~<.1.>~

      Мне хотелось сдохнуть.       А сегодня это желание вцепилось мне в горло и не отпускало до тех пор, пока я не встал с каменного холодного пола и не подошёл к ограждению. Я сидел в этой грёбаной промозглой Астрономической башне уже час и думал, что если спрыгну, то никто не заплачет. Никто. Ни один человек на всей земле даже слезинки не проронит, если я упаду вниз.       Потому что у меня не было никого. Да, у Драко Малфоя на девятнадцатом году жизни не было ни верных друзей, ни девушки, ни родителей. Отца казнили за пособничество врагу Магического мира — Волдеморту, а мать осудили на год тюремного заключения в Азкабане. Так сказать, смягчили наказание. А она отравилась через неделю после смерти отца ядовитым зельем, которое, как оказалось, прятала в медальоне с колдографией нашей семьи. Моя мать оставила мне только ключ от своего личного хранилища в Гринготтсе и письмо.       Она написала, что любит меня, но жизни без отца не мыслит. Родители, несмотря ни на что, безумно любили друг друга. Она просила не сдаваться. Но я бы не стал, если хотя бы она была рядом. Она говорила о том, как прекрасна жизнь, и что ради неё, ради памяти о ней и нашей семье я должен стараться жить правильно, честно и счастливо. Но…       Зачем надо было бросать меня? Этот вопрос довлел надо мной долгие полгода. Я впал в сильнейшую депрессию. В такую, что не чувствовал вкуса еды и не видел красок. В компании я всегда терялся как тень. Я и ощущал себя тенью, уродливой оболочкой пустой ненужной кучи костей и мяса. Мои мысли постоянно возвращались к тому, что я хочу умереть. Смерть родителей выбила почву из-под ног. А то, что меня заключили в Хогвартсе на принудительное обучение и работу на благо школы, изо дня в день добивало всё сильнее.       Я смотрел на опасные зелья и хотел выпить их. Я видел нож, и рука тянулась, чтобы схватить его и полоснуть по венам. Гулял у Чёрного озера и представлял, как тону в его холодных водах. Шёл по лестнице и планировал шагнуть вниз, когда она отъедет. Я стремился уйти из этого мира. Но что-то каждый раз удерживало меня. Страх смерти или трусость. Скорее всего, последнее.       Я был и остался трусом. Даже моя мать была смелее.       И вот я сижу на перилах, смотрю вниз с башни и уговариваю себя прыгнуть. Самое время. Да. Сейчас я сделаю это. Земля, покрытая коркой снега, так далеко и так близко, она встретит моё тело как родное. Я переломаю все кости, сверну себе шею и не почувствую уже больше ничего. Это будет последняя боль — быстрая, как вспышка, а потом меня примет тьма. Я надеялся, что там будет темно и тихо. Ни голосов, ни желаний, ни осуждения, ни наставлений, ни жалости.       И когда я уже отпускаю дрожащие руки от каменного ограждения, меня возвращают назад. Я сопротивляюсь, но кто-то мелкий и очень сильный больно хватает меня за волосы и с рычанием тащит обратно. Кидает на пол и кричит: — Ты совсем с ума сошёл? Ты хочешь убиться? Я сообщу мадам Помфри и директору, что ты хотел покончить с собой, Малфой! Тебя упекут в сумасшедший дом! Посадят на лечебные зелья! Привяжут к кровати! Вот тогда ты попрыгаешь!       Я валяюсь на полу, и слёзы льются из моих глаз. Перед лицом пыльная каменная кладка, какая-то девчонка пронзительно кричит за моей спиной, а у меня истерика, и я не могу сдержать её.       Я только что чуть не рухнул вниз. Я уже был над пропастью, и через пару секунд падения меня бы не стало. Бывшего Пожирателя и ублюдка не стало бы. Я знаю, какой я. Я урод, ненужный никому человек. Я не должен жить. Мне всё надоело. Я очень устал от такой жизни. От прошлого и настоящего. И я только что мог исчезнуть из этого грёбаного мира.       Я не хочу видеть, кто там орёт за моей спиной. Я сам сипло ору в пол от отчаянья.       Я снова облажался. — Малфой, — слышится сквозь мои рыдания. — Ну не надо так…       Прохладная узкая ладошка гладит мои волосы. Осторожно и очень нежно. Я узнаю её голос. И мне в этот момент ещё больше хочется спрыгнуть с башни. Грейнджер. Только не она. Эта девчонка… Она последняя, перед кем мне бы хотелось разреветься. Я резко сажусь и гляжу в её огромные, как у испуганного оленя, карие глаза. Она сидит на полу на корточках и сразу же одёргивает руку. — Ты? Отвали от меня! — рычу я, прерывисто дыша. — Малфой… Драко, что случилось? — спрашивает она, не прекращая смотреть так же жалостливо.       Хочется заавадить её за этот взгляд. Я ей не какое-то униженное существо типа её любимых эльфов. Мне хочется облить её грязью, на языке вертится масса самых жестоких слов, но я лишь устало прислоняюсь к стене и говорю: — Не твоё дело. Иди на хрен! — Я закрываю глаза в надежде, что когда открою, её не будет рядом.       Сил спорить и ругаться с ней нет. Я ощущаю, как небо, воздух, потолок — всё это безжалостно раздавливает меня, выжимая последние душевные силы. — Это моё дело, раз я спасла тебя от необдуманного шага. — Чувствую, как Грейнджер садится рядом и берёт меня за руку. — Ты не имеешь права умирать в мой обход и вообще на территории Хогвартса.       Я пытаюсь вырвать руку, но она держит крепко. Смотрю на неё с возмущением, надеюсь, что мой грозный вид отпугнет её. Но упрямая девчонка качает головой: — Нет, я не отстану, пока не расскажешь, что случилось. И хватит вырываться, ты почти не ешь, очень ослабел и похож на скелет. Я давно заметила, что ты постоянно молчишь, ни с кем не дружишь, не общаешься. Так нельзя, именно это и довело тебя до такого состояния. Малфой, ты не один. Ты должен поделиться своей бедой с кем-нибудь, например, со мной.       Меня удивляет, что она следит за мной. Зачем ей это? — Просто отвали от меня, Грейнджер. Если ты будешь сидеть настолько близко ко мне, это всё равно не заставит меня рассказать хоть что-то! У меня нет для тебя увлекательной истории о том, как я дошёл до этого! — Я отворачиваюсь, чтобы вытереть мокрое лицо другой рукой, свободной от ладони моей «спасительницы». — Драко, я думаю, тебе надо выговориться, — тихо говорит она, и вдруг её тёплые тонкие пальчики начинают гладить мою ладонь, вырисовывая на ней какие-то знаки.       