Великий Эму всё видит

Джамбале, молодому следопыту племени нунггубуйю, многие обычаи белых людей из города, которых в племени называли винисуйю, были непонятны. Но, если здраво разобраться — а он всегда старался это делать, как учил сержант Хокинс, дававший ему работу, — обычаи эти не были совсем уж бессмысленными. Вот, например, Энни Гладстон, дочка богатого скотовода-ванисуйю, которой Джамбала не раз помогал, пошла работать на ипподром. Это такое место, где лошадей понукали бегать по кругу — кто быстрей, а зрители-ванисуйю на трибунах смотрели и платили деньги. Что выглядело довольно глупо, но Джамбала хорошо помнил, как вместе с другими детьми заставлял бегать наперегонки по песку больших неуклюжих накниксу, подгоняя их прутиками и споря, какой придёт первым. Выходило, что то же самое было и у ванисуйю с лошадьми. Так ведь белые люди ещё и ставили на это большие деньги через тех, кого называли букмекерами, — о таком Джамбала узнал от Энни. Та как-то рассказала ему, гневно хмуря брови, что и ей, и её другу Питеру, работавшему в тех же конюшнях, какие-то подозрительные молодчики предлагали крупные суммы, чтобы они придержали лошадей, на которых будут скакать. Энни и Питер, конечно же, отказались, пригрозив, что заявят в полицию, и молодчики убрались восвояси. Но ведь была ещё и история, когда друга Питера, тоже жокея, выбили из седла — букмекеры не хотели, чтобы его конь Генерал пришёл к финишу первым. Джамбала тогда быстро нашёл преступников. Но он опасался за Энни. Она ему нравилась — и даже больше, чем нравилась, хотя он знал, что навсегда останется для неё просто другом, а её парнем станет всё тот же Питер. Потому что он был таким же, как она, — белым ванисуйю, учившимся в университете и из богатой семьи. Джамбала отдавал Питеру должное — тот беспокоился за Энни и охранял её в том жестоком мире, где они работали. Так что следопыт почти смирился со своей участью и даже перестал ждать приезда Энни в деревню нунггубуйю. Но тут она нашла его прямо в буше. Джамбала как раз закончил собирать хворост для очага и выходил из кустарника намайя, неся вязанку на плече. Намайя был колюч, хвороста требовалось много, а потому Джамбала пожалел младших братишек и сестрёнок, чьей обязанностью как раз и была заготовка хвороста. Мать снова будет ворчать, с улыбкой подумал он. Но, возможно, кролик, пойманный им в силки, отменный жирный кролик, чью тушку он сейчас нёс в свободной руке, смягчит её недовольство тем, что старший сын откровенно балует младших. Не успел Джамбала подумать об этом, как услышал урчание автомобильного мотора, а потом увидел приближающееся к зарослям облако пыли. Из этого облака наконец вынырнул здоровенный пятнистый джип и остановился. Джамбала остановился тоже, озадаченно глядя, как из джипа вылезают Энни с Питером и торопятся к нему. Энни выглядела такой красивой, что у Джамбалы привычно защемило сердце. Одета она была, как и Питер, просто: в клетчатую ковбойку и рабочие джинсы. Голубые глаза светились, она улыбалась, хотя явно была чем-то озабочена. Великий Эму снова вынуждал её обратиться к Джамбале за помощью, не иначе. Хоть бы раз она приехала просто так, потому что соскучилась по нему! До чего же глупо было даже мельком думать о таком. Джамбала незаметно вдохнул, протянул руку сперва Энни, потом Питеру и весело проговорил: — У вас новая машина? Хотя он сразу увидел, что за рулём джипа сидит незнакомый ему ванисуйю: широкоплечий, с седыми висками, в охотничьей куртке с бахромой на рукавах, словно из американских фильмов. На вид Джамбала дал бы ему лет сорок, как сержанту Хокинсу. Энни переглянулась с Питером, и тот выпалил: — Это сэр Энтони Вайс, мы ему про тебя рассказали. Про то, как ты нам помог. Может быть, ты согласишься помочь и ему. Ладонь у сэра Вайса, который тут же вылез из джипа и подошёл к Джамбале, была загрубевшей, а рукопожатие — крепким. Это Джамбале понравилось, как и его взгляд — в нём читалось не то что превосходство, а уверенность в себе. Заметно было, что этот человек привык управлять другими людьми. Действительно, сэр