Нет покоя голове в венце (Алина, Николай)

      — Что я пропустила?       Николай, прежде стоящий у открытого окна, склонил голову к плечу и улыбнулся, заметив её боковым зрением. Голубой камзол сидел на нём, как влитой, на брюках — ни соринки, а ботинки блестели от чистоты.       По привычке обняв его и получив поцелуй приветствия в щёку, Алина притворно стряхнула с царского плеча пыль, которой и в помине не было, скинула обувь и плюхнулась на кровать. После дневной тряски по разбитой Ви мягкие перины были блаженством для уставшего тела. В комнате пахло влажной ночью, прохладным ветром и тревожным пением птицы.       Ланцов, вальяжно улегшийся рядом, рассказал ей обо всём: таков уж был уговор. Если она в силу занятости пропускала собрания Триумвирата, то Николай устраивал тет-а-тет, чтобы его советница была в курсе последних новостей: сейчас — моросеев, разрывающейся между Новым Земом и Керчью Равки, антидота для юрды-парема. Последнее тревожило в ней ненужные воспоминания о былой силе, а за этим беспощадно приходило сожаление и тоска.       — Через полтора месяца устроим фестиваль.       — Нет, — неверяще проговорила Старкова, а потом мученически захныкала. — Мне нужен больничный на этот день. Я там носа не покажу. Нет, ни за что, слышишь? Выпишешь мне больничный, хорошо?       — Иначе мне придётся наблюдать, как ты лежишь лицом в шоколадном торте или вкуснейшей окрошке, потому что тебя утомил расспросами керчийский торговец?       Его дыхание мазнуло по макушке.       — Несмотря на эти красноречивые перспективы, я вынуждена отклонить столь заманчивое приглашение. Хоть на рыбный рынок меня отправь, но не туда… Я физически не выдержу на протяжении часов слушать о том, насколько ты близок к тому, чтобы сделать меня своей королевой.       — Но ведь я близок? — хмыкнул нарочито задето Николай. — Наш пятый раз был самым близким из всех. На твоём лице почти не мелькнула мысль столкнуть меня с лестницы.       — Только по тому, что рядом грели уши служанки.       — Полагаю, это не самое худшее, что они успели себе напредставлять на наш с тобой счёт.       — Можешь ты хоть раз не переворачивать всё с ног на голову, а просто… расскать мне сказку к примеру? — по-детски потерев глаза, попросила Старкова и устроилась на плече своего умного лиса поудобнее.       — Разве не хочешь принять ванну после долгой поездки? — сонно пробормотал Николай, не заметив, как стал поглаживать её плечо. Волосы Алины, белые, как снег, рассыпались по плечам и наверняка щекотали ему шею, но он и вида не подал. — Могу потереть спинку.       Алина засмеялась, ударив нагло улыбающегося царя по груди. Николай сжал её плечо пальцами, со струящимися вдоль чёрными венами, и потёрся виском об её макушку, выражая таким образом, как сильно соскучился.       — Вы с Гордеевым так славно спелись, точно любовники. Видел ваше тёплое расставание у Малого.       — Я ему доверяю. Не больше. Зоя продолжает подыскивать тебе невесту?       — Нет ни одной женщины целеустремлённее генерала Назяленской в этом плане.       Старкова подумала: «С глаз долой, из сердца вон» — вот какую стратегию выбрала Зоя, но и судить не могла. Не Алине раздавать любовные советы.       — Марибель снова взяла надо мною вверх. Я, конечно, здорово полетал, но и… в общем, никто не пострадал.       — Марибель?       — Демон.       — Теперь мы зовём его так? — вмиг напрягшаяся, Алина поднялась, опираясь на правую руку, и заглянула Николаю в глаза. Он опустил броню, за которой скрывался весь день, и ответил ей взглядом мальчишки, сомневающимся и бесконечно уставшим. — Раз сонное зелье больше не работает, мы придумаем что-то иное. Я не позволю тебе проиграть ему, слышишь?       — Алина… — Николай уткнулся ей в шею носом, вдохнул глубоко, вызвав мурашки, и обнял так, словно находились они в эпицентре разразившейся бури. И он, утопающий, хватался за её плечи, словно Алина могла их спасти. — Зоя сожгла портрет Магнуса.       Старковой показалось, что она ослышалась. О Магнусе она знала всё, что знал сам Николай (что его биологический отец — фьерданский магнат-судовладелец, однажды служивший эмиссаром в Равке; что Николай желал, чтобы был он плодом любви, а не похоти или желания насолить кому-то третьему), знала о нелёгкой судьбе человека, чья тайна рождения обсуждается всем миром, точно светские сплетни на званом ужине. Алина слишком хорошо знала это чувство, идентичное её собственному из матери-шуханки, чьего лица она даже не помнила.       А вспыхнувший гнев при имени Назяленской разжег внутреннее пламя только сильнее: у них было много претензий насчёт друг друга, всё ещё неразрешимых, появившихся уже после гражданской войны, но и в этой истории неминуемо фигурировал их когда-то общий наставник.       Пальцы сами нащупали тканевый браслет на левом запястье, цветастый, несколько неловкий, но бесконечно ею любимый. Николай, как всегда, заметив эту трогательную привычку, смягчился и улыбнулся.       — Зоя переходит границы, — сухим голосом ответила Алина. — И мне жаль, что на этот раз жертвой её спесивости стало то, что было дорого тебе.       — Ваша конфронтация чревата последствиями. В первую очередь, для Равки.       — Знаю. И причины тебе более чем ясны, Николай.       Алина ставила точку в этом вопросе жёстко и бескомпромиссно.       — Что ж, тогда о менее раздражающих тебя вещах. Как продвигается твоё изучение шуханского, mèi mei?       Николай касался её виска губами по наитию, не совсем осознанно, задумчиво и нежно, и у Алины шла кругом голова: только Ланцов мог предлагать ей династический союз, невозможный в нынешних обстоятельствах, продолжать дарить фамильное кольцо и называть младшей сестрой в перерывах между этим.       Они целовались и не раз, но чувствовали одно и то же: странность, неестественность, тепло иного толка. Да, это была любовь, но платоническая, хотя иногда, в Балакирёве, они казались Фёдору, ушедшему со службы и занимающемуся сейчас домашними делами Алины, настоящими, счастливыми супругами.       — Порой кажется, что равкианские корни берут надо мной вверх, и шуханский никогда не станет мне подвластен, но Кювей слишком вежлив, чтобы мне об этом сказать.       Они с шуханцем, сыном создателя юрды-парема, занимались каждый четверг по два-три часа. Даже если Кювей, ныне Нхабан, был не в восторге от участи учителя лингвистики и праздного разъяснения грамматики вместо более увлекательной многочасовой и монотонной работы с фабрикаторами в лаборатории, то вида не подавал, однако рассказы о Шухане заставляли его грустить по отцу и тосковать по родине. Если не мог он, то Алина шла к близнецам, которые сопровождали словесные объяснения телесными увечьями. Старкова настаивала на ежедневных тренировках: без солнца в ладонях нужны были другие способы постоять за себя.       — У тебя всё получится, — сказал Николай прежде, чем встать. — Потороплюсь, а то наша общая знакомая, чьим ликом готов любоваться каждый равкианец, скинет меня с лестницы за опоздание.       — Мы справимся, — напоследок, когда он уже стоял в дверях, сказала ему Алина. — Со всем.       Николай ободряюще улыбнулся, залихвацки подмигнув.       Они оба хотели в это верить.       Но оба слишком хорошо знали Равку, чтобы обманываться.