Салазар, как же это приятно! Прикосновения её шелковистой кожи к моей обветренной и сухой… Я начинаю завидовать Теодору Нотту. Мой сосед по комнате начал встречаться с Грейнджер месяц назад, и иногда мы с ней сталкивались в компаниях. Перекидывались парой слов, когда она садилась рядом. Один раз Гермиона встала со мной в пару на зельеварении. И всё. Но чтобы она вот так гладила мою ладонь… Я застываю, чувствуя, как внутри что-то загорается. Тело реагирует не так, как бы мне хотелось. Она подруга моего однокурсника и хорошего приятеля. Хотя, если подумать, он всего лишь живёт со мной в одной комнате. Это не говорит о том, что он мой большой друг. А значит, я могу себе позволить наслаждаться прикосновениями его девушки, моего вечного раздражителя с младших курсов.       Она всё ещё раздражает меня. Раздражала, если быть точным. До этого прикосновения. Я смотрю на Грейнджер и понимаю, что вижу её слишком четко. Её черты начинают прорисовываться, будто я обретаю зрение.       То, что она милая, я заметил ещё на суде, когда известная умница и Героиня войны давала показания по моему делу. Она поддержала меня, а мне хотелось хохотать в полный голос прямо там, перед судьями. Милая дурочка! Гриффиндорская львица была слепа и слишком глупа. Она не понимала кое-чего: меня не надо было вытаскивать из моего болота, в которое я угодил сам. Я сам выбрал свой путь, кто бы что ни говорил.       Но Грейнджер сказала тогда: «Драко Малфой не выбирал свою судьбу, он был слишком молод, чтобы рассуждать адекватно и видеть ситуацию объективно! Он поддался влиянию родителей».       Глупая и милая. И её доверчивая рука в моей — очередная её глупость.       Я стискиваю зубы и честно говорю то, что думаю в эту минуту. Мне плевать на её чувства. Я желаю отпугнуть Грейнджер. Чтобы этого больше не повторилось. — Не делай так, а то мне хочется тебя трахнуть, — скалюсь я.       Знаю, что выгляжу, как последний ублюдок. Как самый уродливый мудак. Но она замирает только на миг… и снова продолжает так же тепло и настойчиво поглаживать мою ладонь. Я задыхаюсь.       Я не могу хотеть её! — Это хорошо, что ты хоть что-то чувствуешь, — произносит она.       А меня это выбешивает. — Я что, какой-то подопытный для тебя? — спрашиваю, шипя, как змея. — Нет, успокойся ты! — Грейнджер фыркает и усмехается, а я опускаю взгляд на её улыбку: она слепит, бьёт по глазам. — Ты был таким бледным и диким, как инфернал, а сейчас хоть немного порозовел и похож на живого человека. Я всего лишь хочу оживить тебя. Так что же случилось, ты мне расскажешь?       Я удивлённо пялюсь на неё, смотрю в карие глаза, полные душевного тепла и доброты. Она странная. Гермиона Грейнджер. Возможно, я бы мог в неё влюбиться. Я смотрю на её губы — аккуратные, маленькие, красные. Интересно, как она целуется? Мокро, со слюной или сухо, как касание пергамента? Громко постанывая или чмокая? Она любит кусаться или лизать языком? От этих вопросов, её близости и пальцев, играющих в моей ладони, голова идёт кругом. — Если поцелуешь меня в губы, то я отвечу на твой вопрос, — произносит мой рот сам собой.       И я напрягаюсь. Уверен, она врежет мне. Или отчитает, напоминая, что она девушка Нотта. Но Грейнджер вдруг соглашается. Она качает кудрявой головой и поворачивается ко мне лицом.       Она что, правда это сделает? Поцелует меня, самого неприятного типа в Хогвартсе, персону нон грата. Последнего из всех самых нормальных парней. Человека с изуродованным лицом, телом. И душой.       А её губы уже мягко ложатся на мои. И громко стону я, а не Грейнджер. Я готов взорваться от бури эмоций и непонимания. Слёзы снова текут по моим щекам, когда она нежно гладит изуродованную ожогом часть лица и углубляет поцелуй. Её вкусный бархатный язычок встречается с моим, и я вижу перед глазами фейерверки. Я обхватываю её тонкую фигурку и тяну на себя. Мне надо больше. Она так хорошо целуется, она так вкусно пахнет, она такая нежная…       Грейнджер быстро отстраняется и смущённо вытирает губы. Её глаза сверкают, а щёки горят румянцем. А я лихорадочно размышляю, как же мне скрыть эрекцию и как вообще жить после этого… — Прости, я увлеклась, ты хорошо целуешься… — она скромно улыбается, краснея ещё сильнее. — Надеюсь, этот поцелуй останется нашей маленькой тайной. Конечно, Теодор меня поймёт, но я бы не хотела его расстраивать… Ну, ты понимаешь.       Я не понимаю. И пока моё дыхание успокаивается, я думаю о том, что, скорее всего, убью сегодня ночью Теодора Нотта, чтобы быть с ней. Я понимаю, что эта девушка теперь моя новая цель. Она так сладко целовала меня, не морщась и не брезгуя, не замечая моего уродства. Мои шрамы от Адского пламени, которые не вывести и не скрыть. Не обращая внимания на то, что у меня нет уха, и левую обожжённую часть черепа скрывают мои длинные полуседые волосы. Даже я сам на себя не могу смотреть. А Грейнджер видит меня, а не мою противную оболочку.       Но мне надо знать наверняка, есть ли у меня шансы. — Мне тоже… Тоже понравилось… — говорю я, глядя на неё другим взглядом. — Только ты не должна была этого делать.       Она смотрит в пол, закусывает губу. Конечно, она сожалеет. Грейнджер точно сожалеет, что трогала меня! Я такой идиот! — Зачем ты вообще поцеловала меня? Хочешь оживить то, что уже давно мёртво? — спрашиваю я резко и тоже сверлю глазами каменную кладку, считая трещины. — Я решила, что короткий, ни к чему не обязывающий поцелуй поможет тебе почувствовать себя… эм… — произносит она неуверенно. — Я думал, ты ужаснёшься и сбежишь, оставишь меня в покое! — я начинаю осознавать, что, скорее всего, то, что она сделала — её новый подвиг, она же чёртова Героиня. — Как ты вообще могла меня касаться?       