Часть 5

Наверное, Маша потеряла бы сознание, но вдруг в пустую тишину – или тихую пустоту – ворвалась такая ярость, что девица вдруг выпрямилась и, собрав остатки сил, как была с коромыслом на плече, так и кинулась прочь, оставив Сильвестра одного. Слила вёдра в уже полную бочку и с коромыслом подмышкой снова влезла в ещё, по счастью, не захлопнутое окно. Вечер был слишком холодный даже для октября. За окном дул леденящий ветер, обжигавший и душивший любого, кому не повезло оказаться в такую погоду на улице. Облака висели низко-низко и, несмотря на, не такое уж и позднее время, на дворе было совсем темно. Данилов сидел за столом и точил из ясеня небольшую, но самую настоящую сабельку, лёгкую и острую: Маша-Лиза как узнала, что он на все руки мастер и изобретатель, так всего извела: сделай сабельку, Данилов, да смастери, Андрюша. Вот он и мастерил. Мастерил и улыбался. Маша примостлась на сундуках и решала задачки, которые сам же Данилов и придумал. Считала Маша быстро и легко, но думала она вовсе не о мешках ржи и клубках ниток, а о том, как сказать брату о том, что их отец умер. Ярость-то поостыла – только благодаря тому, что Маша перепутала два поворота в коридоре и заблудилась - а на смену ей пришла печаль, горькая, неизбывная. -“Завя-ажу смертельну рану Подарённым мне платко-ом….” -“Маш, Бога ради, давай не надо. И так тоскливо…..” – ответ пришёл сам собой. Маша собралась с духом и на одном дыхании выпалила: -“Батюшка наш помер несколько дней назад - это его хоронили в день ярмарки.” – Данилов был обескуражен полностью. Он не любил отца, почти ненавидел, но чтобы такое…А Маша продолжала: -“Не нарадуешься теперь, да? Сбылось? А ведь он для нас всё сделал. И пристроил, и помог, и…” – всё сожаление о ранее сказанном исчезло при Машиных словах. -“Да, рад. Несказанно рад - получил окаянный по заслугам!” – Андрей вскочил из-за стола и подошёл к сестре, зло зыркавшей на него с высоты сундука, стоявшего на ещё одном сундуке – “Слишком много горя нашей семье через него досталось, так что не думай оправдывать его, дурёха!” – Маша вскочила на ноги и из-под потолка срывая и так уже осипший голос вскричала: -“Не смей так говорить об отце! Не смей называть меня дурёхой, дурак бестолковый!” – плакала девочка – “Не доведёт тебя до добра твой поганый язык, видеть тебя не хочу!” – с этими словами Маша сиганула на пол и кинулась прочь из комнаты, хлопнув дверью. Впотьмах она едва не сбила кого-то с ног, но даже не оглянулась. Горючие слёзы застилали ей глаза, голова шла кругом. Пролётом ниже она снова в кого-то врезалась и, сердцем чуя, с облегчением рухнула в тёплую, бархатную тьму. Сильвестр не спрашивал ничего, он лишь крепко сжал рыдавшую девочку в объятиях, согревая и успокаивая.