Часть 4

Маша лезла из окна. Нет, ей и раньше случалось и на дерево лезть, и в окно и успешно. Но поди, вылезь в юбке, в которую ты можешь замотаться трижды, пытаясь удержать подбородком огромный платок, с коромыслом в зубах, и ещё не сорваться в лужу. Сложно ведь, не правда ли? В конце концов, Маше удалось встать на сухое и отцепиться от рамы окна, не шибко высокого, но, зато, над самой грязной лужей во всём Кремле. Осторожно обойдя эту самую лужу, Маша подвязала покрепче пестрядную юбку, оправила огромный, красный с розанами платок, и повесила на подобранное с лавки, вместе с юбкой и платком, коромысло, четыре ведра. Осторожно, по стеночке да под стену в калиточку, и лебедью, как могла лучше, поплыла к колодцу - красиво, а коленки дрожат, сердечко колотится. Чует Маша, что смотрит Андрей, высматривает. Не узнает, да что…У колодца-то, вон, стоит кто-то. Уже и знакомый, вроде. У колодца стоял и пристально смотрел на девочку тот самый боярин, что о прошлую седмицу бегал по ярмарке - с бородой и усами. Маша испугалась - того и гляди, сапоги по скользкой мостовой разъедутся -, но, собравшись с духом, величаво подошла к колодцу. Поставила вёдра на скамью рядом с колодцем, спустила ведро в колодец и быстро заворочала воротом. Одно ведро, второе – а тот всё смотрит, думает что-то. Не выдержала девица, глянула на него загнав подальше весь стыд и страх, чуть сощурилась и молвила: -“Сними уж свою растительность, боярин, смех ведь один.”- боярин лениво склонил голову набок и с улыбкой ответил: -“Тогда ты разматывайся.” -“Зачем?” -“Правда за правду!”- последовал ответ. -“Но я не могу. За мной…”- Маша осеклась. -“И я не могу, за мной тоже.”- ответил боярин – “Так что тебе решать.” -“А если покажусь какая есть, нешто сам покажешься? Ты же прикрываешь отца.” – глаза боярина стали круглыми как блюдца – “Боярин Иевлев ведь должен быть здесь, в Кремле.” -“Ну а ты притворяешься молодкой, спасаясь от родного брата. Глупо, но тебе это удалось.” – девица фыркнула: -“Глупо злиться из-за опрокинутой бочки.” – боярин ничего не ответил. Дождавшись, когда Маша наполнит последнее ведро, взял было по ведру в руку, но был остановлен вопросом: -“А скажи-ка мне, с какой-такой радости высокородный боярин, уже в летах и женатый, помогает молодке, а? Чудней, чем эти переодевания, будет, да и не к чести ни тебе, ни мне.” – боярин опустил на землю вёдра и от души рассмеялся. Смех был громкий, из самой глубины души и такой заразительный, что Маша не удержала последнюю "сурьёзность" за хвост и, не заметив, как слетел с головы платок, тоже засмеялась. Со смехом боярин содрал со смуглого лица бороду и часть усов, стащил шубу и скатав всё в ком запихнул под скамейку. Заново подхватил вёдра и всё ещё смеясь, пошагал следом за лебедью плывущей Машей, несущей на плечах коромысло с другой парой вёдер. Девица постоянно морщилась от боли: плечи вздрагивали от смеха и коромысло больно стучало по ним. Когда же приступ смеха сошёл на нет, она оглянулась на боярина. Оглянулась….и обомлела: синеглазый, тёмнорусый, усатый, темнобровый и высокий – таким был только царевич из старой сказки, которую ей давным-давно рассказывала бабушка. Только у того царевича мог быть такой обволакивающе-тёплый взгляд, такая добрая правдивая улыбка, только он мог помочь простой…нет, об этом и подумать нельзя. -“Что погрустнела-то так, лебеда моя? Что припомнила?” -“Ничего плохого, боярин.” – опустила глаза Маша – “И ничего вашего!” – полустрого-полушутливо добавила. Боярин задумчиво хмыкнул и спросил: -“Как звать-то тебя?” -“Ма…Марья Никитична.” – без улыбки ответила Маша, не отрывая глаз от усыпанной мокрыми берёзовыми листьями брусчатки, которой была вымощена узкая улочка, начинавшаяся от чугунной калитки в стене и спускавшейся к перекрёстку, на котором и был вырыт колодец. – “А вас как звать-величать?” -“Сильвестр Петрович я, сын Иевлев.” – ответил тот, пристально глядя на девицу. -“А скажи-ка мне, Сильвестр Петрович, почто наша принцесса за тобой гонялась. Чем ты ей не угодил?” – спросила Маша, по очереди сливая вёдра в огромную дубовую бочку во дворе. Сильвестр, подававший ей вёдра, вначале долго молчал, а затем молвил: -“Я – ничем.” -“А отец?” -“О нём не знаю, он ничего не рассказывает.” – не сводя с Сильвестра взгляда, Маша задумалась: “Не знает? Или не говорит?” – птицами проносились мысли в её голове – “Чудной! Но как красив..” -“Что так смотришь? Аль приглянулся?” -“А кому не приглянешься? Высокий, ладный, добрый да глазастый.” -“Спасибо на добром слове, Марья Никитична!” – бело-синие глаза вновь заулыбались, засветились тёплой искоркой. Зарделась девица от этой искорки, засмущалась. А боярин и рад: идёт, любуется на девицу. Так и шли к колодцу, говорили, или обратно и снова к колодцу. -“А скажи ещё, Сильвестр Петрович? Кого в день ярмарки хоронили?” -“Почему спрашиваешь?” – внимательно глядя на полускрытое вновь накинутым, теперь уже от холода, платком лицо девицы. -“Он на брата был похож.” – машины светлые брови сдвинулись к переносице. Сильвестр был настолько поражён этим объяснением, что прежде чем что-либо сообразить шагнул поближе и выдал: -“Хоронили генерала Данилова. Он умер за три дня до того…стоять!” – он подхватил под плечи потерявшую равновесие девицу. -“Стою, Сильвестр Петрович, стою.” – всё больше бледнея, ответила осипшим голосом Маша. Сердце оборвалось будто и кувырком полетело в бездонную пропасть, как сбитый с сундука тяжёлый замок. На голову будто колокол медный одели – так тихо вдруг стало вокруг. Всё стянулось в единый узел – ссора с братом, его суровые доводы и тихое проклятие, так и не сбывшееся. Слёзы брызнули на белые как полотно щёки, серые, почти прозрачные в этот миг глаза остановились на паутинно чернеющей в сером ледяном воздухе, облетевшей берёзе возле колодца, а ноги отказывались держать тело, и девица бессильно обмякла в руках друга.