Пробуждение

These minefields that I walk through,

What I risk to be close to you!

These minefields keeping me from you

'Minefields' — Faouzia & John Legend*

      Еще не открыв глаза, я осознала что голова раскалывается настолько сильно, будто по ней долбили кувалдой. Это первое, о чем я подумала прежде, чем проснуться в неизвестном мне помещении, полностью увешанной проводами и датчиками. Я совершенно не помнила, на каком моменте вырубилась, и что вообще произошло. Открывать глаза было неимоверно тяжело, веки, каждое из них, будто весили по двадцать пять тонн, а головная боль эту массу словно увеличивала втрое. Следующие ощущения ворвались в сознание одно за другим как рой пчел: во рту пересохло, и пить хотелось так, будто я не видела влаги неделю; вокруг куча голосов, напоминающих разговоры зрителей в театре во время антракта; мой рот был открыт, и из него торчала трубка, с помощью которой я дышала; тем не менее, я могла вдохнуть носом, но от расширения легких мое туловище будто расходилось по швам, и я чувствовала чудовищную боль; но еще больнее мне было оттого, что я скучала по нему, и я хотела увидеть его лицо, улыбку, почувствовать его прикосновения; о, кажется, он держал меня за руку. От попытки открыть глаза по голове еще раз стукнула кувалда. Кажется, теперь меня еще и тошнило. Я сделала решительный вдох через нос — неимоверно больно, но я держалась — и снова попыталась открыть глаза, но была на грани истерики. Мне хотелось сжать его руку, но вышло лишь еле заметное шевеление пальцами, даже отдаленно не напоминающее стремление покрепче схватиться за чью-то руку.       — Тише-тише, — от голоса Джорджа по телу прошла вибрирующая волна тепла, — все в порядке, солнышко. Не торопись. Я знаю, что ты слышишь и чувствуешь меня.       Даже в таком состоянии по интонации парня я понимала, что он улыбался.       — Я так счастлив, что ты со снова мной, — теплые руки, превосходящие по размеру мои, размяли мою левую кисть, и чуть оторвав ее от постели, Джордж наклонился к постели и поцеловал костяшки руки. Его голос дрожал, и я слышала ком в его горле, — ты молодец. Врачи говорят, что ты скоро поправишься. Я бы напоил тебя зельями, мы с Фредом даже нашли уже несколько, но твои родители настояли на магловском лечении…       Я так хотела открыть глаза, что они зудели. Я должна была открыть их. Джорджу нужно было увидеть, что я проснулась. Веки дрожали, и виски простреливали пули острой боли. Я сделала еще одно усилие над собой и наконец открыла глаза. Свет так сильно бил по глазам, что они закрылись сами собой, а к горлу подошла еще одна волна тошноты. Мне было нестерпимо больно. Так больно, что я, невзирая на боль в груди и туловище, начала часто и глубоко дышать. Его рука сжала мою еще сильнее. — Солнышко, тише, успокойся, — я почувствовала, как Джордж встал и навис надо мной. Его руки протиснулись между моей спиной и постелью, одна рука осторожно обхватила тяжелую голову и приподняла ее, — все в порядке, дыши спокойнее. Я здесь, прямо с тобой, чувствуешь? Не волнуйся, пожалуйста. Я не хочу, чтобы тебе снова было плохо, как… вчера. Парень прижал мое бессильное тело к своему, прижался своей щекой к моей и легко поцеловал в скулу: — Я люблю тебя. Ну же, не плачь. Дай себе немного времени, торопыжка. Чувствовать его тепло было неимоверным облегчением. Но к моему разочарованию, одностороннее объятие вскоре закончилось. Тыльной стороной указательных пальцев Джордж осторожно смахнул покатившиеся к вискам слезы и снова взял меня за руку. Я позволила себе вздремнуть некоторое время, после чего возобновила попытки открыть глаза. Кажется, веки сбросили некоторый вес, а боль в голове сменилась с чудовищной на просто очень сильную. Приоткрыла глаза — проклятый свет все еще долбил в глаза и подгонял тошноту. Все плыло и двоилось, не за что было уцепиться. Слегка сфокусировалась на квадрате на потолке и осмотрела все вокруг. Глаза так и норовили закрыться, но рассмотреть место, в котором я оказалась, было критически важно. Вокруг пищали мониторы, туда-сюда сновали врачи и медсестры. Комната просторная, и в ней было еще около семи таких же коек как и у меня. Правая рука и ноги были привязаны к кровати, в руке и на шее были катетеры, подсоединенные к бесконечным склянкам и пакетам с