Глава 6.

      — Берëшь нож… Нет, вот так, — девушка в третий раз показывает как правильно держать нож в правой руке для нарезки лука. — Так… Да, вот! Правильно! Теперь потихоньку начинаешь резать… — она кладëт ладонь на мужскую кисть, слегка сжимает и управляет ею, наклоняясь туловищем в бок из-за роста и спины парня и тонкими полосками нарезая лук, заставляющий заплакать, но глаза привыкли ещë пару часов назад.       На улице холодновато, несмотря на то, что в этом году апрель обещал быть жарким. Дверь балкона держит стул без ножки, оставляя небольшую щель и пуская свежий воздух на кухню. Окна запотели. В помещении душно как в гробу, аж невозможно находится в нём.       Пройдясь тыльной стороной кисти по горячему и вспотевшему с висками лбу, Макарьева незаметно отошла на несколько шагов назад и продолжила следить за робкими движениями содрогающейся руки. Нежно привалившись пунцовой от давления щекой к плечу Шастуна, она глянула во встревоженные зелëные глаза, которые, как казалось, смешаны с золотым оттенком карих глаз. Ему бы подошли зелëно-карие глаза.       — Не волнуйся. Всë в порядке.       Рука парня постепенно перестала дрожать и мешать аккуратно нарезать овощи. Лук нарезан и отправлен «золотиться» в раскалëнную сковороду с маслом. На плите кастрюля, где бурлит вода. На столе, около раковины, лежат очищенные овощи. Полотенце небрежно висит на плече. На подоконнике стоит небольшая Bluetooth колонка, тихо играющая песни. На экране телефона открыт сайт радиосети «Европа Плюс».       — Мы так и не решили: спагетти или макароны? — Дарья рассматривала две упаковки мучного и не решалась выбрать без второго голоса.       — Спагетти, — отвечает Антон и откладывает нож в сторону рядом с доской, проводит ладонью по лицу, выражая усталость, и зачëсывает прилипшую к потному лбу чëлку назад.       — Прекрасный выбор… — на секунду запнулась, когда складывала макароны обратно в навесной шкаф. — Шастунишка! — Даша заливисто засмеялась и щëлкнула свободной рукой, подмечая новое «прозвище».       — Шастунишка? — Антон мнительно глянул на девушку и почесал затылок. Ему явно не нравилось. — Как-то не очень, если честно. Чë так… эм, мило, типо? — поразили его, аж дар речи «пропал», и начал запинаться.       — М-да… Я вижу как тебя это смущает. А «Шаст», вообще, не смущает? Кто дал такое прозвище? Отстой… — Макарьева закинула в кипящую воду спагетти, убавила газ и, смяв пустую пачку, выбросила в мусорное ведро под раковиной.       — «Шаст» нормально звучит! Что тебя не устраивает? — Антон состроил оскорбленное выражение лица и насупился, поджав губы. «Шастом» его зовут много лет. Это прозвище, как родное.       Дарья молча смотрела на Антона, о чëм-то увлечëнно размышляя, пока еë не осенило в один миг и она не заулыбалась ещё шире:       — «Кудряшка»! Ты будешь «кудряшка»! — девушка зааплодировала самой себе и покружилась на носках на месте от счастья. — И это не обсуждается! Понял? — она пригрозила указательным пальцем в грудь и усмехнулась, выдавая свой неудачный спектакль.       — Актриса из тебя никудышная, — вздыхает Шастун, мирится с новым «именем» и хватается за полупустую пачку сигарет, лежащая на краю холодильника.       — Ха-ха! — саркастично хохотала Даша. — Как будто ты супер-звезда и лучший актëр России, — следует на балкон, перепрыгивает через выступ и ровняется с ним, слегка толкая в сторону, дабы поудобнее пристроиться локтями на перилах.       — Из меня вышел бы неплохой актëр, кстати, — уточнил Шаст, щëлкнул синей зажигалкой и закурил, — я хотел стать актëром…       — Так чего не стал? — наивно спрашивает она и, подперев рукой подбородок, влюблëнно смотрит. — Ты бы мог стать самым крутым актëром или… Или, например, комиком! У тебя такая милая внешность, такие красивые глаза, такие нежные руки, прекрасная улыбка. У тебя самый смешной юмор и прикольный вкус в одежде, в музыке, в фильмах, хоть наши вкусы совсем разные, но ты просто взгляни на себя! Ты потрясающий! За тобой бы бегали толпы фанаток. И я бы очень ревновала, — эмоционально жестикулирует Дарья и тихо хихикает на последних словах.       Антон с усмешкой на лице закатывает глаза, прижимает к себе, обнимая за плечо свободной рукой:       — Ты так говоришь, потому что любишь меня. Не думаю, что других я бы так поразил своей внешностью, характером, личностью, мнением, интересами и бла, бла, бла…       — То есть, я здесь всю свою душу и любовь изливаю, а это «бла, бла, бла»? — теперь Даша фыркнула и обиженно показала язык, чуть отвернувшись.       — О-о-о-ой, Дашка, — протянул он, сильнее прижав к себе и склонившись к тëмной макушке, поцеловал и пальцами потрепал волосы. — Смешная ты. Не обижайся, я же люблю тебя.       — Ну, эй! Что ты делаешь? — Дашка «выпрыгнула» из объятий и привела волосы в порядок, недовольно глядя на Антона. — Зато я не люблю когда ты так делаешь.       — А я люблю. Так приятно… — Антон мечтающе выдохнул, стиснув в зубах тлеющую сигарету, сковав пальцы в замок и встав в позу, как принцесса в замке, ожидающая своего принца из снов.       — Было бы приятно, если бы ты делал массаж головы, как я тебе, а не превращал меня в кикимору, — Макарьева вернулась под «крыло», сложив руки на груди.       — Я бы и кикиморой тебя любил, — признаëтся Шастун, громко смеясь.       — Да ну! Все вы, парни, так говорите! А на самом деле потом бежите от нас со страху, — она твердит до конца.       — Я смелый. От тебя точно не сбегу, — упорно отвечают.       — Ага, конечно. Да-да, — поëт Даша, не веря своим ушам. — Иди ты, кот.       — С радостью, кис, а то холодно, пиздец, — с ноткой возмездия дразнит Шаст, в последний раз затягивается никотином и тушит окурок об крышку, бросает в банку, закручивает еë и, потянув за собой, шагает в квартиру.       — Холодно ему, блин. Замёрз котёнок? Ой, бедняжка, — не правдиво ноет и хватается за сердце.       — Глумишься над невинными животными? И это моя девушка? — удивлëнно моргает Антон, пропуская Дашу, а после заходя обратно на кухню.       — Не выдумывай! Я обожаю этих миленьких пушистиков, в отличие от тебя. Ну-ка, напомни почему мы не можем завести кота или собачку? Почему? Да потому что ты не переносишь запах любого животного! И ты ещё говоришь, что это я как-то не так обращаюсь с животными?       Макарьева берëтся за кухонную лопатку и приступает медленно помешивать лук.       — При чëм здесь неприязнь к животным запахам? Вот ты, хитрая, перевела тему, называется…       — Ой-ой-ой, тоже мне… Лучше приступай к нарезанию моркови в полоску. А то, посмотрите на него, придумает чего…       — Ну всë, всë.       Антон сдаëтся в «споре», приступает к работе и тонко нарезает овощи, как ему велено.