Вайс оказался распорядителем Жокейского клуба в Эзра-Спрингс, в ведении которого находилось много конюшен, в том числе и конюшня на ипподроме Уайт-Маунтин, где работали Энни и Питер. Он не стал ходить вокруг да около, а сразу заговорил деловито и уверенно, пусть и слишком витиевато: — На подведомственных нам ипподромах начались проблемы с некоторыми лошадьми. Откровенные середняки стали приходить к финишу первыми, позволяя тем, кто делал на них ставки, сразу получать большие деньги. Наш совет распорядителей, в котором я председательствую, после третьего такого случая заподозрил неладное. Но все анализы на допинг ничего не дали: в крови и слюне этих лошадей после скачек никакого криминала не обнаружилось. Джамбала немного подумал и спросил: — Эти лошади бежали быстрее или все остальные — медленнее? Сэру Вайсу понравился вопрос, он одобрительно кивнул: — Мы думали в этом же направлении и на всякий случай стали требовать анализы на допинг со всех лошадей, участвовавших в скачках с барьерами. Но, во-первых, это тоже ничего не дало, все лошади оказались чисты, и победившие, и проигравшие. А во-вторых, именно подозрительные победители с середины скачки наращивали скорость резко, как бешеные. Никто не мог их обогнать, а их жокеи с большим трудом удерживались в седле и потом говорили, что не понимают, что стряслось с их лошадьми. Джамбала снова поразмыслил и резонно осведомился: — Чего вы хотите от меня? Ведь я не наездник и в лошадях вообще не разбираюсь. — Но вы следопыт и хороший следопыт, как мне известно из рассказов ваших друзей, — он посмотрел на Питера и Энни, которые стояли и слушали их разговор, но сами в него не вмешивались, видимо из почтения к распорядителю. — Если вы согласитесь устроиться конюхом в одну из конюшен, которая нам особенно подозрительна, то, возможно, заметите нечто, чего не заметили мы. Я хорошо заплачу, — добавил он, увидев, что Джамбала колеблется. — Причём вперёд. Тому и правда не хотелось уезжать далеко от дома, оставлять мать одну и работать с незнакомыми ванисуйю в незнакомом месте. Но Энни умоляюще смотрела на него своими огромными голубыми глазами, и он, снова вздохнув, проговорил: — Хорошо. Где эта конюшня? Сэр Вайс просиял и сразу же достал из кармана чековую книжку со словами: — Я заплачу вам, даже если мы не получим результата. Я понимаю, что вы будете вынуждены оставить привычный вам образ жизни, — он покосился на кролика и на вязанку хвороста у ног Джамбалы. — А конюшня находится в Эзра-Спрингс. Только я хочу вас предупредить, — быстро прибавил он, — что весь наш разговор и мотивы, побудившие вас уехать, должны остаться между нами. — Он снова посмотрел на Энни и Питера. — Для всех вы должны выглядеть просто молодым аборигеном, решившим заработать денег. — Я таков и есть, — невольно усмехнулся Джамбала. — Но меня же там никто не знает, вы можете не волноваться. Улыбка сбежала с лица сэра Вайса. — Дело в том, — серьёзно проговорил он, — что частный сыщик, которого я изначально нанял для этого расследования, погиб в результате несчастного случая. Его сбил неизвестный автомобиль — ни машину, ни водителя найти так и не удалось. Энни придушенно ахнула, прижав ладонь к губам, а потом негодующе воскликнула: — Вы нам этого не говорили! Джамбала, ты можешь отказаться и вернуть чек. Она за него волновалась! Джамбала почувствовал, как на сердце становится горячо от радости. — Я уже согласился, — мягко возразил он. — И мне самому интересно, что я могу там найти. Энни с досадой и беспокойством закусила губу, а когда Джамбала провожал их до машины, быстро выпалила: — Будь осторожен! — Буду, — заверил её Джамбала. — И потом, ты же знаешь, что меня защищает Великий Эму. Он должен был это сказать, хоть и заметил снисходительную усмешку сэра Вайса при его словах. Но богатый приезжий ванисуйю ничего не мог знать о Великом Эму, а Энни знала. Она серьёзно кивнула и порывисто обняла Джамбалу. Про себя он решил ничего не говорить даже сержанту Хокинсу. Сержант мог запретить ему поездку в Эзра-Спрингс, и тогда он вынужден будет его послушаться.

