Часть 1

"Хранитель гений мой — любовью В утеху дан разлуке он..." К. Батюшков, 1815 ПОВЕСТЬ ТРЕТЬЯ -“Маш, шла бы спать уже. Будет в окно смотреть.” -“Не пойду. Сам иди, а то будешь ещё сидеть до утра, глаза корёжить...” -“Ну хватит уже зубы заговаривать. Иди!” -“Ты иди.” -“Маша…” -“Иди.” -“Если уж охота выть, так вой в подушку, а не полуночничай.” – с этими словами Андрей снял очки, задул свечу и, подтянувшись за крайний брус, ловко влез на полати. Прошло ещё время, и он тихо засопел. Маша поднялась с лавки и стала убирать все железки, что остались на столе, в лежавший наготове холщовый мешок. Кто знает, когда они с братом вернутся сюда, а он без своих железок изведётся ведь совсем. “Проклятые…из-за них он плохо видеть стал! Смотреть больно как он щурится на всё что дальше носа!” – думала Маша, вертя в руках последний железный обруч. Тот тускло поблёскивал в сероватой темноте натопленной избушки. Вздохнув, Маша и его кинула в гремящий подобным грузом мешок. Тот она положила у входной двери, проверила засов и, стащив с себя сарафан, вскарабкалась по столбику на полати, под самый потолок. Там она долго боролась с холодной, неповоротливой подушкой и тяжёлым одеялом, но после того как рядом угрожающе заворочался брат, затихла, уткнувшись носом в подушку. Рыжий Васька, в отличие от серого собрата своего - Филимона -, вслед за Машей запрыгнул наверх и теперь ласково тёрся сухим тёплым носом ей в мокрую от высвободившихся наконец слёз щёку. От этого на душе стало полегче и Маше удалось уснуть до того, как возвещая полночь, за стенкой кукарекнул петух. Кот же, помуркивая, улёгся рядом и тихонечко засопел, лишь изредка поднимая мохнатую голову и поглядывая вниз, на белёную печку, с которой, с умиленьем и печалью, смотрела на внучьи тёмно-русые затылки бабушка. Утро было ледяное и серое. Холодная, бледная заря едва пробивалась белёсо-розовым светом сквозь стальную толщу облаков. Ветер, бессильный перед серым потолком, резким холодом пробирал до костей трёх человек, сновавших по двору и доскладывавших последние вещи на телегу, запряжённую старой, серой в яблоках лошадкой, понуро мотавшей головой из стороны в сторону. Ей тоже было холодно и она нетерпеливо перебирала старыми но крепкими ещё ногами в ожидании дороги. Маша, хотя и выспалась, отчаянно зевала от холода и поминутно прикладывала озябшие руки ко рту, и чтобы прикрыть очередной зевок, и чтобы погреть дыханием застывшие пальцы. Про варежки, торчавшие у неё из-за пояса она и думать забыла, пока таскала из дома на телегу всякую необходимую мелочь, вроде очередной пары новеньких вязаных носков или нового ящика для красок – старый развалился прямо с утра, как только его извлекли из-под лавки. Андрей, проверив уже тёртую-перетёртую упряжь, недовольно поглядывал на бочку с водой, стоявшую посреди двора уже дней пять с тех пор как зарядили дожди. Он гадал, сильно ли развезло дорогу. Если нет, что навряд ли, то к ночи они всё-таки поспеют к столице. Бабушка – седенькая маленькая старушка с такими же серыми, как и у внуков глазами – складывала в котомку съестное и печально смотрела на внуков. Единственной отрадой и подмогой они ей были в доме, единственной роднёй ей оставались на всём белом свете. Её бы воля – никуда бы не пустила! Но они молодые, им жизнь надо свою строить, учиться, любить. По-своему, как говорить любит старший, талантливый паренёк – вот уж кто точно счастлив будет в столице. А младшенькая….