Часть 2

Утро беспокойно хлобыстнуло дверью об стену. Маша сонным взглядом проползла от охристого с зелёно-бурыми цветами потолка до дубовой двери и аж села от удивления: ключ от двери висит на месте, сама дверь нараспашку, а на пороге стоит невысокая девочка её лет. В шерстяном платьице цыплячьего цвета, с целой копной светлых, тугих, коротко обрезанных кудряшек, и такая серьёзная, что Маше стало даже не по себе. Беспокойно и бесцеремонно, звонко простучав каблучками белоснежных туфелек от двери до окна, она сдвинула резко занавески и внимательно оглядела щербатую от старости внутреннюю раму. Затем скинула с колечка крючок и распахнула окно и ставни, в которые тут же ворвался ледяной воздух, заставивший всех поёжиться. Девочка по пояс высунулась на улицу, пристально осмотрела стену, пошатала ставни, а затем снова захлопнула окно. Обернулась к брату и сестре и, наконец улыбнувшись, – к слову, улыбка была просто очаровательной - с любопытством стала их оглядывать: -“Доброго утра вам, господа Даниловы. Как спали-почивали?” – Маша, едва сохраняя спокойное выражение лица, ответила: -“Благодарим, все, слава Богу, хорошо.” – Андрей, тоже проснувшийся и, посмеиваясь, наблюдал за обоими девочками. Его откровенно забавляла эта картина, как эти две девчонки-ровесницы смотрят друг на дружку, как на диковинных птиц. Но с другой стороны, его радовало, что всё случилось так, как он и рассчитывал. Сестрёнке нужна была подруга. -“Маша!” – девочки разом обернулись к парню; одна испугано, а другая крайне изумлённо. -“Ты чего на моё имя отзываешься?” – возмутилась одна. -“А ты зачем? Меня же зовут” – молвила другая. Затем добавила – “А как же тебя зовут?” -“Принцесса Мария-Луиза Ивановна Васильева. А для домашних, то есть для папы и ещё нескольких человек – Маша-Лиза.” – важно молвила девочка. -“Ну, а меня звать Андреем. А вот это дикое создание…” – тут Маша от возмущения аж из кровати выскочила. -“Принцесса, не слушайте этого самоделкина. Я просто ровесниц никогда не видела, даже сомневалась: есть ли они вообще?” –Принцесса, кажется, даже не удивилась. Она подошла к Маше поближе, взяла её за руки и заглянула в глаза: -“Никогда-никогда? И подружек никогда не было?” – та кивнула. Маша-Лиза вздохнула. -“Вот и у меня подруг не было.” – и она с надеждой взглянула на Данилову. Та понимающе кивнула и улыбнулась. Данилов с облегчением выдохнул. Девчонки друг дружку поняли. Удивительно, но Даниловых во дворце приняли как своих. Андрею выделили уголок в кремлёвской мастерской, чтобы он свободно мог заниматься своими изобретениями, а Маше позволили приходить в огромную библиотеку, расположившуюся в одном из белокаменных зданий двора с красно-белой, в ромбиках крыше, и присутствовать на уроках принцессы. Та так и делала, но куда как чаще она доставала какую-нибудь книжку - благо, грамоте умела, как и брат, в совершенстве - и устраивалась на широком подоконнике, где окно выходило ровно на деревянную шатровую придворную церковь Николы Угодника. Слюдяное мутное окошко всегда было тёплым от нагретого дерева церкви, и единственным тёплым местом в библиотеке, которая не была холодной, но и не отапливалась, оказывался как раз этот, крайний к торцевой стене, подоконник. Когда же уроки заканчивались – или принцессе попросту надоедало слушать “учёные бредни” – девочки бежали или на качели, или попросту носились по дворцу, пугая незадачливых придворных и слуг. Подружки брали два-три ключика из огромной связки ключей, хранившейся у сторожа, и подыскивали к ним дверцы. Тяжёлые железные ключи между собой различались лишь бородкой и коронкой, и