***

В конюшнях Эзра-Спрингс Джамбале пришлось нелегко. Не из-за тяжёлого труда — он как раз не боялся никакой работы: чистил денники и лошадей, таскал вёдра с водой и брикеты с сеном. Но у себя в округе он уже привык ко всеобщему уважению, его там хорошо знали, знали, на что он способен, и его с сержантом расследования снискали ему настоящую славу. А здесь он для всех должен был стать обычным «або», туповатым непутёвым аборигеном. Джамбала старательно разыгрывал эту роль, так же старательно выполнял всё, что от него требовали — а требовали много, — пропускал мимо ушей насмешки конюхов-ванисуйю, которые радостно сгрузили на него самую грязную работу… и смотрел, смотрел во все глаза и слушал во все уши, но ничего подозрительного не замечал. Пока откуда-то не привели эту лошадь. Вороного с белой отметиной на лбу жеребца звали Трикстер, как мог прочесть Джамбала у него на деннике. Раньше он этого коня не видел, его привезли откуда-то ещё. И вот он стоял, весь дрожа и издавая пронзительное ржание, покрытый пеной, а два конюха тянули его в стойло за цепь, словно собаку. Никем не замеченный в этой суматохе Джамбала попятился и укрылся в угловом деннике, где стоял кроткий гнедой мерин по кличке Папаша, на которого всегда сажали детишек, желавших потренироваться в верховой езде. Следопыт не хотел попасться на глаза тренеру Корбетту, тучному человеку с холодным презрительным взглядом из-под оплывших век, или его помощнику, рыжеусому Энди Спинелли, которому очень нравилось шпынять Джамбалу ни за что, лишь бы срезать ему дневной заработок. Спинелли визгливым голосом раздавал приказания конюхам, тщетно пытавшимся укротить упиравшуюся и лягавшуюся лошадь, но сам не приближался к ней ни на дюйм — как и тренер. Очевидно, оба опасались, что Трикстер вырвется. Наконец конь оказался внутри денника, тут же крепко запертого конюхами, и те отошли, шумно отдуваясь и утирая рукавами взмокшие от пота, покрасневшие физиономии. Только когда все они, включая тренера с помощником, вышли из конюшни, Джамбала выбрался из своего укрытия, погладив Папашу по носу. Тот тихонько заржал, а Джамбала осторожно подошёл и заглянул в денник к Трикстеру. Вороной стоял, уставившись в угол, крупом к дверце, и по-прежнему дрожал. Казалось, он не осознаёт, где вообще находится, что за люди вокруг него, не интересовался водой и сеном в яслях. Что-то твёрдое вдруг попало Джамбале под подошву сандалии. Он наклонился и озадаченно посмотрел на усыпанный соломой пол. Там лежал свисток — маленькая металлическая трубочка с отверстием сбоку. Джамбала растерянно повертел его в пальцах, потом машинально приложил к губам и дунул. Он практически не услышал звука — таким тонким тот был, — но подпрыгнул от неожиданности, когда Трикстер, окаменевший в своём деннике, вдруг снова огласил конюшню пронзительным ржанием и принялся что было сил лягать кирпичную стену задними копытами. Невесть что побудило Джамбалу повернуться и опять кинуться в денник к Папаше. Трикстеру, у которого помутился рассудок, он всё равно ничем помочь не мог, но инстинктивно знал: нельзя, чтобы его застали у стойла несчастного жеребца. Так что, когда в дверь с шумом ввалились конюхи, тренер и Спинелли, Джамбала уже затаился у Папаши за яслями. Тот, не обращая внимания на воцарившуюся в конюшне суету, склонил голову, подул Джамбале в волосы и зафыркал. Наконец снаружи снова наступила тишина — конь, видимо, успокоился, а люди, переругиваясь, вышли за дверь. Джамбала понимал: его не должны здесь увидеть после того, как он спрятался в первый и во второй раз. Это сразу бы вызвало подозрения. Странный свисток он спрятал в карман вместе с каменной статуэткой Великого Эму, выскользнул через дверь запасного выхода и стремительным броском добрался до второй