Сокровище моего сердца

      День сменился вечером незаметно. Полдня Алина провела в своём кабинете, разбирая донесения, отдавая указы гришам, заполняя депеши, а затем тренировались с Тамарой и Толей, отражая мечом, подаренным уже Николаем, удары топора и шуханских мечей.       Тамара била быстро, резко и часто непредсказуемо, но начинала с левой руки, и Алина этим пользовалась, против Толи же играли его мускулы. Старкова была меньше, легче двигалась, быстро меняла позиции и не придерживалась одной стратегии, но иногда быстро выбивалась из духа. Она занималась без устали и жалоб, но тело всё не хотело подстраиваться под желания хозяйки.       Однако, к несчастью режима, усиленные тренировки не помогали заснуть — наоборот, будоражили голову, гоняли мысли, заставляя думать, анализировать, планировать и гадать. Стук грузных шагов вынудил Алину, усевшуюся за краски и холст, оставить кисть и выскочить из покоев. В неё едва не врезался Толя, перепуганный, с мерцающими глазами.       — Что?       — Николай на свободе.       У Алины зашлось сердце. Они ускорились, спускаясь по лестнице вниз.       — Куда он направился?       — На запад, в сторону Балакирёва.       Сердце упало. Пульс нарастал. И Алина ощутила, как задрожали руки.