потому никак нельзя было догадаться, какие двери им сегодня откроются. От того было и любопытно до мурашек, и страшно до смерти, ведь уже давно ни для кого не было секретом, что во дворце ведётся какая-то загадочная, чертовски опасная деятельность. И хотя в тайну этой самой деятельности Даниловых не посвящали, те сами уже понимали - кто куды и что к чему. Караулы на каждом шагу, комендантский час, осторожность в словах и делах и бесконечные обыски в комнатах нагнетали обстановку так, что без оглядки невозможно было сидеть даже в запертой комнате - постоянное чувство пистолетного дула за спиной не покидало никого, а тайна оставалась тайной. Подмигивала алыми цветами с расписных стен тёмных коридоров дворца, оказавшегося куда больше, чем выглядел снаружи, блазнила чёрно-синими, будто пустыми глазницами диковинных птиц-светильников, зловеще дёргала за рукава странными шорохами за спиной и заставляла обмирать от чужих шагов по ночам, но оставалась тайной. Однако, вскоре кое-что чуть-чуть прояснилось. В первую октябрьскую пятницу в столице, по старинному обычаю, была ярмарка. К этому дню со всех концов великой Русской Земли свозились в стольный град дары лесов, рек, полей и гор. Речной жемчуг, берестяные изделия, пушнина, дерево, соль и много-много ещё всего. Городу нужно было и закупаться к грядущему великому празднику, и запасаться на всю долгую и холодную зиму, щедрую на удушливые неистовые метели и жгуче-трескучие морозы. В такой день из дворца отправлялось целое посольство, ответственное за запасы различного толка и прока, во главе с Царской Семьёй, Князем, несколькими боярами и доверенными лицами, то есть Даниловыми и Иваном-солдатом. Принцессу ни Царь, ни Князь брать с собой не хотели, но та стояла на своём: -“Не останусь, папа! и не проси! Я и так в прошлом году, в этот день заболела и осталась дома!” – Иван с Андреем переглянулись и последний горячо воскликнул: -“Ваше величество, мы все будем следить за Машей-Лизой, ни на шаг не отпустим!” -“Андрей прав, Принцессе будет безопаснее с нами, чем остаться одной во дворце.” – твёрдым голосом согласился Иван, пристально глядя на раздумывающего Царя. Тот надменно кривил рот в неподдельном раздумьи и неодобрительно поглядывал на разгорячившегося Андрея. За плечом сдавленно чихнули. Солдат оглянулся и увидел, что Маша спряталась за его спиной и с каким-то стылым, похожим на ожидание удара, выражением лица смотрит на Царя. -“Ну, если уж и для вас дочь моя – Маша-Лиза, то, пожалуй, я спокоен. Сдаю её вам.” – и как куль муки сдал счастливо пищащую дочурку в красном кафтанчике на руки до неприличия счастливому Андрею. Напряжение мигом улетучилось, однако Маша продолжала стоять неподвижно, теперь уже чуть скривив рот, как от пощёчины. Иван её понял, но не сказал ни слова и лишь коснулся рукой её плеча, мол, пошли. Та кивнула и ребята, вслед за остальными, вышли со двора через двубашенные, с зелёными четырёхгранными крышами, Южные ворота и, спустившись по мосту, пошли по главной улице столицы, вымощенной серым, крапчатым булыжником. По обоим сторонам, за высокими заборами из резных толстых кольев, возвышались величественные, мощные как крепости терема боярские, дворянские и купеческие. Пестрая роспись, фигурные коньки и охлупени крыш, искусная, почти кружевная резьба наличников – всё это было похоже на цветную, переливчатую, самоцветную сказку, которую всем на свете рассказывали на ночь, а окончания которой всегда были разными, как эти самые терема. Одни смешные и пёстрые, как тот, весь в пёстрых котах с забавным жёлтым охлупенем и яркими, чуть не живыми