конюшни, где держали молодняк и жеребых кобыл. Ему опять повезло — конюхи отсутствовали. Должно быть, все они кинулись к Трикстеру, привлечённые шумом, а теперь стояли, курили и бурно обсуждали происшедшее. Вскоре на них рявкнул появившийся из здания дирекции Спинелли: — Вам что, заняться нечем? Вычту из жалованья за простой! Ворча, парни начали разбредаться по рабочим местам. Кто-то из них крикнул: — А где же наш або? — Спрятался где-нибудь и дрыхнет? — предположил старший конюх Мик Коллинз, судя по густому басу. — Эти або все ленивые сволочи. Остальные расхохотались. Джамбала сжал губы — он никогда не отлынивал от работы, и вообще вкалывал здесь больше любого из них. Он продолжал чистить крайнее пустое стойло — жеребёнок с матерью как раз находились на выгоне. Мик заглянул в конюшню и хмыкнул: — А, ты вот где. Ну-ну. Джамбала ничего не ответил, лишь поудобнее перехватил совок и метлу. Кажется, его в самом деле никто не заметил у стойла несчастного Трикстера — и значит, никто не заподозрит, что он нашёл свисток и дунул в него. Но что это был за свисток? И почему Трикстер, услышав этот едва различимый звук, снова будто взбесился? К сожалению, спросить было некого — точно не в этих конюшнях и уж точно не у сэра Вайса. Если бы он мог добраться до Уайт-Маунтин и там поговорить с Энни! Но Уайт-Маунтин был для него недосягаемей Луны. Неожиданно Джамбалу осенило. Вечером, когда конюхи нога за ногу побрели в своё общежитие, Джамбала подошёл к Мику Коллинзу и сообщил, что завтра хочет взять выходной, вернее, полдня, чтобы выбраться в центр Эзра-Спрингс. — В церковь собрался или в бордель? — со смехом предположил Мик, но Джамбала сделал вид, что не понял. Конечно, Мик сразу не отпустил его, продолжая куражиться, но, наконец смилостивившись, разрешил ем уйти послезавтра в два пополудни. — Только чтобы к шести был на месте! — непререкаемо приказал он. Джамбала кивнул.

***

Он быстро нашёл в Эзра-Спрингс общественную библиотеку — в примыкавшей к мэрии пристройке. Библиотекарша — худенькая маленькая ванисуйю, довольно пожилая, с короткой стрижкой, — с любопытством взглянула на него. — Могу я прямо здесь почитать какие-нибудь свежие иллюстрированные журналы? — вежливо спросил Джамбала, снимая бейсболку. Брови у женщины поползли вверх, но она молча положила перед ним стопку журналов — в основном о моде и автомобилях. Джамбала аккуратно пролистал каждый, долго не задерживаясь на ярких глянцевых картинках, но, когда снова подошёл к кафедре, чтобы вернуть стопку, негромко поинтересовался: — Мэм, могу ли я узнать у вас… — Он достал из кармана свисток. — Я нашёл эту штуку, думал, что это свисток, но я его не слышу. Вот. Он дунул в отверстие наверху трубочки, но из неё не раздалось ни звука, как и вчера. — Это свисток для дрессировки собак, — оживилась женщина. — Свист, который он издаёт, не воспринимается человеческим ухом, но собаки хорошо его слышат. Это что-то вроде ультразвука. Она склонила голову набок. — А лошади могут его слышать? — выпалил Джамбала. — Очевидно, — задумчиво кивнула она. — Да, я думаю, да. — А как его используют? — продолжал допытываться Джамбала, вертя свисток в руке. Библиотекарша сосредоточенно сдвинула брови. — Полагаю, по принципу Павлова: животное приучают выполнять какое-то действие, ему дают еду, сопровождая это свистом, и, наконец, оно привыкает, что по свистку появляется еда. На взгляд Джамбалы, всё это было довольно бессмысленно, ведь можно же просто подозвать собаку. Наверное, женщина заметила его скептицизм, потому что пояснила: — Это называется — выработать условный рефлекс. — Спасибо, — поблагодарил её Джамбала, распрощался и вышел из прохладного полумрака библиотеки под яркое солнце, которое, впрочем, уже клонилось к закату. Высокие акации отбрасывали