×××

      Они вчетвером неслись галопом. Толя объяснял, как это произошло: что он услышал звон разбитого стекла, что кто-то нарочно открыл замки, что-то кто-то наверняка знает тайну Николая, что… Алину тошнило, она молчала, пытаясь совладать с эмоциями — гневом, страхом, почти ужасом, которые вперемешку текли по венам и стучали как барабанный бой.       Только не Балакирёв. Только не её дом. Эгоистичность не вызывала презрения. Весь чёртов мир был не важен в эту минуту.       Лишь дом.       Лишь те, кто внутри.       Вины Николая, безусловно, не было. Они не могли предугадать, что монстр начнёт действовать в пределах Равки, но должны были что-то предпринять. И осознание собственной ошибки точило изнутри. Они разделились, на ходу перегруппировавшись: Зоя следовала за воздушными потоками, нащупывая места, где они разорваны, Тамара — за ней. Они же с Толей последовали вглубь города и дальше.       Быстрее. Быстрее.       Она не щадила лошадь, подгоняя; разбудила собак, чей лай гремел по всей главной улице; не дожидалась Толю, скакавшего на порядок медленнее и успевающего осматривать окрестности в поисках одного-единственного силуэта с крыльями.       Быстрее.       Наконец, показалась знакомая усадьба. Не вычурная, обычная, но просторная и спящая. Остановив взмыленную кобылу, Алина спрыгнула на землю, едва не подвернув ногу, и кинулась к воротам. Те были заперты. Перемахнув через разукрашенный забор палисадника, поцарапав ладонь до крови и закусив губу, Старкова преодолела внутренний двор, напоролась на Лучика, лающего во всё горло и радостно завилявшего хвостом, когда он её распознал, и влетела в дом.       Воздух лопнул, словно чья-то невидимая рука ударила в грудь. Она замерла изваянием, как если бы наткнулась на незримую стену, преградившую путь. Сердце замедлилось до опасного минимума, выбив весь запал, и заставило её опасно отклониться вперёд. Алина рухнула на колени, против воли прижимая ладонь к стеснившему, мучительно болезненному чувству в груди. Голова опустела. Мир перед глазами запылал ярким, белым светом. Толя, нагнавший её в дверях, едва не запнулся за тот задыхающийся комок, коим она стала.       — Фёдор, это мы! — крикнул шуханец.       Загорели лампы. Каминский показался со вздетыми вверх руками. Кровожадность на его лице сменилась удивлением, а затем — неминуемо — виной за почти остановленное сердцебиение.       Кровь прилила обратно, вызвав онемение у Алины, вставшей на подрагивающие ноги не без помощи Толи. Во рту пересохло. Язык не поворачивался, а глаза слезились. Она прохрипела что-то неразборчивое, отмахнувшись от перепуганных мужчин и предложенной помощи, и поспешила, насколько могла, в комнату на втором этаже. С дверью, на которой были нарисованы маленькие сверкающие звезды. Толя остался объяснять сердцебиту, что произошло, и они караулили внизу на случай, если Николай решит ворваться вовнутрь через высокие окна в гостиной.       Взяв лампу в коридоре, Старкова зажгла её и, открыв дверь, наконец, выдохнула. С души скатился камень, прежде терзавший её своей неподъёмной тяжестью.       Удивительно, как лай Лучика не разбудил её. Тёплый свет озарил маленькое спокойное лицо Ани, так похожее на её собственное. На спутавшиеся каштановые волосы. На пальцы, крепко удерживающие даже во сне куклу, подаренную Ланцовым.       Окно было на месте. И ни одного следа прилетающего сюда демона. Усталость накатила одиночной, подгребающей под собой волной. Старкова сползла по резной двери на пол, не чувствуя ни ног, ни рук.       Холодный пот покрыл лоб испариной, а руки продолжали мелко дрожать. Она поставила лампу на пол и встала. За дверью уже стоял Толя, сохраняющий дистанцию, чтобы не потревожить ребёнка, но если что быстро ворваться в комнату.       Спустя пару минут или часов (время потеряло значение), долгих минут или часов, наполненных пристальным внимание за окнами в ожидании Николая, в коридоре показался Фёдор с чашкой ромашкового чая и марлевой тканью.       — Спасибо, — обессиленно прошептала Алина.       — Нет нужды. Дай мне свою руку, — он присел на корточки, загородив собой проход.       — Не за чай, — Алина позволила скользнуть его пальцам по своей кровоточащей ладони и зашипела сквозь зубы, когда её повернули под удобным углом, чтобы перевязать. — Я редко об этом говорю, всем впрочем, но я благодарна, что у меня есть ты. Ты так много делаешь для меня. Для Ани.       Фёдор просиял, мягко улыбнувшись, и принялся за дело. На его щеках выступили ямочки. Алина ценила его доброту и самоотверженность: его покойный муж Иван умер в их с Дарклингом войне и часть вины лежала на её плечах, пусть окружающие так не считали — собственным демонам этого не докажешь. Собственные демоны были безжалостными, злобными палачами. Висящие на цепочки на груди Фёдора когти медведя — бывший усилитель Ивана Каминского — напоминали ей о первых днях в обществе гришей, не всегда приветливом, но близком на интуитивном уровне. С Иваном они так и не нашли общего языка, но в момент его смерти на корабле Штурмхонда и в ней что-то треснуло. При взгляде на Фёдора эта внутренняя трещина зудела и жалила. Она чудом успела сдернуть с шеи Ивана цепочку с медвежьими когтями и услышать хриплое, булькающее «Федя». Последние его слова.       — Ты же знаешь, она мне как родная.       Алина здоровой рукой сжала его ладони, слишком тронутая.       — Николай?.. — и устало привалилась к двери.       — Тамара только что появилась, сказала, худшее позади. Но…       — Что? — терпение лопнуло, хотя, казалось, самообладание вновь стало второй кожей.       — Кажется, демон умеет разговаривать. Возможно, даже мыслить.       Алина засмеялась. Никак днём. От беззаботности не осталось и следа. Она засмеялась истерично и тихо, глотая панические удары сердца.       «Мы справимся», — сказала она Николаю накануне, имея ввиду всё.       Но это всё походило на злую шутку мироздания, потому что она знала это ощущение - обстоятельства оттесняли их в ловушку, из которой можно не выбраться.