лекарствами. Трубка была все еще во рту, она сильно мешала языку, который ощущался таким большим, словно Джордж и Фред угостили меня «Гиперъязычками». На часах было далеко за полночь. Я поняла, что это за место, и в подобном я уже бывала в детстве. Это реанимация, и мне сделали операцию. Рыжая голова Джорджа лежала на кровати, слегка опираясь на мое бедро, а сам Джордж безмятежно посапывал, все еще держа меня за руку. У меня перехватило дыхание от осознания того, как сильно я его люблю. Моя родственная душа. До чего же он красивый. Только глядя на его лицо, я чувствовала себя как дома. Погруженная в мысли о моем молодом человеке, своим большим пальцем я поглаживала его пальцы. Собрав всю волю в кулак, я вызволила свою кисть из руки Джорджа и, опираясь на свое собственное тело, потянула руку к его голове. Не разбудила — он крепко спал. Взъерошенные рыжие волосы, обычно весьма опрятно уложенные, торчали в разные стороны. Волосы Джорджа на ощупь были такие же, как и всегда: мягкие и гладкие. Осторожно, чтобы не разбудить его, запустила в шевелюру Джорджа свои пальцы и просто гладила его по голове. Движения выходили крайне грубые и неумелые, рука меня слушалась с большой долей своеволия и сильно тряслась. От таких ласк Джордж не мог не проснуться. Наверняка мои поглаживания ощущались так, будто я бью его по голове. На бледном от усталости лице появилась широченная улыбка. — Солнышко, ты проснулась! Я так скучал по твоим прикосновениям. А еще сильнее мне хотелось посмотреть в твои глаза. Я очень сильно скучал. Не пугай меня так больше, — в глазах парня заблестели слезы. Моя рука покоилась в его, и своей второй рукой он накрыл мою кисть. — Й… Й-а, — мне хотелось сказать, как сильно я люблю Джорджа. Я хотела описать целый мир, выразить всю свою любовь, но не могла даже выдавить из себя слово «я». Слезы-предательницы уже сдали мое разочарование с потрохами. — Если тебе тяжело, лучше не разговаривай пока. Айви, все хорошо. Скажешь, что хочешь сказать, когда уберут эту бандуру, или когда у тебя будут силы говорить. Не торопись и не переживай, — левая рука Джорджа гладила мою щеку, — мы еще наговоримся. Но сдаваться я не собиралась: — Й-а… ю… ю-лл-ю е…. е-я..., — от переизбытка чувств мне хотелось разрыдаться, но слезы просто беззвучно стекали по вискам, и я часто-часто дышала. Я совершенно непонятно сказала. Джордж ничего не разобрал. Попыталась повторить снова, но Джордж перебил меня: — Айви, я тоже тебя люблю. Ты даже представить себе не можешь, насколько сильно. Но, пожалуйста, не надрывайся. Нам ни к чему эти переживания. Я здесь, с тобой, и тебе не нужно убеждать меня ни в чем. Я знаю, что ты меня любишь. Отдыхай, моя фея. Голос Джорджа действовал как транквилизатор, усыпляющий меня каждым произнесенным словом, но я неожиданно для себя всхлипнула настолько сильно, что трубка во рту сместилась, и я уже не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть: я задыхалась. Сознание стало еще более помутненным, чем было до этого, и сквозь пелену, оседающую на глазах и ушах, я слышала, как Джордж зовет на помощь. Следуя инструкциям врача, Джордж еще раз, как уже делал до этого, чтобы обнять меня, просунул руки между мной и простыней, крепко обхватил мою голову и одним резким, но осторожным движением посадил меня, облокачивая мое туловище на свое. Моя голова оказалась на его плече. Джордж обхватил меня и крепко сжал в своих объятиях, что не позволило бы мне испытать сильную боль от вдохов. Медсестра держала мою нижнюю челюсть, пока врач вытаскивала трубку, которая, кажется, была длиной в целый километр. Теперь я хрипела, но могла дышать. Казалось, что меня вот-вот вырвет, но это был блеф от моего желудка — я не ела уже больше суток. — Айви, тебе нужно покашлять. Давай, я крепко держу тебя, — Джордж понизил голос и продолжил уже шепотом, чтобы его никто не услышал — я тут же наложу обезболивающие чары, если тебе будет больно, обещаю. Никто из маглов не заметит, честно-честно. Я мысленно кивнула. Из моей груди вырвался неимоверных силы и звука кашель. Настолько сильный, что бронхи охватило голубое пламя, все тело свело от боли, и голова снова раскололась на тысячи осколков. Меня опять затошнило, ноги сковала тупая боль. — Молодец, Айви. Попробуешь еще? Умница, — наперебой меня