«Снова дом, всё тот же дом,

Как я ему, он мне знаком…»

      Даша замерла и нахмурилась, услышав строчки песни на радио.       — Антон, это же группа «Секрет»! — объявила она и засветилась от счастья. Дашка убавила газ на минимум и оставила лопатку в сковороде. — Иди ко мне, давай споëм. Я еë так обожаю! — мягко обхватывает лицо парня и отвлекает от дела.       — Хах, наша любимая песня, — сонно улыбается Шаст, закрыв глаза. — Ну, давай, — он обнял Макарьеву за талию и чуть склонился вниз, дабы быть ближе.       Дашка чмокнула того в губы и дождалась нужного момента:       — Под покровом темноты смотрю наверх, туда, где ты, — выше нет на свете высоты.       — Дворы пусты.       — Свели мосты.       — И лишь коты.       — Со мной «на ты».       «Моя любовь на пятом этаже, — одновременно запели они, сковали ладони в замки и растопырили руки в стороны, раскачано танцуя и широкими шагами переступая с ноги на ноги по кухне. — Почти где луна, моя любовь, конечно, спит уже — Спокойного сна! Моя любовь на пятом этаже…»       Дашка снова прильнула ладонями к лицу Антона и глядела сияющими глазами в его, зелëные:       — Дом опутан тишиной.       — И только дождь над головой спросит, не пора ли мне домой?       «Мне плевать на дождь и тьму, но мне понять бы самому для чего я здесь и почему…» — поют вместе и меняются местами в танце.       — Дворы пусты.       — Свели мосты.       — И лишь коты.       — Со мной «на ты».

