Мать

Лишь когда её сына впервые приложили к груди, Изуна начала кричать. Роды длились почти восемь часов и оставили родовые пути настолько разорванными, что из них медленно сочилась кровь. Но до этого момента Изуна лишь издавала приглушённые стоны, пока её покрытое потом тело содрогалось, не проронив ни единого слова. Однако, как только она почувствовала что-то тёплое и влажное, обхватившее её израненный сосок, она закричала, требуя, чтобы ребёнка убрали. Первое прикосновение, которое она подарила своему ребёнку, было хваткой за его руку, чтобы стянуть его с её груди, едва избежав оставления синяков лишь потому, что у неё не хватило сил сделать это. Сквозь панические всхлипывания она заявила, что не позволит ребёнку взять от неё больше, чем он уже забрал. Повитуха попыталась вмешаться и успокоить ситуацию, но Мадара резко приказал немедленно вынести теперь уже кричащего младенца из комнаты. Изуна быстро впала в лихорадку, которая почти на неделю лишила её способности мыслить ясно. Когда она наконец пришла в себя, Мадара сообщил ей, что активно ищет приёмных родителей для своего новорожденного племянника, и заверил, что повитуха и несколько добровольных кормилиц — недавно родившие кузины — пока будут заботиться о ребёнке. Изуна никак не отреагировала на это заявление и вместо этого начала расспрашивать брата о различных клановых делах, не связанных с ситуацией. Прошло почти два часа разговора, прежде чем её глаза начали так сильно закрываться, что она больше не могла сопротивляться попыткам Мадары заставить её отдохнуть. В итоге она проспала почти весь оставшийся день. Только проснувшись, она попросила увидеть своего сына — впервые с той ночи, когда он родился. Мадара протестовал, но в конечном итоге был вынужден сопровождать её на короткой прогулке до дома одной из кузин. Изуна изо всех сил старалась скрыть хромоту, хотя это оказалось нелёгкой задачей. Кузина не смогла скрыть удивления, услышав причину визита, но молча провела гостей к куче одеял, лежавших на старом футоне в углу бывшей спальни, превращённой в кладовую. Ребёнок, лежавший в середине одеял, начал шевелиться, когда Изуна опустилась на колени, чтобы коснуться его щеки, не обращая внимания на протесты брата и кузины, которые напоминали ей об её травмах. Она смотрела в бледно-красные глаза сына, пока он поднимал крошечный кулачок и слегка касался её руки. — Он был таким… настойчивым, — заметила кузина с едва скрытым неодобрением. — Я никогда не слышала, чтобы ребёнок так громко плакал, особенно при том, что я кормила его лишь самым необходимым, чтобы он был сыт. Мне пришлось положить его сюда, чтобы он не будил моего собственного ребёнка. Изуна подняла спелёнутого младенца к своим опухшим грудям и встала, поблагодарив кузину за заботу о ребёнке и объявив, что теперь забирает его домой. Кузина с трудом скрыла облегчение, но Мадара выглядел так, будто вот-вот начнёт спорить. И действительно, как только за ними закрылась дверь, он повернулся к сестре. — Изуна, ты должна понимать, что я не шутил, когда говорил, что тебе не нужно заботиться об этом ребёнке… — Это моя ноша, и я не могу по справедливости возложить её на кого-то другого. Какой пример я бы подала? — просто ответила Изуна, стараясь идти с молчаливой ношей так быстро, как позволяли её травмы после родов. На её губах появилась саркастическая усмешка. — И, ну, полагаю, мне стоит быть благодарной за то, что этот ребёнок помог нам склонить Сенджу к большинству наших требований. — Ты не заслуживаешь того, чтобы нести бремя того, что этот человек сделал с тобой… — Нет, не заслуживаю. Но я обещала тебе, что всё равно понесу его, не так ли? Изуна остановилась и глубоко вздохнула с закрытыми глазами, когда ребёнок начал всхлипывать от её повышенного тона. Она повернулась к Мадаре и тут же пожалела о своих словах, увидев неподдельную муку на его лице. — Прости, — мягко сказала она, — правда, брат, я не злюсь на тебя. Я не жалею о своём решении жить, и не виню тебя за то, что ты хотел этого для меня. Она осторожно освободила одну руку и положила её на плечо Мадары, который сразу же схватил её за протянутую руку в ответ. Ей хотелось, чтобы этот момент произошёл в более уединённой обстановке — её нервы были на пределе от мысли, что кто-то может увидеть её с этим ребёнком на руках, несмотря на то, что её материнство уже было известно всему клану на протяжении нескольких месяцев. Но она понимала, что Мадаре нужна эта уверенность. — Есть много молодых пар, которые потеряли детей из-за войны, — начал Мадара. — Они наверняка будут рады усыновить твоего… новорождённого. Они несколько мгновений молча смотрели друг на друга, пока ребёнок не начал сопеть всё громче. Изуна выругалась и сразу же поспешила к своему дому, а Мадара последовал за ней. К тому моменту, как они переступили порог, младенец уже разрыдался, и Изуна задумалась, сколько времени пройдёт, прежде чем она тоже начнёт плакать.

