Спаситель

Когда Джамбала, молодой следопыт из племени нунгубуйю, впервые понял, что его переполняет горячее и нежное, похожее на восходящее солнце, чувство при виде Энни Гладстон, дочки богатого белого ранчеро-ванисуйю, он испугался. Из этого не могло выйти ничего хорошего. Ванисуйю и нунгубуййю никогда не составляли пары. Никогда. Разве что какой-нибудь ковбой-ванисуйю или заезжий байкер сделает ребёнка одной из дочерей племени, да и отбудет восвояси. В том не было греха для нунгубуйю, ведь дети — всегда радость, плоды любви под могучим крылом Великого Эму, покровителя племени. Но никогда ещё белая девушка не сходилась с парнем нунгубуйю, не ложилась с ним на одно одеяло под взором Великого Эму, раскинувшего звёздные крылья над этой землёй. Тем более, что Энни Гладстон была дочерью самого богатого и спесивого скотовода этих мест. Он не считал себе ровней даже ванисуйю, людей его крови. Что уж говорить о Джамбале, пусть тот и помогал сержанту Хокинсу расследовать множество происшествий в буше и в городе, на ипподроме Уайт-Маунтин, где работала Энни. Всё равно в его глазах Джамбала был подобен дождевому червю, посмевшему вылезти из земли рядом с его начищенным ботинком. Но Джамбала знал, что пришёлся Энни по сердцу. Она сказала об этом прямо, подвозя его в посёлок нунгубуйю после расследования на ипподроме, когда он разоблачил шайку мошенников, калечивших лошадей. Она посмотрела на него своими большими, сияющими голубыми глазами и поцеловала, прежде чем он успел опомниться. И это было самым прекрасным, что Джамбала испытал в своей недлинной пока жизни. И когда она поцеловала его тогда, в своём автомобильчике, то сказала, что на всё воля Великого Эму. Да, Джамбала это знал. И потому в своём сердце решил, что случится только то, что должно. А о том, что Энни Гладстон, похоже, испытывает к нему те же чувства, что и он к ней, он не рассказывал никому. Даже сержанту Хокинсу. Может быть, это у неё пройдёт. Может быть, она встретит парня, который будет ей ровней. Вон сколько молодых людей-ванисуйю она видит каждый день на ранчо отца и на ипподроме, где работает. Джамбала испытывал боль от одной этой мысли, и эта боль надрывала его душу. Но рассудком он понимал, что так было бы правильно. Размышляя обо всём этом, он как раз выходил из бакалейной лавки в Спринг-Ривер, нагруженный покупками для матери — банками с фасолью и другой снедью, кульками конфет для младших братишек и сестрёнок. Джамбала сгрузил эти продукты из магазинной корзинки в походный рюкзак, подаренный ему сержантом. Но только он направился в посёлок нунгубуйю, меряя ногами обочину шоссе, как рядом с ним затормозил автомобиль, взметнув клубы пыли. Белый большой блестящий «кадди», принадлежавший мистеру Гладстону, отцу Энни. Машина не для буша, автоматически подумал Джамбала, останавливаясь с захолонувшим сердцем. Его чутьё кричало ему про недоброе. Он на миг коснулся каменной статуэтки Великого Эму, лежавшей у него в кармане. Ему стало страшно, но он не показал этого выглянувшему из машины Гладстону, а ровным голосом проговорил: — Добрый день, мистер Гладстон. Тот не поздоровался и даже не кивнул в ответ на приветствие Джамбалы. Он сдвинул на затылок свою белую ковбойскую шляпу и коротко бросил ему: — Садись. Он не собирался подвозить Джамбалу к посёлку, следопыт это сразу понял. Гладстон просто хотел сказать ему что- то вдали от посторонних ушей и глаз. Джамбала осторожно опустился на кожаное сиденье рядом с водительским местом, пристроив на коленях туго набитый рюкзак. Гладстон не стал дожидаться, когда он устроится как следует, а резко взял с места. И так же резко затормозил, отъехав от Спринг-Ривер с полмили. — Мою дочь слишком часто стали видеть рядом с тобою, або, — холодно заявил он, сверля Джамбалу колючими глазами, более светлыми, чем у Энни. В них будто застыл серый колкий лёд. — Я расследовал происшествия на ипподроме, где работает мисс Гладстон, — так же ровно ответил