Часть 2

Разумеется, стоит Алану появиться на людях с лентой Тео на рукаве, ему задают вопросы. Во-первых, яркая, во-вторых, странная, в-третьих, непонятная, а всё непонятное следует разъяснить, а лучше - убрать с глаз. Чтобы не смущать души и разумы горожан. Алан был готов к этому - ну, то есть он так думает. На деле же выносить бесконечные вопросы и любопытные взгляды непросто, а пережить учинённый его семьёй допрос нелегко вдвойне. Он вынужденно лжёт о данном обещании - и о том, что вторым обещанием было хранить в тайне личность получившего его слово. Может лишь поклясться, что никому никакого вреда это не несёт, это всего лишь вот такое условие - носить эту ленту год, "да, отец, я понимаю, что ярко и привлекает внимание, но я уже дал слово, считай это обетом, да-да..." По счастью, это срабатывает. Лгать нельзя, это тоже проступок, и знай кто-то об этом, Алану бы не поздоровилось, но... Но ложь о подобном кажется Алану меньшим грехом, чем его вина перед Тео. В конце концов, его лента и ложь о ней действительно не несут никому вреда. Это лишь его дело, верно? Странное это ощущение - словно ты со всеми, всё как обычно, но одновременно и вне привычного общества, пусть даже разделение это видно только тебе. Алан не снимает ленту даже в суде, и понемногу все привыкают к яркой повязке на тёмном рукаве. Обязанности свои он по-прежнему выполняет как следует, это ведь главное... А сам - наблюдает. Да, о сути носимой метки знает только он, но ему это и нужно. Изнутри своего странного статуса "со всеми и ни с кем" молодой судья видит, как оказалось, чуточку больше, чем раньше. Словно наложенное наказание снимает с него часть внутренних ограничений, и, будучи более свободным в мыслях (в конце концов, что терять уже грешнику?), он может позволить себе сказать правду. Хотя бы себе самому. Алан привык, что настоящие свои мысли, неважно, дурные или хорошие, следует держать при себе. "А лучше так и вообще не думать", - горько усмехается он после очередной прогулки по городу, после очередного суда, - "потому что страшно ведь станет". Сколько же в них всех лжи. Сколько страха перед невесть чем. Лицемерия. Лишь бы всё было прилично внешне, а кто не подходит под эти правила - падай-падай-падай, и не смей подниматься, чтобы не нарушить наше общее убеждение, что ты уже порочен, и дети твои тоже, и мы на твоём фоне чисты, ведь чистоту лучше видно, когда рядом есть чёрное... Конечно, так не думают впрямую. Ну или хорошо скрывают. Но Алан знает, что смотреть нужно не на сказанное - сказать что угодно можно! - а на сделанное. И то, что он видит, ему не нравится. Тео приходит очень редко. Их маршруты обычно лежат в более населённых местах, и его друг просто не всегда может прийти, тем более ночью. Днём она появляться не желает. И Алан хорошо понимает девушку. - Я хотел предложить тебе писать письма, - говорит он в очередную ночь. Она тёплая, весна вступила в свои права, и они сидят на той же скамейке, что в первый приход Тео. - На это у тебя ведь хватило бы времени? Штурман торгового и ещё бог знает какого дирижабля грустно усмехается. - Я тоже думала. Но тебя же замучили бы вопросами, от кого, ещё бы и вскрыть могли. - Это запрещено, - машинально говорит Алан. Он привык к правилам, привык их соблюдать. Иначе бы, наверное, судьёй не стал. Тео тихо и грустно смеётся. Иногда её даже огорчает такая уверенность друга - она слишком хорошо знает, как легко она разбивается о реальность. Она не хочет Алану такой боли. Хватит с него и укусов совести. Алан же молча катает в руках купленный на прошлой ярмарке резной деревянный шарик. Забавная игрушка... Бесполезная, но красивая. Может быть, в этом и есть смысл? В их городке считается, что всё должно быть полезным. И все занятия тоже. А вот такие праздные, бесполезные игрушки ни к чему. - Тео, - тихо говорит он, - если что... Ну, мало ли... - Ваша честь, что вы так стушевались, я ж не девица на выданье! Шутка заставляет засмеяться обоих. Алан будто