«Моя любовь на пятом этаже —

Почти где луна,

Моя любовь, конечно, спит уже —

Спокойного сна!

Моя любовь на пятом этаже…»

      — На часах четвёртый час.       — Фона-а-арь Луны давно погас.       — С якоря сниматься в самый раз.

«Снова мне на хватит дня,

Но скоро город весь в огнях

И эта полночь вновь спасёт меня…»

      — Приду опять.       — Сюда стоять.       — Всю ночь не спать.       — Молчать и ждать…

«Моя любовь на пятом этаже —

Почти где луна,

Моя любовь, конечно, спит уже —

Спокойного сна!

Моя любовь на пятом этаже…»

      Антон и Дарья сковали ладони в замки, уже раскачиваясь в стороны на месте и слегка приседая. Сыграл последний куплет и началась следующая песня.       — Ладно, ладно, щас лук сгорит, — поцеловав Шаста в нос, Даша нехотя выбирается из его нежных объятий и возвращается к луку.       Шастун с лёгким огорчением присел на кухонный стол и стал нагло наблюдать за бегающей туда-сюда задницей девушки. На губах играет слабая, едва заметная и всё же явная ухмылка.       — Слушай, у меня скоро сиги кончатся, надо бы сбегать в магазин, пока не закрылся, — затараторил Антон, вытер руки о сухое полотенце и заглянул в коробочку, где осталось три никотиновых палочек.       — А ты успеешь? Сейчас… — Даша проверила время, посмотрев на настенные часы. — Сейчас пол десятого, а там бежать лет десять. Ты точно успеешь?       — Да я за два шага успею. Одна нога здесь, другая — там, — уверенно ответил он и скрылся в прихожей, шурша куртками.       — Не замёрзнешь в таком-то виде? — усмехнулась Макарьева, когда застала парня в домашних, широких клетчатых штанах, в белой оверсайз-футболке без рисунка, в чëрных спортивных кроссовках и в серой кепке с вышивкой Чубакки и оранжевой надписью «GRRR».       — Не-а, — без улыбки произносит Антон и прячет чëлку под кепкой.       Антон прихватил с собой серое пальто, небрежно накинул на плечи и, забрав ключи, побежал до магазина, крикнув напоследок: «Скоро буду!»       Выходя из, на удивление, чистенького подъезда, Шастун закуривает вторую и хмуро шагает под окнами, высматривая кого-нибудь по сторонам. И, вовсе не глядя под ноги, спотыкается об бездомную, дранную кошку, материт еë и пинает в бок. Та шипит, визжит от боли и бежит под балконы первого этажа.

Тупые создания.

***

      Проснулся.

Почему?..

      Антон искренне не понимает почему и зачем ему всю болезнь снятся сны из прошлого, а именно, твою мать, с Дашей. Он исчез на шесть дней из жизней девушек, порой напоминая о себе больными, сдержанными стонами. Что происходит у Насти с Дашей его не интересовало. Да и он не вспоминал о них. На Настю ему абсолютно поебать, а Даша выживала пару раз без еды и воды неделю. Она справится, Антон уверен в этом.       Перевернувшись на другой бок, от окна, Антон вытянул из-под тёплого одеяла дрожащую от холода руку и хотел было попить воды, однако обнаружил, что вода в стеклянной банке закончилась ещё вчера, да силы есть лишь смотреть на неë покрасневшими глазными яблоками. Он хочет пить и ему нужно принять лекарства. Лень, боль, холод — это единственное, что останавливает спуститься вниз.       Шастун не ожидал, что такое произойдёт: было тяжело вставать, хотя бы выйти в туалет. Он медленно слезал с кровати и на четвереньках полз из спальни, а там и на третий этаж, где находились ванная комната с туалетом. Тело ломило, ломало. Он чувствовал себя ужасно. Под одеялом знобило. Температура не сходила. Выпивая по пол пачке лекарств три раза в день, которые обнаружились в тумбочке и шкафчиках, Антон надеялся на скорейшее выздоровление.       Закатив глаза, что отразилось болью, и злобно выдохнув, Антон вернулся в прежнее положение, пока не завибрировал телефон под подушкой.

Блять, ну почему я забыл выключить его?

      Пошарил рукой на всякий случай под одеялом, нашёл мобильник и, не глядя на экран, клацнул пальцем на «принять вызов».       — Антох, ты чë, где? — взволнованно повышал тон мужской голос в трубке.