—

Каждый раз, когда младенец наконец засыпал после кормления, Изуна молилась, чтобы он больше не проснулся, и каждый раз её разочаровывало, когда он неизбежно начинал плакать снова. Она нашла компромисс с грудным вскармливанием, вручную сцеживая молоко из своих израненных грудей в несколько небольших блюдечек и поднося их к губам ребёнка. На удивление, младенец хорошо принимал такое решение. Но ребёнок был настолько ненасытен, что Изуна чувствовала, будто весь её день сводился только к тому, чтобы опустошать себя, пока её грудь не становилась двумя болезненными и сверхчувствительными комками ткани, из-за чего носить одежду становилось мучительно больно. И даже тогда младенец всё равно плакал, требуя ещё. Мадара делал несколько попыток помочь, которые были скорее смешными, чем полезными, но Изуна быстро напомнила ему, что он не может быть одновременно Хокаге и нянькой. Хотя её терзало чувство вины, она всё же передала значительную часть своих обязанностей Хикаку на ближайшие недели. Она могла лишь благодарить судьбу за то, что Учиха находились в достаточно стабильной политической позиции в новой деревне, чтобы она могла себе это позволить. Почти неизбежно, каждый день, до его середины, Изуна оказывалась на тренировочной площадке за домом, не помня, как дошла туда. Приглушённый плач ребёнка доходил до её сознания лишь отрывками, пульсирующими звуками, которые повторялись в нарастающем крещендо. В такие моменты она задавалась вопросом, что она вообще делает, разыгрывая едва ли подобие материнства для ребёнка, само существование которого было оскорблением для неё и её клана. Иногда она смотрела в красные глаза своего сына и думала, а не является ли он вовсе не ребёнком, а лишь маленькой частью его отца, отделённой от его плоти и нашедшей пристанище в её чреве. Это не было вопросом ответственности: её отец однажды сказал, что честный человек должен быть готов принять последствия момента слабости, и она считала эти слова справедливыми и правильными. Она понимала, что присутствие этого сёнджуского паразита в её доме, требующего её тела, как и его отец, было прямым следствием её многочисленных ошибок — того, что она позволила себя поймать и удерживать в плену у Сенджу, того, что не сбежала раньше, того, что не убила Тобираму за все недели, что была пленницей в его постели. Она была готова нести бремя своей несостоятельности, платила эту цену уже девять месяцев, пока её тело изгибалось, чтобы питать семя врага. Но что насчёт чести быть рядом со своим братом? Что насчёт чести защищать свой клан — физически и политически? Неужели её наследие сведётся лишь к тому, чтобы быть шлюхой, матерью, мученицей?