Грейнджер обиженно хмурится и отворачивается: — Прости… Я больше не буду трогать вас, ваше высочество. Но если ты снова захочешь прыгнуть вниз, то потрогаю, и ещё как! Ты понял? — теперь она угрожает, и её глаза горят огнём справедливости. — Ты что, слепая? Ты не видишь, какой я урод?!       Я вскакиваю на ноги и бросаюсь к парапету. Обернувшись, вижу, что она бежит за мной с перекошенным от страха лицом. Она боится за меня? Дура! — Зачем я тебе? — ору я. — Зачем вообще я? Я должен был сгореть в том Адском пламени! Зачем Поттер меня вытащил? Я бы сдох и не мучался! Не надо мне твоих разговоров и утешений! Не надо поцелуев! — Нет, не должен был! Драко! — она бросается ко мне и обнимает за шею. — Не надо, пожалуйста! Не надо! Или я вырублю тебя и правда сдам директору!       Держит меня, виснет, прижимаясь своим горячим телом, не даёт шагнуть дальше. Гладит по уродливой щеке, тянет назад, и я хочу орать, как псих! Орать и ломать всё вокруг. И я ору: — Я же сказал! Не трогай меня! — отшвыриваю её и сам ударяюсь о стену.       Гермиона отшатывается и оказывается почти у лестницы. Чёрт, еще чуть-чуть и она бы упала со ступенек вниз! Я бы убил её. Это было бы слишком даже для меня. Я точно псих…       Я выдыхаю и сажусь на пол. Закрываю лицо руками, чтобы не представлять её маленькое, падающее по ступенькам тело, и из горла вырываются слова. Я рассказываю всё. Выливаю всю свою боль и не знаю, не вижу, слушает ли меня Грейнджер, но я говорю. Говорю долго, нудно и, когда заканчиваю, поднимаю на неё взгляд. Гермиона стоит на том же месте, не шевелясь. Смотрит на меня не отрываясь, и по её щекам льются тихие слёзы. Я не хочу, чтобы она жалела меня. Не хочу видеть её больших глаз, наполненных влагой. — Я чудовище! — говорю я ей устало. — Ты не должна меня касаться так. Целовать меня. Жалеть. Ты должна меня ненавидеть! Желать убить меня! Желать мне всякого дерьма в жизни! Или… просто дать мне спрыгнуть…       Говоря это, я уже понимаю, что не сделаю того, что планировал. Я выговорился, и внутри зияла огромная пустота. Мне не хотелось ничего. — Какой же ты глупый, — произносит она тихо: другого я от неё и не ожидал. — Ты не чудовище. Это всего лишь шрамы. — А внутри… Внутри… — я указываю на свою грудь, туда где гулко и нервно стучит моё истерзанное сердце. — Там нет ничего светлого. Я подлец. Трус. Убийца. Я презирал таких, как ты, всю жизнь, и не раз тебе об этом говорил. А ты стоишь тут и слушаешь моё нытьё! Зачем тебе это?       Она снова подходит ко мне и протягивает ладонь. — Ну, если ты хочешь остаться тем, кем был раньше, то это твоё право. Каким быть, ты выбираешь сам. Но ты уже другой. Я же вижу. Пойдём отсюда, Малфой. — Нет, это наивно и глупо, Грейнджер. Верить в то, что люди меняются. Люди не меняются! — я смотрю на неё снизу вверх и мотаю головой, не хочу с ней соглашаться, не принимаю её наивную веру. — И люди меняются, и жизнь меняется! Просто иди вперёд! Не сдавайся, и всё у тебя получится! Пойдём же! Поднимайся, тут холодно и уже очень поздно, — упрямо талдычит она. — Грейнджер, я думал, ты умнее… — произношу я, недоверчиво разглядывая хрупкую девичью ладошку перед моим лицом.       Сглатываю и берусь за неё. Грейнджер тянет меня вверх, заставляя подняться. Сегодня она делает это уже второй раз. Может быть, поверить ей, поддаться её очарованию, позволить её словам укрепиться в моей душе? Поверить в то, что для меня не всё потеряно? — Драко, я такая, какая есть. И да, я верю в людей! Я верю, что они меняются! — она тепло улыбается, поднимая взгляд на моё лицо: я снова стою слишком близко, нависаю над ней. Понимая это, я скорее отодвигаюсь, а она тянет меня за собой дальше, к лестнице. — Я знаю, слышала про твоих родителей… Упокой Мерлин их души… И это очень больно, я понимаю. Но я думала, ты делишься своими переживаниями с Тео или с кем-нибудь ещё. Думала, что у тебя есть кто-то… Родственники, друзья, может быть, ты переписываешься с кем-нибудь. Нельзя быть одному, когда так плохо на душе.       Я не замечаю, как мы идём вниз по ступенькам. Она ведёт меня за руку. И я готов идти за ней, куда бы эта девчонка ни тащила меня. Хоть на казнь. — Но раз ты один… Можно я буду твоим другом? Я бы хотела попытаться… — Гермиона оборачивается и с надеждой смотрит на меня. — Я бы хотела дружить с тобой, Драко Малфой.       Я кусаю губу. Дружить с ней? Я не смогу. Я точно не смогу дружить с Грейнджер! Да и она не понимает, что делает. Предлагает дружбу мне? Несмотря на моё богатство, я урод и неудачник. И всё ещё терпеть не могу её любимых магглов, и вообще не способен на дружбу. Не умею я дружить. Это проверено жизнью.       Она видит мои сомнения и тяжело вздыхает. Её ладонь выскальзывает из моей, и я сжимаю кулаки, чтобы не попытаться вернуть тепло её пальцев обратно. — Знаешь, Тео мог бы снова стать твоим другом. Он очень переживает за тебя, — произносит Гермиона деловито.       Я не верю ей. Тео никогда не показывал, что ему есть дело до меня. Да, мы когда-то дружили. В глубоком детстве. Да, он был хорошим соседом по комнате. Никогда не ворчал, слушая мои крики по ночам: кошмары часто одолевали меня, и даже зелье сна без сновидений не всегда справлялось с моим подсознанием. Он охотно делился конспектами, если я не мог заставить себя идти на занятие или валялся с головной болью в лазарете. Иногда Нотт звал меня на вечеринки в Хогсмид, но обычно он там был звездой, а я прятался в углу. Тео не трогал меня без надобности. Пару раз он спросил, как мои дела, но мне казалось, это обычная вежливость. — Нет, правда, Тео всегда рассказывает, что хочет помочь тебе, хочет поговорить с тобой, но лезть к тебе в душу себе дороже. Ты же… Ты же такой гордый, он боится тебя обидеть, — продолжала Грейнджер, когда мы шли по коридору. — Он очень хочет общаться с тобой, как раньше. Он рассказывал, что вы были дружны в детстве. И именно он заставил меня пересмотреть своё мнение о тебе.       Я следил, как прыгает на ней плиссированная юбка в красно-коричневую шотландскую клетку, и обдумывал её слова. Она не могла мне врать. Грейнджер вряд ли умела говорить неправду.       