обмякает - что он, в самом деле? - Где мне тебя искать, если что? Тео берёт его за руку. - Всё так плохо? - Нет, - решительно мотает головой он. - Просто на всякий случай. Ох не кажется ей, что всё так просто... Но решать, насколько всё плохо, всё же не ей, и Тео называет город, куда они приходят обычно, даёт адрес гостиницы. - Туда и писать можно, только укажи, для кого и с какого дирижабля, - негромко говорит она. - Там передадут, это вроде нашего... Ну, общего места. - Я понял, - Алан сжимает её пальцы. - Может, мне однажды понадобится. А пока расскажи что-нибудь? В городке находится лишь один человек, кто понимает - хотя Алан в толк не возьмёт, как, может, женская интуиция? - что на самом деле значит алая лента на его рукаве. Маргарет, с недавних пор миссис Майлз, его ровесница и давняя знакомая, знавшая и Тео тоже. Девушка-вся-в-себе, никто никогда не знал, о чём она думает, и, честное слово, это была не худшая стратегия поведения в их краях. Но вот как она поняла, почему и зачем Алан носит эту ленту, он не знает. А спросить не выходит, они нечасто пересекаются так, чтобы их точно не услышали. Он и понял-то это лишь по лёгкому холодку в обращении и выразительным взглядам на алую полоску ткани. Маргарет словно говорит без слов этим слегка изменившимся обращением - "Я поняла, что это, я признаю твоё право считать себя виноватым и нести за это наказание, я веду себя с тобой в соответствии с этим пониманием". Единственный человек, кто понял... Но всё равно становится легче. В остальном же всё слишком сложно. Сложно потому, что признать, что то, чему тебя учили с детства, становится тюрьмой, те, кому ты верил как себе, становятся твоими тюремщиками... В глазах ребёнка мать - Бог. А отец... Ну, видимо, первосвященник. За такие мысли, знай о них кто-то, Алан не отделался бы отцовской поркой, не спасла бы ни его собственная репутация, ни имя семьи... Поэтому о них никто не знает. А репутация у него складывается странная. Не в последнюю очередь потому, что в его годы давно уже пора иметь свою семью, но ж жениться просто по обязанности, потому что "так надо"... Алан знает себя. Он не выдержит, он возненавидит ни в чём неповинную женщину, и всё станет ещё хуже. Он видел, как это бывает. Та женщина, выданная замуж потому, что так надо и так положено, убила пьяницу-мужа, когда он полез лапать их дочь. И ничего, ничего судья Алан не мог для неё сделать, кроме как суметь устроить осиротевшую в одночасье девочку в приёмную семью в другой город, сменив ей фамилию и запретив возвращаться. В родном городке ей бы не дали проходу - ведь если отец к ней с этим полез, значит, дала повод! Нет уж. Хватит с него одной Тео. Год. Столько у него получается отбиваться от требований отца, общества и всех, кому нечего делать. То, что должно было стать наказанием, неожиданно становится источником силы - алая лента прожигает рукав, напоминает о том, в чём он виноват и за что наказан, но одновременно - это будто ладонь Тео на его рукаве, её голос рядом, её поддержка... То, что он задумывает, ударит по репутации его семьи очень и очень сильно. Но Алану всё сильнее кажется, что между выбором - умереть как личность самому или убить другого, на самом деле, выбора-то нет. Год и два месяца спустя. - Привет, Тео. Он стоит возле той самой гостиницы, которую она тогда назвала. Лента не на рукаве - повязкой через лоб, прижимая слегка отросшие в дороге волосы. Тео почти не изменилась за прошедшее с их последней встречи время, лишь сильнее отросли локоны, да прибавилось потрёпанности в одежде. А глаза такие же живые. По-настоящему. Она удивлённо охает, увидев его. - Сбежали, ваша честь? - Честно? Да, - кивает он. - Не выдержал. Тео... Я к тебе пришёл, если честно. Больше Алан никого вне города толком и не знал. - Да я поняла уже... - Она вздыхает и решительно цапает его за рукав. - Пойдём. Ты мне всё расскажешь толком! Алан тихо смеётся - здесь можно этого не бояться, как же хорошо! - и идёт за ней следом.