а ей хотя бы на новое место перебраться, иначе зачахнет тут, в глуши лесной, даром что в родных стенах. Наконец всё было собрано, иконки завёрнуты в холстину и приткнуты к вещам, внуки расцелованы и благословлены. Ворота растворили, щёлкнули вожжи и колёса заскрипели, зачавкали по узкой лесной дороге в сторону далёкой просеки, откуда им надлежало вывернуть на широкую дорогу, ведущую из поросшего дремучим лесом Северного Предгорья в далёкую столицу. Бабушка долго смотрела им вслед и всё крестила и крестила их, уже не скрывая слёз, градом катившихся по морщинистым обветренным щекам. Ребята долго махали ей, пока не скрылись из виду родной дворик и старенькая избушка. Тогда пустили лошадку рысью. -“Ну что, Маш? Заводи свою любимую.” – Маша слабо улыбнулась, зябко кутаясь в старенькое пальто. Брат нечасто рад был этой песне, а тут…и ей как-то не в радость. -“Чёрный ворон, чёрный ворон, Что ты вьё-ошься надо мной? Ты до бы-ичи не дождёшься! Чёрный воро-он, я не твой….” Резво поехали. Не упасть бы, не разнестись. Ехали, слава Богу, быстро, без проишествий, и к ночи уже были в столице. Большая, красновато-золотистая, освещённая лишь глуховато горевшими цветными фонарями, она встречала их теплом и тишиной иной, не мрачной лесной, но таинственной, предвещающей множество загадок, обманчивой. Из узких улиц Кремль высоченной белоснежной громадой вздымался над столицей. Из белизны стен заснеженными елями взлетали стройные белокаменные дворцовые постройки, все расписные, но во мраке ночи – синеватые, с серебристыми стёклышками окон, в которых не горело ни единого огонька. На углу зубчатой кремлёвской стены возвышалась грозного вида, но красивая, стройная, сине-белая круглая башня с огромной площадкой под самым шатром крыши, в котором виднелись ещё окна, и множеством бойниц, так и смотревших пустыми глазницами во все стороны. За ней вставала ещё одна, ещё больше и выше, златоверхая, надвратная, под которую и въехали брат и сестра, обогнув полгорода. Из белокаменной, похожей на большую расписную цветную игрушку, опоясывающей внутренний двор, куда свернула телега, части дворца выгромоздился бревенчатый старинный теремной дворец, с зеленоватой - а в темноте чёрной - куполообразной гранёной крышей и множеством огромных, балясинообразных колонн и резных гульбищ. В окошках на его стенах ещё кое-где горел тусклый свет, а от задней стены к надвратной башне тянулось большое, с опорами на резные столбы, расписное жилое перекрытие. На нижней ступеньке высокого крыльца ребят ждал невысокий, уже в годах, но проворный, чернявый горбоносый господин, с большим фонарём в руках. В золотистом камзоле на иноземный манер, в алом берете и при шпаге в изукрашенных резьбой ножнах, он явно важничал, но это было скорее забавно и располагало, нежели неприятно. Безо всяких церемоний он резво обошёл телегу, и с удивлением оглядел самих ребят. Ну, правда, генеральские дети, а одеты как самые простые крестьяне, ещё и лесом пахнут. Худые, молчаливые, в стареньких, латаных-перезалатанных кафтанах и потёртых сапогах. Старший-то богатырского роста, плечистый, с силой в руках и ногах, и смотрит повеселее, хотя и серьёзно. А младшая и ростом невеличка, и тоненькая как тростинка, личико острое, грустное. Хотя и брат, и сестра с лица худые были и светлые, и глаза у обоих были отцовские, большие-пребольшие, серые. Однако оглядывал их господин недолго и торопливо зашагав к крыльцу молвил: -“Так, берите свои вещи и за мной.” – и скоро зашагал по ступенькам. Брат и сестра переглянулись, молча порасхватали вещи, кому что по силам и поспешно пошагали за господином по скрипучим ступенькам в темноту крыльца. Во дворце было темно. Непроглядный теплый мрак прорезали лишь щели дверей, за которыми либо горели лампадки, либо ещё не спали люди. Даже на бесчисленных лестницах, то тут, то там проступавших неясными очертаниями, света не было, и дорогу освещал только фонарь в руках чернявого господина. Во дворце стояла гробовая тишина и кроме их троих по дворцу, судя по звукам, ходил только один человек, твёрдо чеканивший шаг где-то над ними. Уже возле двери комнаты, где им с братом предстояло жить, Маша спохватилась. “Иконы-то забыли!” – и не дав никому опомниться, скинула вещи на пол и нырнула по винтовой лестнице глубоко вниз. Кое-как не потерявшись и едва не упав, впотьмах оступившись на крыльце, выскочила во двор - телега стояла на прежнем месте и что-то извивающееся и тёмное крутилось между колёс и ног уснувшей лошади. Когда она заглянула в телегу, то с облегчением вздохнула: образа Спаса и Пречистой Девы в холстине по-прежнему лежали там, укрытые сенной подстилкой. Что-то тёмное между тем подбежало к Маше, по поле распахнувшегося кафтана взобралось ей на плечи и там победно мурлыкнуло, свернувшись на шее девочки пушистым воротником. -“Васька! Чертяка рыжий, куда ж тя с нами понесло-то? А бабушке кто помогать будет? Филимке за двоих отдуваться?” – кот сердито стегнул её по носу хвостом, мол, не спорь. – “Ну, смотри, Васька, наругается брат!” – с этими словами девочка подхватила иконы и зашагала обратно во дворец. “Ну, слава Богу, доехали, иконы не потеряли, сами живы….