Неужели Нотт всё ещё был моим другом? А я отталкивал его. Постоянно шипел и злился, придирался к его привычке пить чай в комнате, кидать носки куда попало, говорить со мной о Грейнджер. Я всегда закрывал уши, чтобы не слушать этот сладкий бред про его чувства к заучке. — Это правда, Малфой. Ты слишком погряз в своём внутреннем мире, но он — это не вся твоя жизнь. Пора вылезать из своей раковины. Вокруг столько всего интересного и приятного. Люди, которые готовы общаться с тобой, поддержка, друзья…       Я слушаю её и понимаю, что слышу. Она почти обозвала меня раком-отшельником. Грейнджер машет руками, её глаза сверкают, и она говорит и говорит. Подбадривает меня. Убеждает. Объясняет.       Уже темно. В коридорах пустынно, и я слушаю, как её мягкий голос отражается от стен. Она словно окружает меня. Проникает в мою душу.       Мы останавливаемся у входа в слизеринские подземелья. И всё в моей жизни меняется, когда я соглашаюсь с ней. — Ладно, Грейнджер. Хорошо. Я хочу попробовать быть твоим другом. Только не жди от меня чего-то невероятного. Такого, знаешь, слишком дружественного… Не забывай, я — это я…       Грейнджер радостно вскрикивает и обнимает меня. — Обещаешь больше не пытаться убить себя? — спрашивает она, поднимая на меня радостный взор. — Только честно! Дай слово… Слово слизеринца!       Мне тепло и хорошо в объятиях Гермионы, и я готов наобещать ей кучу всего, хотя на самом деле я бы не хотел быть её другом. Но это первый шаг к ней, в её тёплый мир. Я сделаю всё, что бы остаться в нём надолго. До конца.       Я киваю. — Слово слизеринца. В моей жизни прошу винить Гермиону Грейнджер.       Она смеётся и отпускает меня: — Всё, иди! Иди в свою комнату, друг! Я спрошу у Тео, зашёл ли ты! — Как ты это сделаешь? — я стою у входа в слизеринскую гостиную, сердце трепещет от нового слова «друг».       Слова, которое я никогда в жизни не хотел бы услышать от неё. Не раньше, до войны, не сейчас — после того, как она спасла меня. — Мы переписываемся, но это секрет! — она смеётся, пропадая из поля видимости, отзвуки её голоса доносят до меня фразу, наполненную теплом: — Спокойной ночи, мой друг Драко Малфой!

***

      После того вечера в башне Грейнджер становится для меня больше, чем подружка соседа по комнате. С её появлением всё меняется так быстро, что я почти не успеваю за течением жизни. Гермиона сразу же ставит в известность о нашей дружбе всех вокруг в Хогвартсе. Это напрягает меня и вызывает неоднозначные чувства у окружающих. Кто-то осуждает её, кто-то смеётся над её наивностью, как и я совсем недавно. А кто-то воспринимает решение Грейнджер спокойно, как будто так и должно быть. Как будто дружба бывшего Пожирателя и Героини войны, аристократа в седьмом колене и магглорождённой ведьмы, враждовавших всю жизнь — что-то нормальное. И самое странное, что это её друзья — Поттер и Уизли. Они не говорят ни слова упрёка или предостережения ни ей, ни мне.       Возможно, всё дело в том, что она ещё до меня так же уверенно начала встречаться с другим слизеринцем, Ноттом, и её друганов уже ничего не удивляет.       Вместе с Грейнджер и сам Теодор занялся моей социализацией. Так они это называли. Они тащили меня теперь на каждую вечеринку. Заставляли участвовать в маленьких проектах, кружках и даже звали на свои свидания в Хогсмиде. От последнего я усиленно отказывался. Видеть их милующимися ещё дольше, чем обычно? О нет, упаси Мерлин! Мне и так было неприятно, я еле сдерживался, чтобы не нагрубить, когда они, изредка забывая о моём присутствии, целовались рядом.       Один раз, уже ближе к весне, они взяли меня с собой в халупу Уизли. Так называемую Нору. Я сопротивлялся, но отказать Гермионе не смог. Одно её ласковое слово и взгляд, и я уже собираю вещи. Дом рыжего семейства мне, как ни странно, показался уютным. В основном я молчал, не высовывался, с удивлением слушая дружеские разговоры и добрый смех за столом. У нас в семье так было не принято, и я успел позавидовать тому семейному теплу, которое согревало небогатую обстановку дома. Многочисленное семейство тоже не трогало меня, что несомненно было огромным плюсом. Лишь в конце вечера Поттер и его друган принялись расспрашивать о моих планах на будущее после школы, а я ничего толком и не планировал. Я взглянул на Грейнджер и не знал, что ответить, а она снова спасла меня: — Мальчики, мы с Драко откроем свое агентство, чтобы помогать магглорожденным маленьким волшебникам. Наймём лучших психологов и кураторов, которые познакомят с магическим миром и детей, и их родителей. Планируется небольшой, на пару месяцев, курс перед школой, но мы будем курировать такие семьи и дальше: просвещать их, проводить экскурсии в Магический мир. Так сказать, мягко познакомим их с атмосферой волшебства и чародейства. И это ещё не всё… Так ведь, Драко?       Я открываю рот, чтобы ответить, что она слишком завралась. Я не собирался делать ничего такого. Какая ещё помощь? И кому? Она бредит! Я ей не волшебный единорог, чтобы помогать магглорождённым! Но она смотрит с такой надеждой в глазах, а эти двое с огромным сомнением и еле заметными ухмылками, что я выдыхаю и согласно киваю головой: — Н-да, Гермиона права, так мы всё и задумывали. У меня есть деньги, у неё идеи. У нас всё получится. — Серьёзно? Малфой и магглы? — недоверчиво поднимает бровь Уизли, а Поттер хмыкает.       Да я сам в шоке! — Рон, прекрати! Лучше поддержи нас! — бодро вступается за меня Гермиона. — Это хорошая идея! Я даже думаю, что больший упор нужно сделать на родителей, ведь им труднее всего. Я знаю это не понаслышке! А дети? Их резко погружают в новый мир, и не каждый выдерживает этот поток информации! — Но не ты! — смеётся Рон, я тоже улыбаюсь, вспоминая её совсем мелкой с горой книг в руках и невозможной шевелюрой. — Заучка Грейнджер… — бросаю я ей дружелюбно.       Она широко улыбается мне, а я медленно таю от жаркого блеска её глаз. Неужели она и правда хочет меня втянуть в свои дела?       