петушками на ставнях, другие светлые и радостные, как тот, белоснежный, с алыми и синими цветами, сплетшимися в косы на балясинах и углах. Были и мрачные, холодные, как тот, справа, с выбитыми стёклами и распахнутыми настежь воротами, в которых толпились хмурые, печальные, согнутые пополам от горя люди. Заунывно пел какой-то батюшка. Царь с почтением остановился у гроба покойного и снял шапку со златокудрым париком, обнажив совершенно седую голову. Маша пробралась сквозь склонившую головы толпу следом, и, насилу протиснув голову меж двух парчовых боярских рукавов – один был зелёным, а другой серебристым –, заглянула в гроб. В гробу лежал сухой и длинный пожилой военный, без усов и бороды, седой, в очках и при огромном количестве разномастных орденов и медалей на парадном мундире. Бледно-серый, он лежал на белоснежной обивке хоть и как самый обычный покойник, но казалось, что он сейчас вскочит, выхватит из серебряных ножен вострую саблю и помчится в бой. При взгляде на него, у Маши сжалось в жутком предчувствии сердце, и она покачала укутанной в шерстяной платок головой, дабы избавиться от навязчивого морока. Чувство чьего-то пристального взгляда пронзало её мысли. Её несильно дёрнули за рукав - Андрей, бледный как смерть, поторопил сестру. Ему тоже от спокойно напряжённых черт лица покойного стало не по себе. Наконец похороны двинулись по улице к церкви и “запАсное посольство” пошло своей дорогой. Свернули на улочку по уже и быстро-быстро потопали к просвету, за которым простиралась необъятных размеров торговая площадь, пестревшая разноцветными флажками и мигавшая из густого влажного тумана яркими фонариками, разгульно свистевшая и певшая. Маша-Лиза, порядком заскучавшая от всеобщего молчания, щёлкнула звонко подкованными каблучками сафьяновых сапожек и побежала вперёд, да так, что только пятки засверкали. И ещё оглядывается и поддразнивает, мол, кто осмелится перегнать принцессу! Но Даниловы не были бы Даниловыми, если бы остались на месте. Перемигнулись и пустились вниз по улице так, что оставшихся далеко позади придворных и Царя только ветром обдало - что ж таить, Даниловы бегали столь быстро, что если бы захотели – то обогнали бы и ветер, не то что принцессу, которая, почувствовав за собой погоню, хоть и поднажала, но всё же была подхвачена под руки ребятами. Как рыбки они оказались со всего размаху заброшены в море пёстрой, шумной толпы и раскиданы по разным сторонам. Но раскидало их несильно, и уже через пару-тройку окриков и столкновений с окружавшими их людьми, от души смеявшимися над бестолковыми ребятами, снова оказались вместе, и даже не попались по отдельности на глаза ни Царю, ни Князю, ни кому-либо ещё из свитских. Внезапно, мимо них промчался, на сколько это позволяли богатый, зелёной парчи, длинный кафтан и толпа, великорослый бородатый боярин. С Машей-Лизой сделалось нечто странное. Голубые как у котёнка глаза до предела округлились, а мелкие светлые кудряшки встали чуть не дыбом. -“Стой!” – с этим истошным криком Маша-Лиза сорвалась с места и помчалась вдогонку за боярином. За ней, не успев опомниться, метнулся Андрей, а следом припустила Маша, на чём свет стоит ругая юркую принцессу и своего неуёмного брата. Едва уворачиваясь от столкновений с военными, боярами, дворянами, священниками, послами, купцами и простыми людьми, без конца раскатываясь на сыром булыжнике, она мчалась за едва-едва мелькающим впереди серым кафтаном брата. Тот петлял, резко сворачивал, исчезал из виду, и вконец замотал сестру. Та уже начинала уставать, но не останавливалась и лишь когда голова окончательно