—

Чуть больше двух недель с момента рождения младенца Мадара сел за ужин с заметно более мрачным настроением, чем обычно, и Изуна терпеливо ждала, пока он объяснит, что произошло, параллельно набрасывая ответ на последнее письмо от Хьюга, пользуясь редким перерывом в аппетите своего сына. Мадара несколько минут делал вид, что не замечает её вопросительного взгляда, ковыряя еду, но вскоре достал из кармана сложенный лист пергамента с, к сожалению, слишком знакомой печатью и протянул его через стол. Изуна медленно открыла письмо и начала читать: Мадара, В свете твоего предыдущего уведомления об отсутствии Изуны-сан на заседаниях совета в связи с подготовкой к рождению её ребёнка, я хотел бы узнать о здоровье её и младенца. Вы уже выбрали имя? Если потребуется какая-либо медицинская помощь, достаточно просто сказать. Вы знали, что этот ребёнок технически является первым, родившимся в Конохе после её официального признания даймё? Мне сообщили об этом замечательном совпадении на днях, и я не могу не видеть в этом благоприятный знак. Я уверен, что ты станешь замечательным дядей. Не только потому, что я знаю тебя как человека с природным даром сопереживания, но и потому, что помню, как ты рассказывал истории об Изуне, когда она была ребёнком — как ты обожал её, когда она ползала, и беспокоился о каждой её царапине. В твоем сердце так много любви, и я нахожу утешение в мысли, что этот ребёнок будет под твоей защитой. Пожалуйста, выслушай то, что я собираюсь сказать: как глава клана Сенджу, я хочу предложить защиту и гостеприимство клана Сенджу ребёнку Изуны. Я ни в коем случае не имею в виду это как посягательство на вашу власть, и это не является тем прямым требованием, которое хотел выдвинуть Тобирама. Я просто признаю то, что считаю своей обязанностью заботиться о его благополучии — ведь оно стало причиной первых переговоров о мире. Я уважаю, что его основным кланом всегда будет Учиха, но не могу игнорировать факт, что оно стало воплощением единства между кланами, которого раньше не существовало, и, возможно, указанием на светлое будущее. К слову, прошу заверить Изуну, что мой брат больше не сможет требовать её руки: он обручился с одной из кузин Мито. С уважением, Хаширама Изуна начала смеяться, ещё не закончив читать. Стиль излишней формальности совсем не подходил Хашираме, подумала она. Его отчаянные попытки угодить Мадаре оставались столь же смешными, как и в начале девяти месяцев назад; она не переставала удивляться, как он всё ещё сохранял наглость надеяться, что они с Мадарой когда-нибудь смогут возродить ту привязанность, которая была между ними раньше. И она не могла понять, как Хаширама мог всерьёз предложить «медицинскую помощь», зная, что она прекрасно помнит, что он сделал в последний раз, когда она получала такую ​​«помощь». Она всё ещё не была уверена, осталась ли хоть какая-то тень его влияния на её тело, если её выбор в будущей беременности был навсегда у неё отнят. Она знала, что Сенджу в конце концов обязательно попытаются выудить как можно больше информации о ребёнке, но просьба узнать его имя заставила её задуматься. Официально мальчик ещё не имел имени в семейном реестре, она и Мадра до сих пор называли его просто «ребёнком», но в её голове она уже начала называть его Сёко. Доказательство. — Ну, — сказала она, отодвигая письмо в сторону, — что ты планируешь ответить? Мадара посмотрел на неё как-то обиженно, как будто она вообще осмелилась спросить: — Скажу ему, что он может засунуть своё гостеприимство себе в… Его губы скривились, когда он продолжил гневную тираду, и Изуна была так рада видеть праведный гнев своего брата, что не смогла удержаться от улыбки. Она вспомнила, как Мадара не раздумывая поверил её рассказу о том, что Хаширама сделал во время её плена, несмотря на её собственные страхи, что он может усомниться, и она поняла, что всё будет в порядке, пока он находится рядом с ней.