Я сделаю всё, что она попросит. Я готов собственными руками подтирать слюни этим магглорождённым маленьким идиотам, лишь бы быть ближе к ней. Наслаждаться манящим теплом её обволакивающей ауры.       После того вечера мы трое долго обсуждаем её идею в нашей с Тео комнате. Нотт скептически настроен и шутит, что я стал слишком добрым, а моё поведение — слишком гриффиндорским, с тех пор как подружился с Грейнджер. Он никогда не врал, говорил всё, что было на уме, и признался, что планирует идти учиться дальше — на судью в высшем магическом заведении. Он любит читать все эти судебные разбирательства прошлых лет и рассуждать на скучные темы. Теодор позволяет себе предположить, что моего отца не должны были казнить, так как тот сбежал с поля боя и уже давно не участвовал в вылазках Пожирателей. Тео говорит, что будь он судьёй, то заменил бы столь радикальное решение, как казнь, на десяток лет в Азкабане.        Увидев, что эта информация заставляет меня съёжиться и помрачнеть, Гермиона сердится и ругает своего разболтавшегося парня. Я молча ухожу от них на свою кровать. Закрываюсь балдахином. Но мне не дают побыть одному и минуту. Грейнджер решительно ломает моё уединение, садится рядом и обнимает. Почти ложится на мою грудь, щекоча кудрявыми лохмами моё лицо. — Не переживай, ты же знаешь Теодора… — тихо шепчет невыносимая любительница утешать и спасать. — То, что было, прошло… Не надо… — Я не пойду убивать себя, не беспокойся, — грустно усмехаюсь я и, пользуясь моментом, осторожно обнимаю её за тонкую талию. — Я просто не могу больше слушать его бред. — Драко, прости, я идиот! — отзывается Нотт из-за балдахина. — Гермиона, иди ко мне, а то я подозреваю, что вы там целуетесь. — Ты такой ревнивый, Тео! — ворчит Гермиона раздражённо, но на её лице появляется озорная улыбка, она заговорщически шепчет: — Он всё время дико ревнует меня ко всем вокруг!       И целует в щёку… В мою уродливую щёку… И убегает. А я остаюсь сидеть, сдерживая дыхание. Подношу пальцы к месту поцелуя, которое словно горит. Всё внутри меня превращается в месиво из ощущений, мыслей, страданий, тоски… Я так хочу её.       В этот раз она остаётся с Ноттом в его постели. Они сделали заглушку, но я слышу какие-то отдельные приглушённые звуки. Её всхлипы, его грубые несдержанные стоны. Я не спал эту ночь. Башка ломилась от мыслей. Я ненавидел их. И жаждал узнать, что там происходило за зелёным балдахином Нотта. Я мечтал посмотреть на них. Разглядывать их сплетённые обнажённые тела, мокрые от пота, её красивые маленькие губы на его члене или его рот на её груди… Я хотел трогать это произведение искусства, впитывать каждое движение и звуки их блаженства… Мерлин, я сходил с ума, медленно, но верно…       Тяжёлое утро пришло внезапно. Я еле поднялся с кровати, чтобы умыться. Зашёл в ванную, а там она — Гермиона в рубашке Нотта. Она чистит зубы зубной щёткой Тео, разглядывая себя в зеркале. Кудрявая и сияющая, как лесная нимфа. Увидев меня, она краснеет и улыбается. Споласкивает рот, аккуратно сплёвывает и извиняется: — Мы тебя не разбудили, Драко? — спрашивает она, убирая хулиганистые кудри за уши.       Я протягиваю руку, чтобы помочь ей и задвинуть пару прядок, касаясь её маленького порозовевшего ушка. — Нет, всё нормально. Я ничего не слышал, — вру я, не зная, что впоследствии очень пожалею об этом.       Гермиона улыбается мне светлой улыбкой, а я провожаю её жадным взглядом, разглядывая девичьи стройные ножки и просвечивающую сквозь тонкую ткань рубашки круглую попку. А потом я вижу в зеркале своё уродливое лицо. Я выглядел, как полнейший ублюдок, чуть слюна не капала. — Забудь о ней! Она не твоя! — приказываю я своему дерьмовому отражению в зеркале.       Но это было легче сказать, чем сделать. С тех пор она оставалась у нас сначала раз в неделю, а потом через день. Иногда они с Ноттом забывались и не ставили заглушку. И я слышал всё. Их разговоры, из которых я узнал, что она любит в сексе, шорохи прикосновений кожа о кожу, звуки жарких поцелуев, влажные хлопки их тел друг о друга, её болезненные всхлипы и стоны удовольствия. Его просьбы: — Да, Гермиона, возьми его глубже… Моя малышка, как хорошо ты это делаешь…       Её шепот: — Мой сладкий, ещё, пожалуйста… Я хочу, чтобы ты укусил меня…ох… Мерлин… Тео… — хныкала она.       Гермиона божественно кончала. Я слушал её голос и наслаждался. Это было пение райской птицы. В эти секунды я представлял, что это я довожу её до оргазма, видел в своих мечтах, как развожу стройные девичьи ноги, целую их, начиная с маленьких пальчиков. Лижу и покусываю. Как подбираюсь к уже повлажневшим трусикам и нежно засасываю бархатную кожу на бедре у самого средоточия её вожделения. Гермиона со стоном подаётся мне навстречу, и я сдираю с неё бельё. Лижу её сладкую киску, гуляю по тёплым нежным складкам языком, дразню возбуждённый клитор. Она дёргает меня за волосы, прижимает мой рот ближе, и я довожу её до этих сладострастных развратных стонов. И она кричит: «О да, Драко! Да, пожалуйста! Мерлин!»       В этот момент я сам кончаю, заглушая свои крики ладонью. Чтобы они не слышали.       Я больше не мог этого выносить и не мог послать их обоих куда подальше. Особенно Грейнджер. И у меня в голове начал созревать план. Довольно дерзкий и подлый. И меня не заботила его моральная сторона. Совсем.       Я всегда был хорош в зельеварении и взялся тайно варить Оборотное зелье. Я планировал заманить Грейнджер в свою кровать обманом и трахнуть её, обернувшись Теодором Ноттом. Я планировал взять её вот таким подлым образом. Отчаявшийся мерзавец и последний подлец! Они думали, что я их друг, но я плевал на нашу дружбу. Целый месяц я варил зелье в предвкушении нашей с Грейнджер «встречи». Я сгорал от нетерпения и дрожал от возбуждения, представляя, как наконец коснусь её по-настоящему — как до своей женщины. Как буду целовать её там, где ей нравится, как Гермиона сама, по своей воле обнимет меня и раздвинет для меня свои прекрасные ноги.       