пошла кругом, сменила направление и устремилась к большому пёстрому шатру, возвышавшемуся над всей ярмаркой. Там она опёрлась о крепёжный канат и попыталась успокоить сбившееся дыхание. Сердце билось как сумасшедшее, дёргалось в горле и мешало дышать. Маша подняла глаза и попыталась высмотреть в толпе брата, и уже почти заметила его, когда её слух привлёк шёпот, столь странный для шумной разгульной толпы, что казался слышнее любого крика. Затаив дыхание, Маша, едва сдерживаясь от кашля, чуть подвинулась в сторону звука и поняла, что шепчутся буквально в двух шагах от нее, за складкой шатра. Она, сгорая от стыда и нетерпения, прислушалась: -“Передай эту грамотку своему отцу. Передай тайно, слышишь, тайно!” – хрипел кому-то старческий голос – “Не подведи! От этого! зависит всё будущее рода Иевлевых!” – раздалось шуршание бумаги. -“Что там, Палыч?” – спросил молодой негромкий голос, от которого не смевшую шелохнуться девочку пробрал по щекам огненный жар. -“Не знаю, внучек, не знаю. Её мне передал оружейник….недоброе, кажись, затеял твой батюшка….Хотя, откуда знать. Передай и всё. Дальше видно будет.” – шурхнула ткань рукава – видимо молодой человек всё же принял грамоту – и из-за складки резко выступил…всё тот же боярин в зелёном кафтане. Маша со всей силы вжалась в алое полотнище шатра, моля Бога о том, чтобы боярину не пришло в голову обернуться. Першение уже просто раздирало горло. Она понимала, что ещё чуть-чуть, и кашель вырвется наружу, сдав её с головой. Но всё обошлось. Боярин лишь посмотрел по сторонам и снова скрылся в пёстрой толпе. Палыч же так и не показался, даже шагов его не раздалось, что наводило на жутковатые подозрения, прерванные однако попыткой откашляться. За спиной что-то скрипнуло. Вжав голову в плечи, Маша осторожно обернулась. Донельзя мрачный и серьёзный, позади неё стоял вплотную к ней Иван-солдат, скрестив руки на груди. На немой вопрос грустных серых глаз, Иван ободряюще улыбнулся, кивнул головой и, взяв её за руку, тихо повёл в толпу, где снова виднелся кафтан Андрея. Андрей к тому времени уже выловил Машу-Лизу из толпы и теперь крепко держал за локоть и из-под прикрытия широкого указателя осторожно наблюдал за сестрой, подслушивавшей разговор у шатра. Поднявшись на цыпочки, Маша-Лиза говорила другу что-то такое, от чего у того брови разом сдвинулись к переносице. Сама же принцесса была серьёзна и не улыбалась вовсе. В оставшееся время на ярмарке ничего больше не произошло. Все радовались жизни и веселились как только могли, хотя то у одного, то у другой проскакивала в глазах некая печаль или задумчивость. Домой уже вернулись в густых сумерках, усталые и счастливые. Всё что про запас нужно было – то купили, и себе для пользы и души не забыли. Принцессе купили новенький кушачок на зиму и шапочку. Иван обзавёлся новыми ножнами для сабли – старые ужо совсем поистёрлись и истрескались. Андрей купил каких-то мелких, увесистых, железных колец для известных ему одному целей, а Маша приобрела себе глиняную - в глаза таких не видела - свистульку в виде птички, расписанную синими цветами, и новые кожаные сапоги. Князю конечно рассказали о случившемся на ярмарке, но по словам последнего, погоды этот случай никому не сделает - о том, что в это дело замешаны Иевлевы они знают давно, а пытаться перехватить эту бумагу уже бесполезно, поэтому "лучшее, что могут сделать бдительные господа - это отправиться спать и, желательно, без приключений". Во дворце быстро воцарились тьма и тишина, лишь чеканили шаг караульные, да где-то в глубине кто-то шебуршился, будто посмеиваясь над спящими.