—

Иннагурация первого Хокаге Конохагакуре прошла в тёплый весенний день, настолько влажный, что Изуна могла уловить запах гниения, доносящийся из леса, окружающего открытую поляну, выбранную для этого события — единственное полностью очищенное место, находящееся на границе земель Учиха и Сенджу. Влажный воздух только усугублял тупую боль в её тазобедренных суставах и лодыжках, но она почти радовалась тому, что день был не слишком сухим — почти все присутствующие уже имели мокрые пятна на одежде, что позволяло ей оправдать любое перенасыщение бинтов на груди. Даже церемониальная сцена, которую Хаширама построил с нуля накануне ночью, начала глухо отознаваться под тяжестью сапог так, как может звучать только сырое дерево, хотя дождя не было уже больше недели. Мадара решительно протестовал против необходимости проведения какого-либо публичного события, скрыто выражая опасения по поводу возможного бунта со стороны солдат Сенджу, и с этим даже Тобирама, казалось, соглашался. Изуна не испытывала жалости к тому, как подавленно выглядел Хаширама, столкнувшись с реальностью своего клана, но она была вынуждена проглотить свою гордость и признать, что необходимость в каком-то публичном спектакле действительно существует, несмотря на то, что деревня ещё не существовала ни в какой форме, кроме письменных документов: Учиха нужно было развеять обвинения в тайном захвате власти, а Сенджу нужно было видеть, как Хаширама лично передает Мадаре мантии Хокаге. После недели споров Изуна решила пригласить несколько представителей двора Даймё на инаугурацию; если Сенджу будут достаточно необдуманными, чтобы восстать даже при свидетелях из дворян, это будет только их потеря, хотя Изуна уже поняла, что утверждения Сенджу об импульсивности Учиха — это просто самозащита. Мадара затем начал возмущаться по поводу того, чтобы она вообще присутствовала, учитывая её положение, но оба знали, что этот спор — пустой. Покорно стоя рядом со своим братом на сцене, пока Хаширама болтал о исторической важности события, она поняла, что была наивной, ожидая, что присутствие Мадары отвлечет большинство взглядов от нее. В конце концов, большинство мужчин Сенджу, присутствующих здесь, видели ее нагой, с окровавленной и сияющим влагалищем, которую Тобирама раздвигал, чтобы продемонстрировать доказательство ее прежней чистоты. Они, несомненно, теперь фиксировали каждое изменение в её теле: как ее живот, появившиеся семь месяцев назад, изменял ее походку, как ее церемониальная туника обернулась ее более широкие бедра и опухшей груди. Ей было интересно, что их больше злило: вид Учиха, несущей семя Сенджу, или потерянная возможность прикоснуться к ее влагалищу, пока у них еще был шанс, горько, что их генерал не позволил им использовать больше, чем ее рот. Она желала выжечь глаза в их черепушках каждому из них, но знала, что не сделает этого. Возможно, её самым большим сожалением было то, что они никогда не поймут, какой уровень милосердия был им дарован; а, возможно, то, что теперь она стала тем человеком, который готов пожертвовать своей честью во имя незаслуженного акта милосердия.