Мерлин, я почти сходил с ума, когда видел её. Мой мозг отключался, если Гермиона вдруг обращалась ко мне, а если дотрагивалась, я пылал от желания. Это было похоже на манию. Я был готов сделать то, что задумал, и вот этот день наступил.       Я написал Тео записку от лица Грейнджер, давно и отлично изучив почерки обоих. Она с моей подачи звала его встретиться в заброшенном кабинете. Там я сделал для друга ловушку, чтобы он не выбрался хотя бы один час — магическую головоломку, путающую и не дающую найти выход, пока не развеятся чары. Этому мастерству я учился весь месяц в процессе варки Оборотного.       А ей я пишу в зачарованном дневнике почерком Тео: «Приходи прямо сейчас в мою комнату, это срочно». Нотт сам показал мне тот самый тайный дневник под Протеевыми чарами, в котором переписывался с Гермионой.        Вдох-выдох. Я стараюсь успокоить частое биение сердца и кидаю волос друга в зелье. Выпиваю побагровевшее варево со вкусом барбариса, и тело рвётся от тупой боли. Так, за пару мгновений я превращаюсь в Теодора Нотта. Смотрю на себя в зеркало и хмурюсь, разочарованно качая головой: он прекрасен. Эти глубокие синие глаза, кудрявые тёмные лохмы, волевой подбородок. Чистая кожа. Я стягиваю футболку и оголяю его крепкий торс. Ни одного шрама. Просто чёртов идеал!       «Что я делаю?» — подумалось мне. Вот человек, который как никто другой подходит Грейнджер: умный, богатый, красивый, без тёмного прошлого и, самое главное, здоровый. Зачем я лезу в их отношения? Если она счастлива с ним, кто я такой, чтобы получать то, что мне не принадлежит? На глаза накатывают слёзы злого разочарования в себе, я расстроенно трогаю своё-не своё лицо и кусаю от досады эти чёртовы идеальные Теодоровские губы.       И слышу её зовущий голос в комнате. Моё сердце срывается галопом. — Тео! Что случилось? Ты так срочно вызвал меня! — с тревогой в голосе спрашивает Гермиона за стеной.       Я выхожу к Грейнджер как есть, без футболки. Она тут же бросается ко мне и обнимает. — Разгуливаешь полуобнажённым? — Гермиона улыбается, тревога исчезает с её лица, и она с желанием смотрит на меня, то есть на Тео. — Что это значит?       Я и слова не могу вымолвить. Так хорошо чувствовать её тёплые ладони на своём теле. А она гладит и нежно целует мою твёрдую грудь. Я знаю, что это всё для Тео, и это так больно и сладко одновременно. Она ласково облизывает и нежно кусает мой сосок, а я не могу сдержать стон, искры проносятся по телу. Я хочу её. Мерлин, как же я хочу её! — Ты решил сделать мне сюрприз? — она улыбается и прижимается ближе. — Что-то сообщить мне?       Я сглатываю, боясь произнести хоть слово и всё испортить. Вижу её большие доверчивые глаза, а в них море любви. Просто океан. Я тону в нём. — Милый, ну скажи хоть что-нибудь, — шепчет она, её карие глаза темнеют.       Я понимаю, что не смогу. Я не смогу сделать то, что планировал. Предать её чувства. Воспользоваться её доверием. И я бегу. Отворачиваюсь и бросаюсь к своей кровати. «Я же сейчас Теодор!» — вспоминаю я и торопливо иду к его шкафу, хватаю первую попавшуюся рубашку и начинаю лихорадочно одеваться. — Да что не так? Что случилось, Тео? — изумлённо восклицает Гермиона за спиной. — Ты снова увидел, как я помогаю Рону писать эссе в библиотеке? Или сегодня Симус слишком близко ко мне стоял на зельеварении? Что опять не так?       Я не смотрю на неё. Мне кажется, что она поймёт по моему неуверенному дикому взгляду, кто перед ней. — Хватит, Тео! — чуть не плачет Грейнджер. — Твоя ревность необоснованна! Да, я помогала Рону! Да, мы были парой целое лето, но между нами давно ничего нет, как ты не понимаешь? А Симус любит дразнить тебя! Он знает, что ты ревнивый! Тео! Хватит!       Я бегу к двери. — Тео, прошу тебя! Я люблю тебя, сколько раз мне это произнести, чтобы ты перестал ревновать? — кричит Гермиона в сердцах.       Я ошеломлённо оборачиваюсь к ней.       Она любит его. Любит! Она говорит это так просто и уверенно, без тени сомнения, а для меня эти слова как удар под дых. Любит… Но не меня…       Когда дверь за мной захлопывается, в голове рождается новый план. Более тонкий и изощрённый. План, который заставит расстаться Тео и мою Гермиону навсегда. Своими помощниками я сделаю расстояние и время! И я подожду.       Странная история забывается моими друзьями за чередой экзаменов, ссор — нелогичных, полных ревности и жарких примирений. Записка и запись в дневнике исчезают благодаря мне, и та моя затея кажется огромной глупостью.       Мой срок в Хогвартсе заканчивается с последним звоном школьного колокола.       Свобода!       Можно идти на все четыре стороны. Надо только пережить Выпускной бал, прощание с местом, в котором со мной произошло столько всего — и хренового, и несомненно прекрасного. Например, такого, как Гермиона Грейнджер в зелёном праздничном платье, радостно машущая мне рукой. Она зовёт идти с ней танцевать, а потом угощает своими любимыми пирожными с малиной и глазурью. Наша прогулка втроём у Чёрного озера. Тео обнимает меня за плечо, предлагая напиться. И мы просыпаемся у меня дома, в мэноре, на одной кровати. Я слышу, как они возятся рядом. Меня злит это — первый день свободы, а я вновь должен чувствовать себя третьим лишним. — Чёрт возьми! — зло шиплю на них. — Вы достали уже! — Прости, Драко… — виновато произносит Гермиона. Краем глаза вижу, что рука Тео находится у неё в трусиках, и она вся красная и взлохмаченная. — Я распоряжусь насчёт завтрака. — Раздражённо хлопаю дверью.       Ничего. Скоро это закончится.       Мой план на стадии воплощения в жизнь. Я знаю, что Тео мечтает поступить в Парижскую Академию Магического правосудия, но не проходит по баллам. Если быть точным, всего лишь один балл отделяет его от мечты. И ещё — французы всегда отдают предпочтение выпускникам из Шармбатона. Но я пишу своему дальнему родственнику по французской линии. Пишу вот уже какое по счёту письмо, уговаривая помочь моему лучшему другу попасть на учёбу во Францию. И у меня есть, что предложить этому родственнику взамен на место в Академии.       