Надо только теперь как-то залезть обратно и не потеряться. По темноте-то…” – на этих мыслях Маша вдруг со всего размаху стукнулась обо что-то лбом. Кот зашипел и со всей силы цапнул препятствие лапой. В ответ раздалось ещё более громкое шипенье, а за тем вспыхнул свет. Отчаянно жмурясь, из-под руки девочка взглянула. Перед ней стоял молодой солдат в красном мундире, с усами и с фонарём в руке. Лицом неказистый, с добрым прищуром серо-зелёных глаз, свободной рукой он схватился за расцарапанный в кровь нос. Кот же снова прикидывался воротником, злобно поглядывая на высоко поднятый фонарь. Солдат недовольно взглянул на кота, а затем развернул Машу и, держа за шиворот, повёл к лестнице, попутно допрашивая: -“Ты чего шатаешься среди ночи? Забыла что ли про комендантский час!?” – девочка с перепугу не понимала что к чему. -“А, я за, э…..образами.” – теперь уже солдат ни черта не понимал. -“За какими, к лешему, образами в полдвенадцатого ночи?!” -“Которые в телеге забыли.” -“В какой телеге!?” -“Которая во дворе стоит.” -“Во дворе?! Да что ты сразу не сказала?!” – солдат рванул было обратно вниз по лестнице, волоча за собой Машу. Та изо всех сил упёрлась ногами в ступеньки и потянула солдата на себя, но потеряла равновесие и едва не опрокинулась, воскликнув: -“Да стой ты, солдат! Мы с братом только что приехали на телеге и оставили её во дворе. Вещи понесли наверх, а иконы случайно оставили. Тогда не увидела, а сейчас заметила, вернулась, забрала, иду обратно, а тут ты…” -“Что я? Я караулю!” -“Ты караулишь. А я спать иду, пусти!” – рванулась сердито Маша, но тот не пустил, лишь поудобнее перехватил её руку. -“Подожди, я отведу. Нельзя. Одной.” – и, наконец улыбнувшись, солдат повёл девочку по лестнице, освещая дорогу ещё, как ни странно, не погасшим фонарём. Маша, удивлённая поведением солдата, покорно следовала за ним по всё той же винтовой лестнице. Андрей уже ждал её возле открытой двери. Появлению солдата он не удивился: более того, они с солдатом понимающе перемигнулись. Солдат кивнул рассерженному князю, мол, всё в порядке и подтолкнул Машу к брату. -“Запомните, ребята. Во дворце с десяти вечера до семи утра - комендантский час. Сейчас я случайно наткнулся на них,” – кивнул он на Машу с котом, напряжённо его слушавших – “Но, наткнуться на них мог….и не я, учти, Князь. Эх…..Спокойной ночи.” – и ушёл. За ним последовал князь, ещё раз оглядев брата и сестру. Брат и сестра мрачно переглянулись. Андрей забрал у Маши иконы, почесал за ухом кота и ушёл в комнату, сунув сестре в руку ключ. Маша ещё чуток постояла, вслушиваясь в угрожающую и коварно усмехающуюся освещённой светом из комнаты лестницей, уходящей вниз, тьму дворца. Затем, испугавшись какого-то шороха, нырнула в комнату и захлопнула за собой дверь. Закрыла на ключ. Уже когда легли спать, Маше показалось, что на неё кто-то смотрит. Брат тихо посапывал носом к стенке, кот свернулся в клубок у него в ногах, кто тогда? Маша осторожно встала и, затаив дыхание, подошла к окну. Резко сдвинула огромную багровую занавеску и испуганно отскочила: на неё со стены слепо, чёрными печальными глазами смотрела страшная рогатая птица с худым человеческим лицом и покрытым перьями телом. Резко выдохнув, Маша задвинула занавеску на место и кинулась обратно, в кровать. Рухнула с размаху, укрылась душистым, пахнущим луговыми травами одеялом до самого носа и вдруг уснула, сквозь дрёму услышав, как в мягкой тишине пропели тихие колокольчики и позвал кого-то за окном рожок. Запоздало дёрнулся в синей лампадке огонёк.