Джамбала, намеренно не назвав девушку по имени, он понимал, что её отцу этакая фамильярность со стороны або — аборигена — не понравится. Он вовсе не хотел неприятностей для Энни, но предчувствовал, что они уже начались. Гладстон снова просверлил его острым холодным взглядом и продолжал: — Я это знаю, або. Как знаю и то, что тебя прикрывает Хокинс. Но у меня достаточно влияния и веса здесь, чтобы смешать с грязью и его. Так что не надейся на его помощь. Если тебя ещё раз увидят наедине с моей дочерью, — он произносил каждое слово так, будто гвозди молотком забивал, — я приму меры. Любые. Любые, — раздельно повторил он. — Ты просто сгинешь в своём буше, отправившись на охоту за какими-нибудь летучими мышами или кого вы там жрёте, — он брезгливо скривился. — И мне ничего не стоит сделать так, чтобы ваш дерьмовый посёлок, эта куча грязи, сгорел однажды ночью вместе со всеми вами, погаными насекомыми. Надеюсь, ты хорошо меня понял. О да, Джамбала его понял. Он знал, что Гладстон может сделать так, как пообещал только что. Но всё равно негромко и спокойно ответил: — На всё воля Великого Эму. Не ваша, сэр. — Проваливай, — рявкнул Гладстон и толкнул Джамбалу в плечо. — Выметайся из моей машины, чтобы мне не пришлось её мыть. Его лицо побагровело, он тяжело, с присвистом задышал. — Я уже проехал с вами полмили, — не удержался Джамбала, распахивая дверцу и подхватывая рюкзак. Гладстон только злобно фыркнул, как старый норовистый мерин со свирепым взглядом, какого в посёлке нунгубуйю держал кузнец Карнау. Джамбала собирался уже захлопнуть дверцу и продолжить путь к посёлку, как вдруг увидел странное: Гладстон завёл мотор, и «кадди» тронулся с места, но сам он начал заваливаться куда-то вбок, сползая с сиденья. Не задумываясь, Джамбала отшвырнул рюкзак в кусты и прыгнул обратно в поползший по дороге «кадди». Нога обеспамятевшего Гладстона прочно угнездилась на педали газа. Джамбала сам не понял, как ему удалось перехватить управление и не слететь в кювет. Его всего колотило, руки дрожали, и он мысленно поблагодарил сержанта Хокинса, научившего его водить. Наконец он выправил машину и снова затормозил её у обочины. Утёр пот со лба и с тревогой посмотрел на Гладстона. Тот хрипло, со свистом, дышал, не открывая глаз. Каким бы подонком и камайсойю-вонючкой не был Гладстон, он всё равно оставался отцом Энни. Он вырастил её, и она его любила, тем более, что мать её давно умерла, с сожалением подумал Джамбала. Он порылся под сиденьем и нашёл там то, что ожидал найти, — бутылку с чистой водой. Он осторожно обмыл вспотевшее покрасневшее лицо Гладстона и поднёс горлышко бутылки к его губам. Тот машинально сделал несколько глотков, не открывая глаз. Потом всё-таки приоткрыл их и непонимающе уставился на Джамбалу. Наконец взгляд его прояснился, а потом снова наполнился прежней яростью. Это Джамбалу даже успокоило. По крайней мере, Гладстона не хватил удар, он осознавал, где находится и с кем. Должно быть, на такой жаре и «с психу», как говорил сержант, скотовода подвело сердце. — Я сейчас перетащу вас на другое сиденье и отвезу обратно в город, к врачу, — коротко объяснил Джамбала. — Потерпите немного. Гладстон ничего не ответил, опять закрыв глаза, но всё-таки попытался сам примоститься на сиденье рядом, когда Джамбала распахнул дверцы и принялся его туда перетаскивать. — Не думай, что я теперь тебе чем-то обязан, — хрипло проворчал он, когда Джамбала наконец устроил его как следует, а сам сел на водительское место. Следопыт усмехнулся. — Я и не собирался, — заверил он. На душе у него стало хорошо, хоть и тревожно. Он беспокоился за этого камайсойю, ведь тот был отцом Энни. Она обрадуется, что именно Джамбала ему помог, он это точно знал. Прибавив скорость, он вздохнул. Ему предстояло вернуться сюда снова и поискать свой рюкзак с едой. Не бросать же его. Он точно не помнил, где именно его оставил, но надеялся найти. Он же был следопытом, и ему помогал Великий Эму.