Обернувшиеся пеплом (Алина, Мал)

      — Привет, Мал.       Алина судорожно сглотнула. Голос ожидаемо провис, а сердце больно сжалось. Имя прозвучало сипло и неуверенно, так редко оно теперь звучало, но оставалось живо в памяти. Она смела пыль с надгробного камня и провела кончиками пальцев по высеченным буквам.       Мальен Оретцев.       Друг, солдат и лучший человек, которого она когда-либо знала.       Острота боли с годами притупилась, но, стоило переступить порог Керамзина, как воспоминания, словно стервятники, налетали, причём не в одиночку, а стаей, клевали и растаскивали по кусочку всё живое и светлое, что ещё было. Цветы выделялись на фоне камня ярким синим, к центру медленно темнеющим, неестественным пятном. Всё здесь было серым. И погода, пасмурная, с разлитым в воздухе озоном, этому благоволила. Нужно было закончить до начала ненастья, иначе обещанный Зоей ещё неделю назад проливной дождь заставит слечь с высокой температурой и сильным ознобом. Без силы Алина являлась отказницей, хоть и не совсем обычной за счёт прошлых заслуг.       — Я в порядке. Керамзин живёт полной жизнью, — она кинула рассеянный взгляд за спину, где-то там, вдалеке стоял приют, — Ана Куя верна себе и отчитывает меня за малейшую проволочку, как и прежде, представляешь? Будто мне не двадцать три и я не советница царя… Иногда, я думаю, была бы я той, кем являюсь, будь ты со мной?       Она взглянула в небо и прикрыла глаза, силясь вернуть ровное дыхание.       — Я принесла ирисы… Подумала, ты по мне скучаешь. Скучаешь ведь? Потому что я по тебе — безумно.       Речь выходила сбитой, точно сливки из-под умелой руки кухарки. Не изъясняться ей красноречиво, но и нужды в этом не было. Искренняя тоска топила в своих водах всякую выдержку. Ветер зашелестел в кронах возвышающейся над могилой вишни. Алина подняла надеющийся взгляд, будто слова могли кого-то вернуть. Или Мал мог ей ответить: не сам, через кого-то или что-то — стать ветром, спутывающим волосы в мальчишеской игривости, веткой дерева, ударившей по плечу, чтобы вернуть ей приток адекватных мыслей, или жар-птицей, сгоревшей и восставшей из пепла.       — Всё было бы проще, если бы ты был со мной.       Свинцовое небо заплакало вместе с Алиной. Две слезы упали одновременно: одна, дождевая, — на серое надгробие, вторая, солёная, — скатилась по её щеке. Горе больше не было чёрным и всеобъемлющем, больше оно не съедало её изнутри и не укрывало в своих разрушительных объятьях. Так было в день похорон. Пять лет назад. Старкова смотрела, как гроб помещали в свежевырытую яму, как дождь смазывал лица друзей и знакомых Мала, солдат и следопытов, как стремительно бледнело лицо Аны Куи, как Керамзин казался неожиданно чужим, неуютным, угрюмым и даже злым. Как Николай сжимал её пальцы в своих, обтянутых кожей непроницаемых перчаток, как жалась к Давиду Женя и каким взглядом её препарировала Зоя, ненавистным, горячим и многослойным. Ссора отгремела, но её отголоски, с грудой острых упрёков и явной обидой в голосе шквальной, всё ещё были слышны фантомно. Как сама Алина едва дышала, а затем просто-напросто потеряла сознание, обмякнув в объятьях опешившего Николая.       Теперь горе было равно речной гальке, лежащей в ладони, достаточной, чтобы порезать и напомнить о себе, но недостаточной, чтобы снести с ног. Теперь Старкова крепко на них стояла. Уже давно не девчонка-сирота, дрожащая в солдатских сапогах.       — Алина! — это закричала Ана Куя, вырывая из мыслей. Голос донёсся до неё, подгоняемый взметнувшимся ветром. — Девчонка, возомнившая, что я буду её искать, бегом ужинать!       — Видишь? Она всё ещё сама любезность. Пока, Мал. Я люблю тебя.       Этими словами заканчивалась каждая редкая встреча. Клятвой в вечной памяти.       Она всё-таки попала под дождь, вымокнув до нитки, пока спускалась с холма вниз, к приютскому уюту и притупившемуся горю незнакомых детей. Штаны и камзол впитали влагу и казались неподъемными, неудобными и узкими. Волосы прилипли к шее и щекам, завившись у висков в глупые кудряшки.       