III Соратники

С тех пор минуло несколько лет. Элизио основал марксистский кружок, собрав вокруг себя соратников по борьбе с буржуазией. Их звали Андрес Колон, Педро Колон, Хуан Теодорес, Сантьяго Теодорес, Фелипе Пескадор, Бартоломе Галилей, Матео Либертад, Томас Меллизо, Сантьяго Либертад, Марко Сантьяго (двоюродный брат Матео), Симеон Эскуела и Марко Баррио. Однажды они договорились встретится в доме у Элизио.       — Мама, — обратился Торрес к матери. — Завтра к нам придут мои товарищи.       — Какие товарищи? — спросила Мерседес, посмотрев в глаза сыну.       За прошедшее время Элизио стал выше ростом и шире в плечах. От недоедания он был всё ещё худым, однако значительно отличался от того щуплого юноши, которым был несколько лет назад.       — Мои соратники! — ответил он гордо.       — Я не совсем понимаю тебя.       — Мама, всё, что по праву должно принадлежать простым людям, нашему чилийскому народу, принадлежит латифундистам, фабрикантам! Почему люди, такие, как мы с тобой, голодают, болеют, выживают как только могут? Много таких умерло из-за этой несправедливости! Довольно с нас! Это аневризма, с которой надо бороться! Аневризма под названием «капитализм!» Она мучает бедных людей! Пьёт нашу кровь, они пьют кровь нашу… Не просто так мы в мир приходим, но для того, чтобы бороться, а если нужно, то и с оружием в руках!       — Господи! Элизио! Ты собираешься поднять восстание?! — вздрогнув, спросила мать.       — Рано или поздно мы должны будем это сделать! Революционное насилие необходимо, ибо тирания — это град, обрушившийся на взошедший посев, а погубленная пшеница плевелом не станет! Блажен, кто проливает кровь за правое дело!       — Элизио… Просто скажи мне, что мне нечего бояться!.. Что тебе ничего не угрожает!       — У меня всё под контролем, — ответил сын и взял мать за руку. В его глазах блеснул огонь, он улыбнулся, обнажив ряд белых зубов.       — Что же нам терять? Свои оковы?       — Друг друга… Не хочу разлуки… Сын мой… — ответила мать и взяла сына за плечи.       — Я знаю, что, быть может, когда-нибудь погибну за народное счастье, но пока я буду дерзать! Дерзать, пока меня не остановит выстрел…       — Выстрел!.. Я ж за тебя!..       — Не бойся, мама… Мне еще о смерти рано думать…       Мерседес чувствовала, как кровь течет по её жилам и сердце стучит.       На следующий день Элизио встал рано утром и вышел из дома. В это время Мерседес проснулась. потёрла глаза и оглянулась по сторонам.       — Ушёл, — подумала она. — Куда ушёл?       На протяжении долгих лет Мерседес замечала, как менялся её сын. В разговорах он всё больше и больше упоминал незнакомые для неё слова. Однажды она даже увидела, как он прячет в тумбочке какие- то книги. На вопрос, что это за книги, Элизио ответил, что это художественная литература, дабы не беспокоить её. Отчасти это было правдой. Помимо сочинений Маркса и Энгельса, там лежал сборник стихотворений Неруды, а также сонеты Петрарки и «Отверженные» Гюго в переводе на испанский язык. Элизио менялся книгами с товарищами. Так том стихов Неруды и «Отверженные» сменились «Старухой Изергиль», «Матерью» и «На дне» Горького, в ящике появлялись и исчезали стихи Лорки и Эрнандеса, книги Шолохова и Сервантеса.       Через некоторое время Элизио вернулся домой, держа в руках какую-то маленькую картину в рамочке.       — Доброе утро, мама! — сказал он, закрывая со скрипом деревянную дверь.       — Элизио! — ответила она. — Где ты был так рано?       — Мне нужно было встретиться с одним человеком. Он обещал, что принесет картину, — ответил сын и показал эту картину матери. На заднем плане были изображены испуганные и удивлённые люди посреди леса и болота, а на переднем плане — человек, ведущий их за собой. От сердца, которое он держал в руке, исходили ослепительные лучи света, по его коже текла кровь, но он смотрел вперёд и будто бы звал людей за собой.       — А кто это? — спросила мать у сына.       — Это Данко, мама, — ответил Торрес, доставая тетрадь из ящика. — Персонаж повести Горького. Был народ, и был он завоёван врагами, и, чтобы не попасть в рабство, многие из людей скрылись в пещере в густом и сыром лесу. Скоро жизнь их стала подобно аду, такой невыносимой, что они уже были готовы предпочесть рабство такой жизни, но вызвался вести их за собой человек по имени Данко. Шли они через болота, гибли, но лес всё не кончался, и вот они сказали, — Торрес достал книгу и нашёл нужную страницу. — «Ты умрёшь! Ты умрёшь! — ревели они. А лес все гудел и гудел, вторя их крикам, и молнии разрывали тьму в клочья. Данко смотрел на тех, ради которых он понёс труд, и видел, что они — как звери. Много людей стояло вокруг него, но не было на лицах их благородства, и нельзя было ему ждать пощады от них. Тогда и в его сердце вскипело негодование, но от жалости к людям оно погасло. Он любил людей и думал, что, может быть, без него они погибнут».       Мерседес внимательно слушала, затаив дыхание, а Элизио продолжал читать: «И вот его сердце вспыхнуло огнем желания спасти их, вывести на лёгкий путь, и тогда в его очах засверкали лучи того могучего огня… А они, увидав это, подумали, что он рассвирепел, отчего так ярко и разгорелись очи, и они насторожились, как волки, ожидая, что он будет бороться с ними, и стали плотнее окружать его, чтобы легче им было схватить и убить Данко. А он уже понял их думу, оттого ещё ярче загорелось в нём сердце, ибо эта их дума родила в нём тоску. А лес все пел свою мрачную песню, и гром гремел, и лил дождь…       — Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко. И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из неё своё сердце и высоко поднял его над головой. Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же, изумлённые, стали как камни.       — Идём! — крикнул Данко и бросился вперед на свое место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям. Они бросились за ним, очарованные. Тогда лес снова зашумел, удивленно качая вершинами, но его шум был заглушён топотом бегущих людей. Все бежали быстро и смело, увлекаемые чудесным зрелищем горящего сердца. И теперь гибли, но гибли без жалоб и слёз. А Данко всё был впереди, и сердце его всё пылало, пылало! И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождём. Гроза была — там, сзади них, над лесом, а тут сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава в брильянтах дождя и золотом сверкала река… Был вечер, и от лучей заката река казалась красной, как та кровь, что била горячей струей из разорванной груди Данко. Кинул взор вперёд себя на ширь степи гордый смельчак Данко, — кинул он радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и – умер. Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и не видали, что ещё пылает рядом с трупом Данко его смелое сердце. Только один осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на гордое сердце ногой… И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло…»       — Какие неблагодарные, однако! — сказала мать сыну. — Жаль Данко, очень жаль!       — Посмотри же, какое рвение двигало им! Для людей он был готов на всё! Ему было их жаль. Бескорыстный порыв оказался в нём сильнее ненависти! Вот и революционеры наши все, со всего мира подобны ему! Русский революционер Сергей Лазо за свои идеалы был сожжён врагами в паровозной топке! Эрнесто Че Гевара наш расстрелян был в Боливии! Сколько испанцев полегло на войне с диктатурой Франко, сколько итальянцев погибло в борьбе с фашистами, сколько советских людей пало смертью храбрых под пулями в Сталинграде?       — Память о них будет вечной! — ответила Мерседес, сжав руку сына. — Но я надеюсь, что вы всё-таки мирным путём…       — Пока левые партии существуют, можешь не переживать.       — Элизио, а почитай мне ещё что-нибудь. Очень хорошо ты читаешь!       — Хорошо, мама…       И Элизио достал несколько книг, предложил матери одну на выбор и принялся читать. За окном светило солнце. По небу плыли тонкие перистые облака. Дул лёгкий ветерок, заставляя шелестеть листья пальм. Время шло, и вот старые расколотые часы уже пробили два. Послышался стук в дверь. Мерседес вздрогнула.       — Не бойся, мама, это гости пришли, — сказал сын и направился к двери. Он отворил её, и в комнату вошло двенадцать человек.       — Доброго дня! — с улыбкой произнёс гость, стоящий впереди всех, словно Данко. — Проходите же скорей! Не стойте как истуканы, друзья!       Это был второй после Элизио главный вдохновитель на борьбу. Его звали Педро Колон. Это был светлолицый молодой человек среднего роста с прямыми каштановыми волосами и косой чёлкой. Глаза его отливали золотом. За ним вошёл Андрес Колон, приходившийся ему братом. Внешне они были действительно схожи, но у Андреса были чёрные волосы, он был ниже ростом и более сдержан. За братьями Колон вошли Хуан и Сантьяго Теодорес. Оба они были небольшого роста. Хуан был смуглолиц и черноус, как Хоакин Мурьета, Сантьяго так же смуглолиц, но гладко выбрит. Хуан был более вспыльчив, а Сантьяго по натуре был дипломатом, но их объединяло одно — идеи. Следующим вошёл в дом Фелипе Пескадор — молодой человек с чёрными волосами, зачёсанными под политику, хладнокровный, но преданный делу революционер. Хуан часто вступал с ним в научные споры, но Фелипе выходил из них победителем. После него в комнату зашли Матео Либертад, его брат второй Сантьяго и кузен их Марко Сантьяго. Они во всём старались прислушиваться к Элизио. Матео был крайне понимающим человеком, ему всегда можно было рассказать о своих переживаниях. Внешне он был красив. Его белый лоб скрывала чёрная челка. Матео был высоким, а его брат Сантьяго был чуть ниже и более худым. Последними в дом зашли поочерёдно Бартоломе Галилей, Томас Меллизо, Симеон Эскуела и второй Марко — Баррио. Бартоломе был среднего роста мулатом с синими глазами. Характером он чем-то напоминал Хуана, но не был таким разговорчивым. Его товарищ Томас Меллизо был низкорослым креолом, достаточно спокойным, что не мешало ему иногда вступать в дискуссии. Симеон Эскуела, казалось, был еще спокойнее его. Говорил много, но никогда не кричал, часто что- то читал, надев очки. Марко Баррио, который вошёл в дом последним, был молодым человеком среднего роста, белолицым и чернооким. Его тёмные волосы ниспадали до плеч. Он был молчаливым, но если ему что-то не нравилось, он прямо говорил об этом. Вспыльчив он не был, но дерзость его порой не знала границ.       — Здравствуйте! — произнесла Мерседес.       — Здравствуйте! — ответили вошедшие.       — Проходите, садитесь, — сказала Мерседес, и ей стало ужасно неловко, что стол их маленький, да и к тому же дома толком нет еды.       — За стол не беспокойся, — сказал Элизио матери. — На койки сядем. Мы с товарищами скинулись, купили растворимый кофе. А тут как раз чайник вскипел.       — Я не совсем поняла, для чего же вам кружок этот. Меня Элизио пугает все время, что на войну уйдет, — стала говорить Мерседес, улыбаясь от волнения.       — Кружок наш, сеньора, для того, чтобы не только вести борьбу против нищеты, но и понять, почему люди так живут плохо, — сказал Педро Колон, опускаясь на скрипучую койку. — Угощайтесь нашими припасами! Хех!       — Спасибо вам! — ответила Мерседес.       — Подожди, Педро! — крикнул Марко Баррио у умывальника. — Руки помой, а то не дело это! Руки нужно помыть!       — Да, хорошо, Марко! — ответил Педро.       Мерседес стала разливать кофе по чашкам. Ветхую комнату наполнил аромат.       — Эх, посуда-то у нас не королевская! — сказала она и иронично усмехнулась.       — То, что она не королевская, — это честь! — ответил Андрес Колон и улыбнулся. — Значит, совесть на месте.       — Мы с Сантьяго давно коммунисты. Помню, ещё с того момента, как отца уволили. Помнишь, Сантьяго?! А?! — сказал Хуан Теодорес.       — Да помню, помню, — ответил Сантьяго Теодорес. — Что за вопрос такой задаешь-то? Истинный революционер, я считаю, прежде всего, конечно, пацифист. Нужно мирными методами бороться. А пули и кровь — это только на самый крайний случай.       — Как Маяковский писал? «Рот заливали свинцом и оловом, отрекитесь! — ревели, но из горящих глоток лишь три слова: — Да здравствует коммунизм!..» За оружие мы всегда должны готовы взяться!       — Страшное стихотворение, — сказала Мерседес.       — Это только отрывок! — ответил Педро.       — Но зато сильный какой, — произнёс Фелипе Пескадор. — Не правда ли?       — Бесспорно!       — Скажу просто два слова — правдивые строки, — констатировал Бартоломе Галилей.       — Я представляю уже весь этот ужас на себе. Отчаянные люди… Отваги неимоверной! Мы и мизинца их не стоим, и пусть мы весь мир осчастливим революцией, не встанем наравне с ними. Погибшим всегда больше чести, чем живым, и это справедливо! — сказал Матео Либертад.       — Это ты верно говоришь! — ответил Марко Сантьяго. — Вот полностью согласен. Разве что только переживших пытки можно поставить рядом с ними.       — Здесь тоже не поспоришь! — согласился Сантьяго Либертад.       — Иногда даже не знаешь, что хуже, выжить после пытки или умереть, – сказал Томас Меллизо.       Симеон Эскуела неожиданно оторвался от книги и заметил:       — Это еще времена были такие дикие. Сейчас такого, думаю, быть не может.       — Может или нет – вопрос спорный, скажем так! — ответил Хуан Теодорес.       — Да нет, мы живём в цивилизованное время. Пытки сейчас только у люмпен-пролетариата могут быть или у нацистов, а нацистов нет. Их уничтожили.       — Ты хочешь сказать, что капиталисты не фашисты?       — Они, конечно, мерзавцы, но пытать вряд ли станут.       — Спокойно! — сказал Андрес Колон.       — Каждый революционер под Дамокловым мечом, — заговорил Элизио. — Мы должны быть готовы ко всему в своей жизни. Не пугайте мою мать, безумцы, необоснованной опасностью, изобилуя воображением.       — Элизио! — воскликнула Мерседес, обращаясь к сыну. — Мне страшно за тебя…       — Мама, сие есть просто разговор. Никто не потащит нас в камеру пыток, не беспокойся.       — Помню, как видел на площади старушку слепую год назад. Она денег просила у женщины. Та в шелках вся, с серьгами золотыми. Дала ей пощёчину. Я вмешался, она налетела на меня с криком, что полицию вызовет.       — Такую ударить не грех! — произнёс Марко Баррио. — Буржуазная дамочка…       — Я, однако, и её бы не ударил. Просто сказал ей, что совесть в гроб бросила. А вот недавно видел стража порядка. Выходил он из дорогой машины. В форме казённой, но машине отнюдь уже не служебной. В ресторан шёл. По телефону разговаривал с кем-то. Очень подозрительный. Но удивляться здесь не стоит. Каждый первый «добрый служитель закона» у нас такой.       — И потому следует в людях разбираться! — заявил Марко. — Прошу тебя. Иногда следует так… Кажется, так Достоевский писал: «Не пересекайте океаны ради людей, которые не пересекли бы ради вас и лужи!»       — В людях мы обязаны разбираться. С этим я согласен, но вот с фразой сей не согласен! Ибо я скажу: «Пересекайте! Пересекайте океаны даже ради людей, которые не пересекли бы ради вас и лужи! Ведь в этом состоит все величие добродетели! И пусть они не в состоянии её понять, всё же они люди. Пусть они не оценят этого! Выстрелят в спину! Искалечат! Не отказывайтесь от этой переправы! Не дайте тьме попрать в вашем сердце огонь любви к людям! Такие люди тоже часть народа! Дотянется ли их штык до вашей души, чтобы её искалечить, решать вам! Делайте с любовью к народу всё! Пусть иногда любовь и несут на штыке, как например в борьбе с фашизмом, но только для того, чтобы возложить на алтарь свое сердце за народ!»       Марко вздрогнул, скептически ответив:       — Что ж, может быть, однако сильно высокопоставлено, Элизио!       На самом деле же внутри него будто ударило волной океана. Он сделал вздох и вновь приобрёл хладнокровное самообладание.       Так разговаривали они долго, переходя с темы на тему за питьём кофе. И вот наступил вечер.       — Мы, наверное, пойдём! — стал говорить Педро Колон. — Слишком долго сидим уже. Он встал с койки.       — Да, давай, — ответил Сантьяго Либертад. Он встал, за ним встали и все остальные, кроме Марко Баррио.       — Чего сидишь? Пойдём! — обратился к нему Хуан Теодорес. Они попрощались с Элизио, крепко обнявшись. Попрощались с матерью его и ушли, со скрипом закрыв за собой старую дверь.       — Хорошие ребята, — сказала Мерседес сыну.       — Конечно, хорошие, — ответил Элизио. — И все они мои товарищи.       — Береги себя…       На следующий день Элизио встал рано утром и отправился в магазин. Он не спеша шёл по дороге и вдруг увидел галдящую группу людей.       — Она уже отсидела за кражу! — послышался крик. За ним второй, женский:       — Чтобы она к моему заведению близко не подходила, Рамон. Хорошо?       И третий:       — Да! Проваливай!       Элизио решил подойти и спросить, что стряслось.       — Что здесь происходит, сеньоры? — заговорил он.       — Ничего, просто эта шлюха опять появилась у магазина сеньоры Дуарте! — стал кричать высокий и крепкий мужчина в чёрном костюме.       — Да, за этой женщиной числятся вопиющие нарушения! К тому же она еще и проститутка! — заговорил офицер полиции. — Поэтому во имя поддержания порядка пошла вон! Никто не ручается за то, что она не рецидивистка!       Напротив него стояла, опустив голову, худая смуглолицая женщина в лохмотьях и дрожала. Её тёмно-карие глаза были наполнены слезами.       Офицер замахнулся на неё, но Элизио схватил его за руку и крепко сжал.       — Посмотрите! Посмотрите, насколько она истощена! Ей нечего есть! — стал говорить Элизио. — Все её поступки были вынужденными, ведь ей надо было хоть как-то выжить!       — Что вы себе позволяете?! — заорал офицер. — Вы её оправдываете! Эту воровку! Эту проститутку!       — Женщины идут на панель не от лучшей жизни, сеньор! А вы, сеньор офицер, судя по вашим золотым часам, наверняка берёте взятки! Я видел вас на днях и узнал вас! Хороший у вас автомобиль! Лучше, чем у президента! Ничего не скажешь!       Офицер сделал рывок вперед. Элизио отступил назад, но продолжил говорить:       — «Мерседес» и поход в дорогой ресторан! И весьма подозрительный телефонный разговор! Полиция нынче раб режима! Пёс сеньора Фрея, ненасытного преступника! Кто же после этого проститутка, а?!       Женщина спряталась за Элизио.       Офицер был раздосадован и взбешён. Он достал пистолет и заявил:       — Ты арестован!