на асфальт длинные синие тени. Пора было спешить к конюшне, если он не хотел нарваться на ругань старшего конюха. Он и так знал, что Мик будет демонстративно его обнюхивать и кривиться под общий смех — мол, або надрался в городе. Свисток он спрятал в пояс штанов, где весьма кстати образовалась дырка. И вовремя: не успел он поужинать в общей столовой, как помощник тренера своим визгливым голосом приказал всем конюхам живо собраться на выгоне. Когда те пришли туда, недоумённо поругиваясь, Спинелли велел всем выстроиться в шеренгу и вывернуть карманы. — Это ещё с чего? — сердито пробормотал Мик, видимо, оскорблённый до глубины души. — Делай что говорю, а то вылетишь отсюда в два счёта, — раздражённо прикрикнул Спинелли. Джамбала послушно вывернул карманы, когда помощник тренера подошёл к нему, и вытянул перед собой ладонь с зажатой в ней статуэткой Великого Эму. — Что за каменюка там у тебя? — брезгливо осведомился Спинелли, близоруко щурясь. — Это Великий Эму, он смотрит на нас с небес, — спокойно ответил Джамбала под раздавшиеся вокруг смешки. Спинелли только рукой махнул: — Вы, або, были и останетесь дикарями. Он, конечно, искал пропавший свисток, но не нашёл. Когда все расходились, Мик догнал Джамбалу и вдруг ткнул пальцем вверх, указывая на небо: — Ты про это толкуешь? Там вроде как силуэт эму? Джамбала кивнул. Он, конечно, не мог проникнуться симпатией к этому грубияну, но на душе у него как-то потеплело. Здоровенный ирландец спросил про Великого Эму — значит, тот обратил свой взор и на него. Джамбала решил, что непременно станет следить за стойлом Трикстера и, возможно, дознается, почему конь так странно реагировал на звук свистка. И это ему удалось, только он едва не распрощался с жизнью вместе с Трикстером.

***

Джамбала с первой ночи, проведённой в Эзра-Спрингс, не ночевал в общежитии для конюхов, сказав, что ему не нравится спать под крышей, он предпочитает видеть над собою небо, и это было чистой правдой. Ему пришлось выдержать немало насмешек и грубых шуток насчёт своего уединения, но зато теперь он мог незаметно пробираться в конюшню к Трикстеру и обосновываться в стойле у Папаши. Кони пофыркивали, переступали с ноги на ногу и шумно вздыхали, а он лежал в темноте и улыбался. Когда снаружи раздались осторожные шаги и приглушённые голоса, он проворно откатился в привычное место — за ясли с сеном — и притаился там. Сердце у него гулко стучало, ладони повлажнели, и он машинально коснулся собачьего свистка в поясе штанов. Но эти люди пришли не сызнова обыскивать конюшню, как он было решил. Они пришли, чтобы втайне от всех забрать Трикстера. И это снова были тренер Корбетт и его помощник Спинелли, на сей раз в сопровождении Мика Коллинза. — Просто подержи этого чёртова коня, — раздражённо бросил Корбетт. — Никто не собирается его убивать. Считай, что мы его дрессируем. Проболтаешься хоть кому — в полицию поступит звонок про твои шашни с чёрными букмекерами. А будешь помалкивать — заработаешь денег. Понял? — Понял, чего тут не понять, — с досадой пробурчал Мик, легко удерживая коня своей здоровенной ручищей. — Будь по-вашему, бабки мне нужны. Их силуэты чётко вырисовывались на фоне более светлого прямоугольника распахнутой двери. У Спинелли в руках было что-то похожее на пылесос с торчавшим из него раструбом. Все направились к самому дальнему скаковому полю, и Джамбала крадучись, будто зверь, последовал за ними. Дневная жара спала, луна заливала всё вокруг своим призрачным сиянием, и только Великий Эму взирал на всё происходящее внизу бесстрастно, как и века назад. На ближнем к холмам углу скакового поля, не видного от конюшен, три человека и лошадь остановились. Трикстер беспокоился — вытягивал шею, пытался вставать на дыбы, но Мик беспощадно накручивал на