее, чем в тот день, когда ее лишили работы много лет назад. Нет ничего мучительней потери близкого человека. Тросы альпиниста рвутся, и ему приходится самому карабкаться по крутой скале жизни, и самое страшное, что он никогда не знает, когда силы покинут его, он ослабеет и сорвётся.       Элизио молча подошёл к телу и быстро перекрестил его ладонью, а затем вышел из дома. Он испытывал потребность излить душу, но не хотел удручать этим мать. Элизио направился к дому Марты и Ласаро. Марта открыла дверь.       — Ласаро спит? — спросил он у Марты.       — Элизио! — поприветствовала его Марта.       — Спит?       — Да, наконец-то уснул.       — Марта, — произнёс Элизио дрожащим голосом.       — Что случилось, Элизио?       — Моей бабушки… Тетушки Аниты больше нет в живых, — ответил Элизио, тихо всхлипывая.       — Как так?! — шёпотом прокричала Марта.       – Очередной… Сердечный приступ… Давай выйдем на улицу…       — Слишком темно и опасно. Вчера одного из жителей трущоб смертельно ранили и ограбили…       — Я думаю, что не одного…       — Я тоже…       — Что ж, прощай! Я забыл, что Ласаро болен. Он ведь не переживёт, — сказал Элизио и, не выдержав, залился слезами.       — Прощай, — ответила Марта дрожащим голосом.       Элизио понимал, что нужно идти домой, утешать мать, но не находил в себе сил. Он шёл куда глаза глядят, шёл, не зная почему, в порыве горя и отчаяния. Кровь стучала в висках, голова болела. Не было сил. Он продолжал идти вперёд, не глядя. Что только ни способно сотворить горе с человеком? Мысли его путались. Он думал о смерти и плакал. Он думал о страдании, о вечной разлуке. Какой же теперь станет его жизнь? Вспоминал он и о тех днях, когда ему было шесть лет. О тех днях, когда он вместе с Ласаро слушал сказки бабушки Аниты. Она заменила Ласаро мать. Марте было уже двенадцать к тому времени, когда их с Ласаро родители погибли во время землетрясения, и она помнила их, а Ласаро не помнил. Вспоминал Элизио о том, как они играли на крышах трущоб, ставили корыто на него, воображали, что черпаки — это весла, а железные чашки на голове — шлемы конкистадоров. В тот день на улицу вышла бабушка и прокричала:       — Спускайтесь! Упадёте! Переломаете себе все кости!       Она всегда очень заботилась о них.       — Нет! Не упадём! — кричали дети и смеялись.       — Смотрите! Пенять будете на себя! Я говорю, спускайтесь!       В конце концов она уговорила их слезть.       Куда все это улетело? Казалось, что в такой несносной жизни нет ни единого светлого проблеска, но любое горе всё же переносится легче, когда рядом с тобой твои родные. Вскоре Элизио понял, что нужно возвращаться и, развернувшись, пошёл обратно.