Потрескивающему напряжению и сухой жаре уступил самый лучший запах в мире — запах дождя и свободы. Берег Тривки одиноко серел вдали. Старкова почувствовала чужое внимание, как только пересекла прилежащий луг, мокрый, хлестающий стеблями травы по рукам и ногам, и пахнущий домом. С крыльца, из кухни и распахнутых окон за ней наблюдали десятки пар детских глаз, жадных в своём неутолимом любопытстве.       Это неминуемо сопровождало каждый визит. Не только Керамзин реагировал на Сол Королеву так, но и любой город Равки, Шухана и даже Фьерды. В Керчии, несмотря на законы островной страны и образ жизни местных, искаженный и вывернутый наизнанку, подлый и эгоистичный, заставляющий выживать, а не жить, вере тоже находилось место. Они с Николаем и Зоей бывали в гостях у Воронов: друзья засиживались у Бреккера в Клубе Воронов, принимая на грудь настойку и играя с Джеспером в «Ежевику на троих», а она гуляла с Инеж по крышам, внимая сулийским традициям и жаря лепёшки в Клёпке, или слушала виртуозную игру Уйалена (милейшего купчика, родившегося не в том городе) на флейте.       Алина стянула камзол, скинув на грубо обтесанную лавку, причесала волосы, как в детстве, пальцами и примирительно улыбнулась Ане Куе, суетящейся с другими наставницами у обеденного стола. Женщина только махнула рукой. Это можно было считать приглашением. Остальные женщины ограничились скептическими переглядками. Некоторые считали Алину странной, а не святой.       — Держите, мисс Старкова.       Евгений накинул ей на продрогшие плечи свой синий кафтан и придерживал, пока она медлила принимать чужую вещь.       Евгений Гордеев был талантливым эфириалом, преданным Равке гришем и представителем Ордена проливных при её Совете Объединения, где собирались все главные гриши орденов и она. А ещё он был красивым мужчиной, с гладкой кожей, волевым подбородком и тёмными кудрями.       — Спасибо, Жень.       Сафина не уставала подстегивать её вниманием молодого человека, пыталась подтолкнуть, дать обухом по голове, чтобы Алина, наконец, уразумела, что Гордеев неровно к ней дышит. Но Алина не спешила, присматривалась, чаще отмахивалась от мыслей о возможном любовнике. Были дела, много дел. Тысячи забот. И не только во Дворце, но и дома, в Балакирёве.       Керамзин, хоть и был ей когда-то домом, при каждом визите прокручивал нервы до агонии одним лишь своим видом, но он оставался её приютом, ныне находящимся под опекой самого царя. Многое пришлось поменять: почти заново отстроить здание, больше не являющееся старым поместьем, раскрасить каждую вторую стену и дверь, обеспечить постоянное финансирование и изредка баловать детей подарками от имени равкианского царя.       Поставив Евгения в известность, Алина отлучилась. Не могла выносить на себе столько досождающих взглядов. Поднялась на второй этаж и неспешно пошла по залитому блеклым, еле пробивающимся сквозь тучи светом коридору.       С прошлого визита прошло около семи месяцев. Равка требовала от неё больше внимания, чем она того ожидала, когда принимала предложение Николая стать его советницей.       Пальцы задумчиво, невесомо проводили по чешуе морского хлыста, гордо примостившегося у лестницы; по витиеватым, сказочным рогам оленя; по горящим всеми оттенками алого и жёлтого распахнутым крыльям жар-птицы.       Взгляд её глаз — глаз Мала — награждал её лаской, родной, вплетенной куда-то в сердце, исходившее остаточной, болезненной дрожью.       Алина с трудом отвела взгляд, когда мимо призраком, с внимательным глазами и длинным языком, который растянется до самой Ос-Альты, стоит девушке спуститься к своим коллегам, пролетела одна из молодых преподавательниц.       — Санкта.       Алина поморщилась, испытывая слабый укол раздражения. Это никогда не закончится. Она всегда будет у всех на слуху.       Наконец, всё затихло, лишь снизу доносились приглушенные разговоры. В солнечные дни здесь, на втором этаже, царило тепло, наполненное подвешенными в воздухе крупицами пыли, но больше не витали запахи свежей краски. Кермазин обрёл свою точку опоры, чего Алина бы не смогла сказать о себе.