Я делаю это не из добрых побуждений, я хочу, чтобы Тео исчез с горизонта. Гермиона не поедет за ним. Я знаю это точно, потому что магическое сообщество восприняло её идею о помощи магглорождённым волшебникам на ура. Я сам помогал ей готовить материал для презентации и уже перечислил деньги на счёт агентства. Нашего с ней агентства под названием «Новая жизнь».       Лето проходит под эгидой затеи Гермионы. Вместо того, чтобы отдыхать, мы втроём усиленно трудимся, ищем психологов, кураторов, обставляем наш небольшой офис из пяти кабинетов на окраине Косого переулка. Тео тоже с удовольствием помогает нам. Для него это развлечение, для Грейнджер всё серьёзно, для меня лишь повод быть рядом с ней.       Первые группы маленьких глупых волшебников и их испуганных родителей-магглов посещают «Новую жизнь» уже в середине июля. Я замечаю, как моя внешность отпугивает их. Малышня разглядывает обожжённую сторону моего лица с ужасом и любопытством, взрослые — брезгливо или с жалостью. Меня это бесит так, что я готов их всех заавадить и закрыть наше предприятие. — Драко, они же не знают тебя и твою историю! — защищает их Гермиона, стоя совсем рядом со мной в кабинете. — Не надо срываться на них. Не надо ничего закрывать! — Грейнджер, они сейчас считают меня уродом, а когда узнают мою историю, будут плеваться в мою сторону, — говорю я, сглатывая комок.       Меня трясёт от негодования и ярости. Не хочу это терпеть, не хочу никого видеть! — Драко, — её мягкие ладони гладят мои плечи, она прижимается щекой к моей груди. — Мы делаем хорошее дело. Оно перекрывает всё то, что было в твоём прошлом. Поверь мне, скоро эти люди будут сердечно благодарить тебя! Ты молодец! Я горжусь тобой.       Я вижу в её глазах столько нежности и доброты. И моё сердце успокаивается. Как она делает это? Она плавит меня как свечу. Имеет надо мной такую власть. Я смотрю в её большие оленьи глаза и хочу увидеть ту любовь, с которой она смотрит на Тео. Но нет… — Ты замечательный человек, — шепчет она. — Я люблю тебя…       Сердце грохает в груди. — Как друга, — добавляет она и целует в щёку.       Грейнджер всегда целует мой ожог. Словно хочет показать, что не замечает моего уродства. А я уродлив.       Там внутри так же, как и снаружи. Внутри меня пожирает эгоистичное, почти маниакальное желание сломать их с Тео отношения, чтобы оставить её себе.       Я заказываю маску на пол-лица. Под цвет кожи. Пусть не будет больше этой моей стороны на виду, не хочу, чтобы на меня смотрели с ужасом. Я привык, что в Хогвартсе меня уже не замечали. И хотел бы, чтобы так продолжалось и дальше. Гермиона воспринимает моё новое лицо со вздохом, но улыбается и говорит, что мне идёт, а Тео шутит, что теперь будет брать меня на свои мальчишники.       Он и в самом деле зовёт меня в бар в тот день, когда Гермиона на пару дней уезжает в Нору навестить семью Уизли. Мы с Ноттом идём выпить в одно новое злачное местечко. Мой друг хлещет огневиски, и с каждым бокалом его ревнивый бес всё сильнее выглядывает наружу. — Я уверен, она сейчас трахается с Уизли! — произносит он с пьяной усмешкой, а меня подташнивает от его дурацкого предположения.       В отличие от него я уверен, что Гермиона не способна на такое предательство. Неужели Тео так этого и не понял за то время, что был с ней? Не разглядел, какая она правильная? Грейнджер не тот человек, который может позволить себе лгать или ходить «налево». — Да нет, ты не понимаешь, она такая любвеобильная, — машет своими кудрявыми патлами Нотт. — Она по-любому спит с кем-то за моей спиной. С кем-то рыжим! Честно, меня бесят её друзья! Все, кроме тебя. Ты кремень. Думаю, ты тоже хочешь её трахнуть, но ты же не сделаешь этого. Аристократические замашки не пропьёшь. Кстати, когда ты в последний раз спал с женщиной? Не помню… — он трёт лоб, усиленно вспоминая. — Слушай, я не хочу… — я отвожу глаза.       Кроме Грейнджер мне никто не нужен, поэтому других я даже не замечаю. Но Тео я этого не скажу, пусть думает, что я всё тот же подонок, нетерпимый к магглорождённым. — Хочешь, хочешь! Все хотят! — смеётся тот, поднимая бокал. — Не унывай, женщины любят чем? Правильно — ушами! Главное, говори им почаще, какие они невероятные, потрясающие, единственные, неповторимые и бла-бла-бла! Да, ты не такой красавец, как раньше, но! Шрамы украшают мужчину! Сейчас всё будет!       Он что-то ищет взглядом в праздной толпе и замечает двух более-менее симпатичных ведьм навеселе. Машет им рукой: — Прекрасные леди, мы идём к вам!       Наше знакомство заканчивается в номере маленького отеля. Тео в соседней комнате с обеими девушками, а я слушаю, как они игриво смеются и стонут. И мне хреново. Я ненавижу своего друга. Нет. Я больше не считаю его другом. Меня корёжит от непонимания — как он может предавать свою любимую девочку?! Как у него вообще встаёт на кого-то другого? Как можно так обижать Гермиону, топтать её любовь? Я закрываю уши руками, чтобы не слышать его смех, который кажется мне лаем собаки, и через миг аппарирую домой, в мэнор.       Эти развлечения не для меня.       А через пару дней Тео спокойно целуется с Гермионой у меня на виду, в офисе агентства. Словно ничего не произошло. Мои руки трясутся от желания уничтожить Нотта, стереть его смазливое лицо в кашу. Я ухожу в кабинет, стараясь отдышаться. И сажусь за следующее письмо родственнику, предлагая ещё более крупную сумму денег и соглашаясь отдать тот самый артефакт, который он так жаждет.       Тео входит в кабинет, когда сова уносит письмо в небо над Лондоном. Я смотрю в стол. Не могу заставить себя взглянуть на него, и он откашливается. — Драко, не осуждай меня, — просит Теодор. — Я же вижу, как ты смотришь… То, что произошло… Это было впервые. Я не из тех, кто спит со всеми подряд при живой любимой девушке. Мы поссорились с Гермионой из-за её поездки к Уизли, я был ужасно зол и… Это не оправдание, понимаю. Знаю, что поступил, как последний мерзавец.       