—

Примерно через полтора месяца после рождения ребёнка Изуну и Мадару вызвали на неожиданное собрание старейшин клана Учиха. — Каково состояние здоровья ребёнка? — спросил старейшина Масайоши. Это был первый раз, когда кто-то из членов клана поинтересовался здоровьем её ребёнка, и Изуна сама не знала, как к этому относиться. — Вполне хорошее — у него отменный аппетит, и, кажется, он ещё ни разу не болел. Никаких физических отклонений я пока не заметила, — ответила она, сидя с прямой спиной и глядя перед, но избегая смотреть старейшинам в глаза. — Ах, возможно, это проявление выносливости Сенджу? — прокомментировал старейшина Касива масляным тоном. — Вы заметили какие-либо признаки способности к исцелению? — перебил Масайоши с явным интересом. — Нет. Масайоши выглядел почти разочарованным, но старейшина Ёрико вмешалась: — Наследие ребёнка, собственно, и стало причиной нашего сегодняшнего собрания. Мы пришли к выводу, что необходимо предпринять меры, чтобы нейтрализовать влияние ребёнка на клан, теперь, когда стало ясно, что он имеет потенциал выжить. Мадара хмыкнул и поднял бровь. — Изуна и я уже договорились, что ребёнок не будет претендовать на титул главы клана или наследника. Ёрико лишь улыбнулась в ответ, глядя на Мадару так, будто он был милым, но недалёким ребёнком. — Да, это было необходимым шагом, но также нужно ввести дополнительные меры, чтобы ещё больше ограничить потенциальное влияние ребенка, когда он достигнет совершеннолетия. — Что? У него и так не будет такой возможности, при которой он не подчинялся бы приказам главы своего клана… — Мы имеем в виду, Мадара-сама, что не можем позволить этому ребёнку осквернить будущее поколение Учиха своей кровью, — мягко перебил Касива. Последовало несколько долгих мгновений тишины. Изуна глубоко вдохнула, прежде чем сказать: — В клане уже живут несколько бастардов, рождённых от чужаков. Никогда прежде не поднимался вопрос об ограничении их возможностей для брака — напротив, часто поощряется, чтобы они женились на полноправных Учиха, в надежде разбавить их чужую кровь. — Среди нас никогда не было бастардов от Сенджу, — холодно ответил Касива. Мадара посмотрел на Касиву с таким яростным взглядом, что глаз старика дёрнулся. — Думаю, вам уже известны обстоятельства, при которых этот ребёнок был зачат, — прорычал Мадара. — И позвольте напомнить вам, что мы уже заключили союз с Сенджу… — Спокойствие, Мадара-сама, — мягко одёрнула его Ёрико, отмахиваясь от нарастающего в комнате жажды крови. — Касива-сан не собирался укорять Изуну-саму — все мы прекрасно осознаём, как ребёнок оказался полезен для обеспечения окончательной капитуляции Сенджу. Но если его растить в нашем клане, среди наших молодых девушек, мы должны уже сейчас предпринять шаги, чтобы нейтрализовать его будущее наследие. Разбавления крови может оказаться недостаточно, учитывая природу его отца. — И что именно вы собираетесь… — начал Мадара, но замолчал, когда Изуна положила руку ему на руку. — Ёрико-сан, — сказала она, впервые встретившись взглядом с пожилой женщиной, — вы хотите сказать, что я позволю своему сыну навредить своим сородичам? — Я говорю, что вашего влияния может оказаться недостаточно, — фыркнула Ёрико. — Его отец известен своей исключительной жестокостью даже среди своего собственного клана. Законы наследования непостоянны, нельзя не быть слишком осторожным. Изуна молчала достаточно долго, чтобы Мадара решил закончить свой вопрос: — Что именно вы планируете сделать, чтобы нейтрализовать ребёнка? Ответил Касива: — У нас есть лекари, обученные кастрации мужчин. Возможно, придётся подождать, пока ребёнок немного подрастёт, чтобы избежать нежелательных повреждений, но, конечно, им будет приказано свести боль к минимуму. Масайоши выглядел смущённым словами Касивы, но возражений не высказал, а губы Ёрико сжались в знак явного недовольства столь прямолинейной формулировкой. Мадара закрыл глаза и вдохнул так, как Изуна знала — это одновременно выражало гнев и глубокое беспокойство. — Думаю, — наконец прорычал он после нескольких выдохов, — что эта тема требует гораздо большего обсуждения, и я не могу легко отнестись к предложению о таком серьёзном вмешательстве в жизнь младенца. Я также хочу оставить окончательное решение по этому вопросу за своей сестрой. Он повернулся к Изуне, но её глаза были устремлены на сложенные на коленях руки. Она вспомнила, как шрам на её шее в форме герба Сендзю ныл, когда она склоняла голову, чтобы смотреть, как её сын ест, и как в те моменты ей приходила мысль о том, чтобы заклеймить ребёнка подобным образом символом Учиха, чтобы восстановить хоть какое-то равновесие. Она подумала о том, как её сын сейчас лежит один в своей колыбели, не осознавая, что его не любят. — А как насчёт моей крови? — наконец произнесла она, всё ещё глядя вниз. — Я ведь его мать. Законы наследования могут быть непостоянны, но разве теперь подвергается сомнению сила Учиха, что течёт в моих жилах? Тобирама всего лишь человек. И к тому же Сенджу. Она поднялась на ноги. — Не трогайте моего ребёнка, — заявила она тоном, не терпящим возражений, и вышла из комнаты, не сказав больше ни слова.

—

За ужином, спустя неделю, Мадара как бы между прочим упомянул, что думал над именем для ребёнка. Изуна приподняла брови. — О? Мадара, казалось, на секунду замешкался, прежде чем осторожно вытащил из кармана маленький сложенный квадратик бумаги и сдвинул его по столу к сестре. Она посмотрела на написанные рукой брата кандзи и молча изучала их несколько мгновений. — Ты действительно позволишь ребёнку носить такое имя? Мадара пожал плечами, изображая безразличие. — Это не такое уж особенное имя. — Не притворяйся дураком. Я думала, тебя оскорбит сама идея того, чтобы ребёнку Тобирамы подарили кандзи из твоего имени. Мадара посмотрел ей прямо в глаза. — Как ты сказала, половина его крови — твоя, и по моему мнению, этого достаточно, чтобы позволить ему разделить половину моего имени. Изуна не нашла, что на это ответить, и остальная часть ужина прошла в тишине. Только когда она встала, чтобы убрать со стола, она пробормотала: — Я думала, ты ненавидишь звуки, которые издают эти птицы. — Да, ну… ребёнок не менее шумный, — проворчал Мадара, и Изуна не смогла сдержать улыбку. Позже той ночью она аккуратно вписала «Учиха Икару» в официальную форму записи о рождении, которую Мадара принёс домой, рядом с «Мать: Учиха Изуна». Строка «Отец» осталась пустой.