×××

      Вишнёвый пирог укусил её за руки, горячий и сладко пахнущий. Из-за открытого окна послышался заливистый детский смех. Мелькнули смазанные силуэты, в воздух взлетели сорванные цветы, пролаял Лучик и Фёдор притворно насупился.       Алина улыбнулась.       В Балакирёве, в доме с резными ставнями, все в своё время собирали себя по кускам. Именно эта мысль посетила Старкову, когда на пороге появился Николай, бледный, с тёмными дугами под глазами и с виной, затопившей радужку карих глаз. В зале совещаний не так давно собирался Триумвират, но Алина не присутствовала там — нужно было осмыслить то, что произошло ночью, и Ланцов без заминок подарил ей это время. Зоя, ранее сетовавшая, что Николай слишком многое позволяет их «маленькой святой», промолчала в этот раз. И Алина знала, что дело не в наметившихся между ними переменах, а в ночном происшествии, при котором, по словам Тамары, Назяленская едва не лишилась жизни.       — Как бы я хотела и Святой быть на пол-ставки, — это не разрядило обстановку, но Николай приподнял уголок рта в намёке на понимание и шагнул к ней. Замер изваянием, не зная, что сделать. С ней он позволял быть себе другим человеком — тем, кто прятался, тем, кто боялся, тем, кто сомневался. Обычным человеком. Не царём или легендарным корсаром. С Алиной маски летали, но снимать их было больно, потому что иногда казалось, что вместе с ними слетал слой кожи.       Служанок Старкова отозвала, Фёдор и Аня гуляли в саду, и эта тишина, напряжённая, но не осуждающая, принадлежала только им двоим. Она обняла его, тяжело вздохнув, пальцы в перчатках легли на её талию, сжали и ослабли.       — Святые, Алина...       — Твоей вины в этом нет. Всё вышло из-под контроля, — кровь зашумела в ушах, будто её оглушили, но злости к Николаю она не испытывала. Только горький вкус безысходности, оседающий на языке. — Лучше скажи, как прошло совещание?       — Все дороги ведут к Каньону.       Единственное, что оправдывало Равка, это их опасения.       — Все эти чудеса туда ведут. Мы узнали об обисбаи — о ритуале отделения человека от зверя, которым впервые воспользовалась Святая Стража.       — Чем может помочь Каньон? — Алина до боли закусила внутреннюю сторону щеки, разомкнув объятья, и сжала пальцы на спинке стула, так что те побелели. Всё неизбежно вело их туда — в прошлое, которое опостылело разрывать их в клочья не хуже когда-то существовавших волькр. — Ныне это мёртвые пески. Там ничего не растёт.       — Святая Стража проводила ритуал там. Знаю, звучит авантюрно, - маска уверенного мужчины, может даже слишком уверенного, снова вернулась на место, и лицо Николая просветлело, - но попробовать стоит. Кто не рискует, как известно…       — Я не хочу пить шампанское на твоих похоронах.       — Зато народ Равки узреет мой прекрасный лик.       Алина треснула его полотенцем, Николай шутливо схватился за плечо.       — Если попробуешь, это точно произойдёт. Николай…       Отчаяние сжимало её раскаленным ободом. Голос едва не сорвался на отчаянную, сдающуюся под натиском ноту, но в кухню вбежала Аня.       — Николай!       Визг разрезал толщу напряжения. Николай изменился в лице, преобразился в смех, очаровательные улыбки, от которых млели самые заядлые Несмеяны, и тёплые объятья. Аня не слезала с его рук, смеялась ему в лицо, не стесняясь, и постоянно тягала пальчиками за золотые локоны.       Стебли одуванчиков в её руках успели испачкать голубой камзол Николая, но это последнее, что кого-то волновало. Фёдор прибежал запоздало, запыхавшийся и нарочито серьёзно поглядывающий на Аню, которая в очередной раз провела его вокруг пальца.       Девочка громко смеялась из-за корчившего гримасы Ланцова, а потом перевела взгляд на неё. Взгляд больших чёрных глаз.       — Мама!       Алина всё никак не могла привыкнуть к тому чувству, что охватывало её, когда дочь звала её вот так.