руку поводья, заставляя жеребца стоять мирно. Сердце у Джамбалы сжималось от дурных предчувствии, словно у злосчастного Трикстера. Он залёг в канаве на краю поля, как можно ближе к троице злоумышленников — а в том, что они именно злоумышленники, он не сомневался. Возможно, ему следовало не ходить сюда, а отправиться на поиски сэра Вайса… но что он мог тому предъявить? Собачий свисток? Тем временем на поле, в ярком лунном свете, происходило нечто странное. Тренер жестом велел Мику подвести Трикстера к началу скаковой дорожки, предназначенной для молодняка: она была узкой и отделялась высокой изгородью от остального поля. Кроме того, на всём протяжении её перегораживали два низких барьера. Конь снова вскинул голову и зафыркал, Мик забормотал ему что-то успокаивающее. Между тем Спинелли, нехорошо усмехаясь — Джамбала видел эту его усмешку так ясно, будто стоял белый день, — повернул рукоятку на пылесосе, подняв раструб кверху и направив его под ноги жеребцу. Одновременно Корбетт поднёс ко рту свисток — Джамбала разглядел его так же ясно, как мерзкую усмешку Спинелли. Из «пылесоса» вырвалась струя огня, и несчастный жеребец будто обезумел, когда пламя лизнуло ему ноги. Он вскинулся на дыбы — и его ржание было точь-в-точь как крик обожжённого человека. — Отпускай! — скомандовал Корбетт остолбеневшему Мику. Тот выпустил поводья, и конь ураганом понёсся по дорожке, спасаясь от самого страшного врага — огня. «Условный рефлекс», — вспомнил Джамбала слова той женщины из библиотеки. Эти люди — вернее, совсем не люди — придумали способ, как заставить даже медлительного коня бежать изо всех сил. Они до полусмерти пугали его огнём и одновременно пускали в ход собачий свисток, чтобы конь запомнил: при звуке свистка начнётся самый страшный его кошмар. А во время соревнований на ипподроме участвовавшему в этом преступлении жокею достаточно было на средине дистанции дунуть в такой свисток. Он рисковал — ведь обезумевшая лошадь могла и сбросить его, но, наверно, слишком велик был куш. Пока Джамбала лихорадочно обдумывал всё это, Трикстер пробежал два полных круга и застыл невдалеке от своих мучителей, опустив голову. Бока его ходили ходуном. — Вы с ума спятили? — гневно выкрикнул Мик, будто очнувшись. До этого он стоял как громом поражённый. — Вы что творите? — Заткнись, — резко оборвал его тренер, а Спинелли осклабился: — Говорю же, мы его дрессируем. Делай, что сказано, и помни о полиции, Коллинз. Мик опустил голову, как Трикстер, и, повинуясь жесту тренера, направился к жеребцу, чтобы поймать его. Конь не сопротивлялся, побрёл следом на неверных ногах. — Ещё раз для закрепления, — скомандовал Корбетт, обращаясь к своему помощнику, и тот, кивнув, снова взялся за рукоять огнемёта. Джамбала не знал, что это за устройство, наверное, ванисуйю использовали его на стройках… но он точно знал, что больше этого не допустит. Он вскочил на ноги, выпрыгнул из канавы и закричал во всё горло: — Перестаньте! Сволочи! Мик, не смей им помогать! И, пользуясь тем, что все трое на миг опешили, размахнулся и швырнул выдернутую из кармана статуэтку Великого Эму прямо в лоб Спинелли. Рука его всегда была твёрдой и меткой, он попал, куда намеревался. Из горла негодяя вырвался каркающий звук, он запрокинулся назад и рухнул наземь. — Ах ты, мерзавец або! Следил за нами?! — яростно процедил Корбетт, и Джамбала увидел блеснувший в его руке револьвер. Тут снова будто очнулся Мик Коллинз. Нечленораздельно выругавшись, он схватил тренера за руку и принялся выкручивать из неё оружие, пока не подбежал Джамбала. Вдвоём они повалили не перестававшего вопить тренера на землю. — Держи его крепче, — прохрипел Мик, сорвал с себя подтяжки и принялся сноровисто связывать задыхавшегося от злости Корбетта. Джамбала поднялся