хвалили и подбадривали Джордж и врач с медсестрой. Я все еще хрипела, но дышать с каждой попыткой прокашляться становилось свободнее. Слезы сами собой текли по щекам, как рефлекс, реакция на боль. Джордж применил невербальные чары, и мне стало значительно легче. Внезапно меня посетило отрезвляющее осознание того, что я нахожусь в абсолютно непригляднейшем и ужаснейшем виде: изо рта текли слюни, и я не могла их вытереть. Мои руки, одна из которых все еще была привязана к койке, висели в воздухе онемевшими безжизненными ниточками. Врач и медсестра отошли к другим пациентам, а Джорджу нужно было уложить меня обратно в кровать. Я пыталась изо всех сил поднять левую руку, но все было бестолку: пока меня держал Джордж, мне никак было не достать до своего слюнявого рта. — Айви, ты умница, — Джордж приговаривал, перемещая мою голову со своего плеча к своей груди, чтобы дать мне минуту прийти в себя, дать немного своего тепла, и после этого уложить меня обратно, — ты все выдержала. Джордж, ни секунды не задумываясь, вытер мой рот тыльной стороной своей руки, так, словно это что-то самое обычное. Заботливо поцеловав меня в лоб, Джордж коротко поцеловал меня в нос и погладил по голове. — Ну, что, мне положить тебя обратно? — Джордж спросил у меня, гладя меня по щеке. — Угу. Мне стало так противно от своей беспомощности и грустно от того, что Джордж сделал сейчас что-то такое, из-за чего мне стало стыдно за себя, что я не выдержала и начала навзрыд плакать. — Что такое? Тебе больно? Где тебе больно? Тише, солнышко, сейчас все пройдет. — Пр-прости м-м-меня. — За что мне тебя прощать, любовь моя? — З-за то, что я т-т-тебя… Об-обслю-н-н… — Тш-ш-ш. Пустяки. Это просто твоя слюна. Мы же миллион раз целовались, Айви, — на его обеспокоенном лице просияла улыбка, — все хорошо. Не плачь только, пожалуйста. Не нужно тебе сейчас плакать. Давай-ка обратно в кровать? Слегка приподняв мою голову одной рукой, Джордж легко поцеловал меня и уложил обратно в кровать. Сидеть было очень тяжело. — Айви. Не двигайся, — большой палец коснулся уголка моих губ и осторожно гладил, — кажется ты сама себя покусала, солнышко, когда ты спала с трубкой во рту. Ничего страшного, правда? До свадьбы заживет. Болит? Я еле заметно покачала головой. Рыжий широко улыбнулся. Джордж придвинулся ближе к моему лицу, сосредоточился на разодранной зубами коже и осторожно поцеловал ранку. Медсестра, возникшая будто из ниоткуда, надела на меня кислородную маску. — Ты устала. Тебе надо поспать. Надеюсь, с этой штуковиной тебе полегче. — Л-ле-е-е-ег-че. А т-ты… ни-никуда н-н-не уйдешь? — Конечно, нет! Я буду здесь, Айви. Я от тебя больше ни на шаг не отойду. Будем с Фредом по очереди дежурить возле тебя, если вдруг у меня возникнут дела невообразимой важности. Ты меня страшно напугала… — Джордж запнулся и потупил глаза, — я так боялся, что потеряю тебя. Ты в миг побледнела, закатила глаза и упала со стремянки. Хорошо, что Фред был внизу и поймал тебя, и ты не ушиблась головой. Губы синие, глаза пустые... Пожалуйста, никогда больше не болей. — Я-я п-постараюсь. — Вот и славненько. Теперь закрывай глазки и отдыхай. Если что-то понадобится, я буду прямо тут. Я буду охранять тебя от ночных кошмаров и квинтолапов. Джордж, взяв меня за свободную руку, поцеловал костяшки и положил мою руку на постель. Встав, он посмотрел по сторонам, убедился, что никто не смотрит, достал палочку, взмахнул ею и зашептал: — Ленио! Сконцентрировавшись, Джордж постукивал палочкой по моему телу, и из кончика палочки сыпались круглые искорки, похожие на мелкие опалы. Искорки мгновенно проникали внутрь через кожу, вызывая легкое покалывание. Боль не исчезла, но стала еле ощутимой. В голове стало приятно пусто, и я начала медленно проваливаться в сон. Убрав палочку, Джордж снова развернулся ко мне лицом, ладонь Джорджа аккуратно легла на мою грудину, в которой зияла трещина, а голова — на живот. — Так ровно бьется, — периферийным зрением я видела, что Джордж сдержанно улыбался, — Думаю, достаточно, да? Если переборщить, я могу сжечь тебе кожу. Тебе стало чуть-чуть полегче? — Д-а, т-теперь мне п-почти не больно. Джордж не смог скрыть радости, улыбнулся мне своей кривоватой улыбкой и положил мою руку себе на щеку. — Сладких снов, солнце. — И т-т… т-тебе, Джор-джи.