Как ты заебал…

      Антон молчал. Не хотелось разговаривать или напрягать голосовые связки. Но рано или поздно пришлось бы заговорить. Вызов на громкой связи. Антон еле-еле держал телефон пальцами, ещё раз клацнул по экрану, убирая громкую связь, и прислонил к уху.       — Я… Я приболел. Слегка, — тихо и с трудом прохрипел он, нахмурился от боли в грудной клетке и промычал в подушку.       — Так, эм… Может мне приехать? Лекарства там, всë такое? Щас дела тут… Ну, не очень. Сам понимаешь. А твоя помощь нам бы не помешала, — мужчина по ту сторону приутих.       — Нет, не нужно. Мне скоро станет лучше. Ничего не надо. И приезжать ни в коем случае не надо, — прокашлялся Шастун, шмыгнув заложенным носом.       — Ла-а-адно, — неуверенно протянули в ответ, — понял тебя. Давай, выздоравливай.       Антон отбросил телефон на тумбочку, поморщился и отвернулся к окну, пробубнив под нос: «Пошëл нахуй. Помощь моя нужна. Ага. Идите все нахуй».

Только умеют звонить и доëбываться.

      Желудок предательски заурчал. Не питался долгое время, а принимать таблетки голодным не очень.       Антон судорожно выдохнул, заново перевернулся, осторожно присел. Голова пошла кругом. Получше укутавшись в одеяло, встал, подождал, когда привыкнет к вертикальному положению и неторопливо зашагал из комнаты, дрожа от холодного пола, ведь пошëл босыми ногами. Каждый шаг — пытка. Медленная, отдающая остротой по мышцам и костям, пытка. Шастун добрался до лестницы и проклинал её, потому что придётся сгибать ноги, а это — ещё больнее.

Выхода нет. Пора бы спуститься.

      Шипя и рыча сквозь зубы, будто пронзают лезвием, он спускался на первый этаж, намертво вцепившись за деревянные перила. Было нелегко. «Пострадав» около десяти минут, Антон отцепился от перил и направился к холодильникам, которые находились рядом с котельной. Нерешительно открыв дверцу, взгляд пробежался по содержимому. В холодильнике почти пусто, но: есть остатки капустного салата с кусочком малосольного огурца, маленький параллелепипед сыра, два куриных яйца, одно яблоко, пакет молока, нетронутое сливочное масло и шесть банок пива.

Дерьмо.

      Антон крайне недоволен содержимым и берëт в руки всë, кроме алкоголя и яиц, громко захлопывает дверцу холодильника плечом, топает на кухню и раскладывается на столе. Готовить что-то изысканное нет желания и сил.

Хочется просто пожрать.

      Взял из шкафчика вилку и за уплетание салата. Прохладный сок капусты и морковки одаривает приятными ощущениями свежести и бодрости. Жевать и двигать нижней челюстью весьма сложновато и непривычно, словно забыл какого это.       Сейчас бы покурить, но сигареты либо закончились, либо потерялись где-то в огромном трëхэтажном коттедже.       Случайно вспомнив про девчонок, он потихоньку вышел в коридор, совсем не желая ступать босой ногой по пыльному полу. Вдохнул, собрался, пошëл. Тихо спустившись к котельной, он апатично протянул руку к дверной ручке, надавил вниз и слабо толкнул дверь от себя.

Антон?

      Дарья очнулась от щелчка замка и подскочила на месте, хлопая полусонными глазами. Никаких «гостей» они с Настей не ждали, уже позабыв об Антоне. Вначале Даша считала, что он попросту уехал, позабыв о них, ведь когда-то, в этой котельной, сам рассказал с улыбкой на лице о Нине, которую бросил в погреб и забыл на неделю. Ситуация могла повториться. И как только Даша думала об этом, то Шастун напоминал о себе грохотом в доме.

Антон? Живой?

      Поддавшись вперёд, с целью убедиться, что тот абсолютно реален и это на самом деле не галлюцинации из-за недосыпания и голода, девушка села обратно и шмякнулась затылком об стену, что-то пробурчав и схватившись за голову.

Неудачница.

      Антон закрыл за собой дверь, прошёл вперëд и с трудом сел на пол, поближе к углу, где находилась Макарьева. Съев пару кусочков капусты, он смотрит в тарелку, ковыряется вилкой и неохотно протягивает девушке, будто есть уже не хочется или что-то не понравилось. Молча ждëт, когда Даша отойдёт от шока и примет «подачку».       — Ну?       Она «проснулась», вновь похлопала ресницами и с большим недоверием протянула руку, дабы взять тарелку.