и начал шарить под ногами. — Ты своей каменюкой, что ли, в этого мудилу запустил? — догадался Мик. — То есть… э-э-э… своим Великим Эму? Джамбала молча кивнул, и тогда Мик вдруг захохотал густым басом. — Ну, парень, ты даёшь, — еле вымолвил он. — Ты хоть глянь, мудила-то живой? Спинелли был жив, хотя пребывал без сознания, а из его рассечённого лба сочилась струйка крови, заливая лицо. Спасённый Трикстер сосредоточенно обнюхивал что-то возле своих копыт. Джамбала присел на корточки и нащупал статуэтку Великого Эму, благодарно взглянув на коня. — Полицию надо вызвать, — с тоской пробормотал Мик. — А где тут телефон? — осведомился Джамбала, совершенно успокоившийся после того, как отыскал статуэтку. Телефонный аппарат оказался в дирекции — и первым, кому позвонил Джамбала после того, как они с Миком объяснились со сторожем, был сэр Вайс, а вторым — сержант Хокинс. Джамбале, разумеется, вовсе не хотелось выслушивать его ворчание, но куда было деваться — он ведь покусился на жизнь ванисуйю. То есть мудака Спинелли. Про себя он решил: скажет, что швырнул в него подобранным в канаве булыжником. Про Великого Эму полиции незачем было знать.

***

Сержант Хокинс ожидаемо разворчался до небес, и это было понятно: обиделся на своего подопечного за скрытность. Как ни пытался Джамбала оправдаться, тот не унимался очень долго, а под конец заявил: — Тебя надо держать подальше от этой девчонки Гладстон, вечно она подбивает тебя на какие-нибудь штуки. Энни, сидевшая тут же, в полицейском участке, в ожидании Джамбалы — на сей раз она приехала в своём красном автомобильчике без Питера, — только засмеялась, услышав это. Она вся сияла, радуясь новому успеху Джамбалы и тому, что он остался жив и здоров. Она так и сказала, когда повезла Джамбалу обратно в посёлок нунггубуйю: — Я молилась за тебя Великому Эму. Ночью, когда он смотрел с неба. — На самом деле он там всегда, и днём тоже, — рассудительно возразил Джамбала, хотя был очень, очень доволен. Всем. Тем, что ему удалось спасти Трикстера и других лошадей от издевательств мошенников. Тем, что Энни Гладстон молилась за него. Тем, что она теперь сидит рядом за рулём, касаясь локтем локтя Джамбалы, и смотрит на него голубыми глазами, глубокими, как озёра. Чаще на него, чем на дорогу. Вдруг она нажала на педаль тормоза, и автомобильчик остановился у обочины, взметнув облако ржавой пыли. — Ты замечательный, Джамбала, — тихо проговорила она, не спуская с него взгляда, так что ему стало жарко. — Ты такой умный и храбрый. Такой надёжный. Джамбала ошеломлённо подумал, что он, скорее всего, просто спит. Заснул у неё в автомобиле и видит сон про то, как Энни Гладстон, дочь богатого скотовода-ванисуйю, медленно наклоняется к нему через рычаг передач и касается его губ своими мягкими нежными губами. Сладкими губами. Сладкими и горячими. Джамбала зажмурился и не открывал глаз, пока она наконец не отстранилась. В голове у него звенело, как колокол в миссии, а сердце горело. — А ещё ты самый добрый, — прошептала Энни, часто дыша. — Они могли тебя убить, застрелить, когда ты выскочил на них, чтобы вступиться за лошадь. За этого бедного Трикстера. Ты герой. Сэр Вайс зачем-то всё ей рассказал. — Никакой я не герой, — возразил Джамбала таким же срывающимся шёпотом. Он готов был сотню, тысячу раз выскочить на револьверы преступников, лишь бы после этого она говорила ему такое… и целовала его. — Мы не должны этого делать, сама знаешь, — пробормотал он безнадёжно, не смея коснуться её руки. Он увидел, как она на миг крепко сжала губы, а потом упрямо вздёрнула подбородок. Она всегда так делала, споря со своим отцом или с сержантом Хокинсом, или с Питером. — Ничего я не знаю, — отрезала она, глядя на него сквозь ресницы. — Потому что на всё воля Великого Эму.