Я наконец поднимаю на него взгляд и вижу в синих глазах искреннее сожаление. И напряжение падает с моих плеч. — Ты хочешь попросить, чтобы я не говорил ей? — спрашиваю я.       Тот сглатывает и качает головой. Нервно сжимает спинку стула. — Нет, друг, спасибо конечно. Я не могу тебя просить об этом… Возможно, я и сам ей всё расскажу, — выдыхает он. — Сегодня.       Я вижу, как Теодору плохо, и начинаю оправдывать его поступок — он был пьян, зол, плюс его дурацкая ревность… И я не удержал его от того шага, хотя мог. Если Гермиона узнает, это сильно ранит её. Да, они, скорее всего, расстанутся, что мне, конечно, на руку, но она любит его. Она может и простить, потому что верит в то, что люди меняются. Я не хотел, чтобы она переживала боль от предательства и остальную гамму не самых приятных чувств. Я хотел, чтобы всё прошло мягче и естественнее. И чтобы Нотта вообще не было рядом. — Не говори ей, Тео! — резко произношу я, и он удивлённо моргает. — Никогда не говори и вообще не обижай её больше. Она хороший человек, и этого не заслуживает.       Тео смотрит на меня долго и пронзительно, кусая губу. И я рад, что он уходит молча. Что после моих слов он не сделал никаких выводов и не сказал, что я…       Что я влюбился в Грейнджер, и это уже видно невооружённым глазом.       В двадцатых числах августа приходит письмо для Нотта с приглашением в Парижскую Академию, и я с облегчением выдыхаю. Ничего, что ради моей затеи я расстался с семейной реликвией — бесценным магическим камнем. Теодор наконец-то уедет и оставит Грейнджер в покое!       Первое время после отъезда своего парня Гермиона проводит в делах. — Мне некогда скучать! — весело объявляет она и машет дневником. — И мы с Тео всегда на связи!       Я рад, что она не хандрит. Теперь своё свободное время чаще всего Грейнджер проводит со мной. Мы ходим вместе обедать в кафе рядом с офисом и ужинаем то у меня в мэноре, то у неё в её маленькой квартирке в маггловском Лондоне. Обсуждаем наши дела по работе агентства и просто болтаем.       В день рождения Гермионы я организовываю ей грандиозный праздник на природе — у себя в парке мэнора. Зову всех её друзей и близких. Всех, кроме Теодора. Дарю ей сто одну алую розу и колье из хранилища матери, утончённое и нежное, как и сама Гермиона. И она говорит, что такого ей не устраивал никто и никогда. Она целует меня в щёки и даже губы, легко, неуловимо. И снова признаётся мне в своей любви, как к другу.       Впервые за долгие месяцы я чувствую себя счастливым. Гермиона рядом, и нашему общению никто не мешает. Что ещё нужно? Я стараюсь быть ей хорошим верным другом. И жду. Мой огонь надежды разгорается с новой силой. Я жду, когда её чувства к Тео остынут, и она поймёт, что именно я её судьба. Тем более, что этот идиот невольно помогает мне — не поздравляет Грейнджер с её днем и реже пишет. — Драко, он очень устаёт, академия — это же не школа, это очень серьёзно. Много информации и большая ответственность. И обучение идёт на французском… — оправдывает она его. — Тут даже свой день рождения забудешь!       Я лишь пожимаю плечами, раз ей хочется так думать, пусть думает. Пока…       Проходит два месяца с отъезда Теодора, и я начинаю замечать, что Гермиона становится всё печальнее день изо дня. Она признаётся мне, что не может больше терпеть разлуку, и просит дать ей хотя бы неделю отпуска.       Она хочет поехать в Париж к любимому.       Чёрт! Чёрт! Чёрт! Гадское дерьмо! Я готов рвать свои длинные полуседые патлы на тупой башке! Если Гермиона поедет в Париж, то её любовь к Тео разгорится с новой силой! Я знаю этот город, он полон магии любви! Она зачарует их обоих! Мерлин, я потеряю Гермиону, я точно потеряю её навсегда! Неужели всё зря? Я скрепя сердце отпускаю её и чувствую, что внутри меня всё обрывается. Все надежды превращаются в прах. Сил нет ни на что. Мне снова не хочется жить на этом свете.       Следующий день я провожу в мэноре. Не могу подняться с кровати. Я истязаю себя видениями того, как они, Тео и Гермиона, сейчас счастливы там во Франции, в городе, где хочется любить и заниматься сексом, где всё так и шепчет: «Возьми меня, будь со мной, поцелуй меня!» Я тоскую по Грейнджер. Злюсь на неё. Ненавижу её! Зачем она спасла меня тогда в башне?! Зачем я прошёл такой большой путь, стал её другом, коллегой, подружился с её друзьями и родителями, зачем всё это мне, если я снова остался один?!       Я вытираю одинокую позорную слезинку со щеки и раздумываю над тем, как мне быть сейчас. Почему-то мне кажется, что, вернувшись, она расскажет о своём желании остаться с Тео в Париже, и закроет наше дело, оставит всё на меня, исчезнет из моей жизни, как последнее счастливое видение. Как несбыточная мечта, которая так и осталась мечтой.       Ближе к вечеру я еле встаю и иду в ванную комнату. И долго смотрю на себя в зеркало. Обычно я стараюсь не пялиться на себя дольше пары секунд. Но не сегодня. Моё лицо — это история моей жизни. Половина — с ровной бледной кожей. Если смотреть только на неё, то кажется, что этот сероглазый парень с высокими скулами — невероятный красавец, счастливец и баловень судьбы, но ты убираешь маску с той, уродливой стороны и морщишься от отвращения. А если снять одежду, то захочется закрыть глаза от ужаса: вся грудь в ужасающих шрамах от поттеровской Сектумсемпры, а левое плечо, рука и бедро полностью покрыты шрамами от ожогов. И их не скрывает никакая магия и не излечивают никакие мази и зелья! Я разглядываю себя, оголив торс, словно мазохист. И с жестокостью говорю себе: «Ты урод. И ты никогда не будешь с Гермионой Грейнджер».       Моё отчаяние вырывается из меня яростью. Я ударяю кулаком по зеркалу, и осколки с лязгающим звоном падают на пол. Хватаю один — самый острый. Мне так нужно это облегчение! Мне нужно освободиться! — Драко! Драко! — Гермиона кричит где-то там на краю сознания.