—

Когда Хаширама впервые вернулся в поместье клана Сенджу после того, как Изуна была захвачена, и увидел чёрно-фиолетовые синяки от ударов, шлепков и укусов Тобирамы, он так яростно отчитал своего брата, что Тобирама стал оставлять следы только во время секса. Когда стало ясно, что Хаширама всё равно находит время, чтобы исцелить любые видимые раны, Тобирама начал давать Изуне более закрытую одежду. Хаширама всегда заботился о том, чтобы Изуне предлагали три полноценные приёма пищи в день, и часто спрашивал, не хочет ли она чего-то ещё. Он принёс ей не менее двадцати книг и свитков из своей личной библиотеки. Он позволял ей совершать прогулки (под присмотром) в частном саду главной семьи Сенджу. Он часто извинялся перед ней за поведение своего брата и говорил, что хотел бы, чтобы Тобирама не действовал так опрометчиво. Он без конца рассказывал о том, как страстно желает мира, как надеется, что нынешняя ситуация Изуны может быть использована для того, чтобы наконец обеспечить перемирие. Хаширама неоднократно подчёркивал, что никогда не позволит, чтобы Изуна была просто наложницей, как Тобирама сказал ей. Он клялся, что она будет не кем иным, как женой Тобирамы. Когда он наложил на её чрево печать плодородия, защищающее зародыша, он поклялся своей честью, что не позволит ее детям быть чем-то меньшим, чем законные наследники. Положив свою руку поверх её закованной в кандалы ладони, он говорил о своей мечте — деревне, где бывшие враги могли бы сложить оружие ради взаимопонимания. Изуна только размышляла о том, как Тобирама мог когда-либо подумать, что Хаширама выбрал бы Мадару вместо него.

—

Вскоре после того, как Икару исполнилось шесть месяцев, Тобирама попросил поговорить с Изуной наедине после одного из заседаний совета. Это был первый раз, когда они остались наедине с момента её плена, и она никогда бы не простила Мадару, если бы он вёл себя так, словно она не может защитить себя. К счастью, Мадара не высказал явного протеста, но Изуна знала, что он будет стоять прямо за дверью всё это время. Когда все остальные покинули помещение, Тобирама протянул ей заводную деревянную игрушку в виде птицы, искусно вырезанную и раскрашенную в настолько живые цвета, что казалось, будто под холодной поверхностью должна биться настоящая жизнь. — Для Икару, — сказал Тобирама, совершенно не справляясь с тем, чтобы скрыть напряжение в голосе. Большинство сочло бы его лицо нейтральным, но Изуна знала его в самые интимные моменты и могла распознать его беспокойство. Изуна осторожно завела маленький ключ, вставленный в спину птицы, и посмотрела, как та плавно зашагала по её рукам, одновременно хлопая крыльями в идеальном ритме. — Должно быть, это стоило тебе немалых денег, — сказала она. — Эт… это не имеет значения, — ответил Тобирама медленно. — Тебе следовало бы оставить такой подарок для собственного ребёнка или, по крайней мере, для ребёнка из твоего клана, — прокомментировала Изуна, протягивая руку с птицей обратно. Лицо Тобирамы начало краснеть от злости. — Это мой… Я уже сказал… — Он прервался, поморщившись, и его выражение стало скорее отчаянным, чем сердитым. — Это всего лишь игрушка. — Да, так и есть, — ответила Изуна. Она положила птицу на стол между ними, когда поняла, что Тобирама не собирается забирать её обратно, и уже почти дошла до двери, когда он снова заговорил. — Я понимаю, что тебе неприятно принимать от меня подарок, но я прошу лишь… — его голос прервался, и она услышала лёгкий глухой звук за спиной. Обернувшись, она увидела, что Тобирама опустился на колени и склонил голову. — Я лишь прошу, не лишай ребёнка привязанности из-за ненависти ко мне, — продолжил он, голосом, едва громче шёпота. Полтора года назад, когда Изуна обнажённой умоляла его не отдавать её своим людям, он смеялся ей в лицо, и с тех пор она много раз представляла, как заставит его вымаливать прощение. Но она всегда думала, что придётся принуждать его к этому, и вид его, добровольно опустившегося на колени, заставил её задуматься, было ли это настоящим смирением или просто дерзостью. — Я единственный родитель, который будет у моего сына, — ответила она. — И я не ненавижу его. — это была правда.