Часть 10

Андрей, засевший на складе, был несколько обескуражен событиями угасшего дня. Да что несколько – полностью! На него словно ушат холодной, вышибающей из головы последнее, воды выплеснули! Сначала этот листок с числом “тринадцать”, потом рассказ Ивана, потом взрыв, Митька спасший его сестру, а теперь ещё сиди тут, гуди филином. “Вот любопытно: Машка вообще осознаёт опасность когда несётся куда-то сломя голову, или что? Бежать – так бежать, падать – так падать, так что ли? Как не страшно?” – тщетно вопрошал он в гулкий мрак склада, уже в десятый раз меряя шагами узкий проход между ящичными стенами и настороженно озираясь по сторонам. Маша-Лиза в очередной раз вернулась взглядом к страшной росписи. Чудище это её не пугало, но смотреть на него не хотелось, а оно приковывало блуждающий взгляд взглядом своих бездонных, чёрных, печальных глаз. Чудище глядело устало и, как казалось сонной и уставшей девочке, с участием. Принцесса улыбнулась этим глазам и переползла вместе с пёстрой подушкой к когтистым птичьим ногам этого существа. Уселась поудобнее и с какой-то даже коварной улыбкой стала наблюдать за моргающим и дёргающимся под дверью светом от фонаря и золотыми бликами на зеркале у двери, в котором отражалась красная, в свете мигающей лампады – багровая занавеска и сама она, пылающая желтизной платья, укрытая крыльями чудища, намалёванного и осязаемого, как сама тьма, сгустками вытекающая из всех углов. Ночь словно стала рекой и окатывала предзимним дымным холодом грудь, в которой силясь не застыть гулко звенело горячее сердце. Вся опутанная верёвками от колокольных языков, Маша сидела, прислонившись к парапету крепко прижав к себе зачем-то взятое с собой коромысло. Старенький, но добротный зелёный кафтан грел тело, но не душу. А душа раненой птицей стенала и билась. Тоскливо было, страшно, хотелось взять и грянуться головой оземь, птицей обернуться и загрызть, заклевать добра-молодца, растравившего, разодравшего словами добрыми, глазами синими гулкое сердце. Задрать его когтями, расклевать. А потом самой камнем кинуться с этой вот колокольни, ветром-свистуном стать в этом огнём, зеленью, синевой, пурпуром, солнцем горящем городе. Поднять пыль-прах со всех улиц, со всех кладбищ, пробежаться ею по всем колоколам от дверного до набатного и рассыпаться по ледяным лужам дождём, начавшим барабанить по восьмигранной крыше и падать тяжёлыми как кровь, мокрыми каплями на нос. “Что ты вьёшься надо мной…” Горько вздохнув Маша отвернулась от щели в заграждении и буквально ткнулась носом в маленький золотисто-голубоватый, горячий-горячий огонёк в шесть лучиков. Огонёк в ладошку, но такой тёплый и щемяще-ласковый, что Маша сама не заметила как по её бледному лицу потекли слёзы. Огонёк нежно осушал их, чуть обжигая щёки, и казался больше чем был на самом деле. А затем вдруг развернулся тонкой лентой горячей и свернулся у неё в семь объятий-колец на шее. Стало теплее, подкралась незаметно дрёма и вскоре Маша спокойно и чутко-чутко спала, успокоенная огоньком. Огонь в фонаре толком ничего не освещал и только что на лестнице помогал не споткнуться, освещая две или три ступеньки вниз и не врезаться в стену на очередном повороте коридора. А в остальном…..Да и не нужен уже был Ивану фонарь. Коридоры-башни-залы-лестницы-подвалы были исхожены-избеганы вдоль и поперёк во всех направлениях днём и ночью. И сейчас Иван шёл почти не глядя себе под ноги и раздумывал. “Наверное, я всё-таки правильно сделал, что Сильвестру про Машку обмолвился. Хоть она в полной безопасности. Ещё бы не неслась куда не надо…А вот Маша-Лиза. Ну что с ней сделают, если переворот удастся? Да сбудут первому встречному забугорному князю за какую-нибудь государственной важности безделушку, чтоб не маячила. Хотя, Иевлевы умные, скорее за нашего кого отдадут – и в глухомань, а то пойдёт ещё войной и отнимет трон. Или вообще посадят в каменный мешок в северных горах и уморят там. Так-то вот.” Вообще Ивану очень хотелось, чтобы эти заговорщики объявились сейчас же, а не через несколько часов тягучего ожидания в весьма неуютных местах дворца, таких как внешние коридоры или крыша. Крыша тронного зала, на одном из четырёх гребней которой примостился, уодетый как помор, Митька, за две ночи промёрзла так, что приходилось с риском для жизни менять положение каждые пять минут, чтобы не примёрзнуть окончательно. Эти две холоднющие ночи так допекли петушонка, что он чуть ли не с облегчением встречал на облезлом гребне крыши бледный серо-розовый рассвет - на безоблачном небе почти незаметный. Полночи в первый день барабанил дождь, потом перестал. Там тучи расползлись и дальше до нынешнего дня дул ледяной ветер. Затем отпустило, и стало просто очень холодно. И так до утра. Сейчас вроде бы уже теплело, но сонный Митька это слабо замечал. Его внимание больше занимала гречневая масленая каша приготовления дворцовой кухарки Аксиньи и довольно странного вида сооружение, стоявшее возле деревянно-каменно-глиняного, облезлого сооружения, которое использовалось как склад и где вторую ночь обитал Данилов. Аксинья слыла поваренной ведьмой и редкостной очаровательницей, перед чарами которой не мог устоять даже старый сторож Николай Васильевич, знаток сказок и были всех видов и на любой вкус - это Митька знал не понаслышке, но вот сооружение у склада видел впервые. Накрытое чем-то серым и непонятным, оно напоминало лодку. “Но на кой кому-то лодка понадобилась здесь и сейчас. Рыбу что ли ловить собрался, в речке? А она там вообще водится?” – задался вопросом Митька, осторожно съезжая по боковому скату куполообразной крыши к карнизу, нависшему прямо над балконом. Внезапно, дверь склада распахнулась и оттуда буквально вывалился Данилов. Он тоже заметил странное сооружение. Подошёл, обошёл кругом, скинул покрывало…