Зачем? Оно отравлено? Я сейчас поем и умру, да? Так, ну, не… Он же сам, только что, ел из этой тарелки и из этой вилки…

      Даша и поверить не могла, что будет есть не из собачьей миски; нормальную человеческую еду.       «Не смей её подкармливать. Или, я обещаю, вы сдохните вдвоём с голоду. А может, я выгоню вас на улицу, и вы мучительно умрёте от холода. К тому же, неделю стоит мороз и идут сплошные хлопья снега, хотя двадцатые числа не наступили. Вот, сегодня только девятнадцатое ноября, — больным голосом хрипел Шастун и мрачно пожирал девушку, сидящую «комком» и дрожащую от присутствия психопата. — Представляешь, сколько от тебя может быть проблем для Даши? — сообщается это исключительно Анастасии. — Даже я не такой проблематичный. А ты, — он повернул голову к Дарье и посмотрел в упор, — приступай к приёму пищи, потому что мне не хочется сидеть здесь и наблюдать, дабы ты не воткнула себе вилку в артерию. Пусть даже, если ты попробуешь убить себя… Хах, ты же знаешь, я спасал тебя из любой попытки суицида, — гордо улыбается, как кот и отворачивается к Насте, морально давя на неё молчанием и взглядом».       Даша приступила к поеданию капусты, пуская слëзы и чуть ли не давясь. Всë это чрезвычайно пугает. Не обращая внимания на вкус или остроту, она старалась прожевать как можно тщательнее, потому что глотая разом, будет тошнить и рвать. И она плачет, ведь не может отдать всю еду Насте, которая почти сошла с ума от таких условий, еë состояние резко и значительно ухудшилось за столь короткий срок, хотя Даше не было так плохо в первые дни с «настоящим» Антоном.       Шастун скинул с себя одеяло, что успело запачкаться пылью и грязью из-за пола, попытался встать, но буквально через минуту бросил эту затею и пополз на коленях к месту Насти. Выглядит это весьма жутко: тощий, с выпирающими костями, будто и в самом деле скелет, с огромными мешками под глазами, с растрёпанными в стороны волосами, с бледной кожей парень ползёт к напуганной до смерти девчонке, которая успела похоронить прежнюю жизнь и не надеется на «случайное» чудо, просто ждёт быстрой и не мучительной смерти.       «Как же ты раздражаешь. Пиздец, как бесишь меня, — ворчит Антон и свирепо хватает за лицо, упрямо притягивая к себе».       Настя завопит от страха и оттолкнётся назад, однако тот не намерен отцепиться.       Настя хочет спросить: «Зачем? За что? Почему я?» Хочет кричать, чтобы её услышали и вытащили отсюда. Хочет, в глубине души, верить на последний и малообещающий шанс на хорошую и славную жизнь, которая, оказывается, была так важна.       «Теперь ты бесишь меня ещё больше. Нытик, — он вплотную приблизился к Анастасии, прижал всем телом в угол и поднял голову, прислонился лбом об лоб, смотря безумным взглядом, от чего девушка пискнула и умолкла, думая, что сейчас она растворится в воздухе и её никто не обидит, либо сможет слиться со стеной и спрятаться там. — Блять, знаешь что бы я сделал с твоими отвратительными глазами? Я бы их выдавил. А этого я никогда не делал, если честно. Интересно, я доберусь до твоего мозга?»       Настя захныкала ещё громче, держась за запястья Шастуна и мысленно умоляя не причинять ей вреда. Казалось, плакать уже нечем, а слёзы беспрерывно текут и текут.       Даша бросает тарелку, с намерением привлечь внимание. Уж лучше изобьют или убьют её, чем Настю. Может, всё-таки сможет?.. Остатки еды летят на пол. Капустный сок попадает на стену. Посуда чудом не разбивается. Она смотрит на устроившийся «концерт» и виновато опускает голову, закрывает лицо руками и сжимается, как лесной маленький зверёк.       Ей стыдно и страшно, она должна была попробовать.       «Ты ебанутая? — спокойным голосом спросил Антон и развернулся к Даше. Он почему-то не удивлён. — Сама будешь доедать с пола. И, блять, ты специально нахуй так шумишь или что? Чтобы я её не пиздил? Блядь тупая, можно было что-нибудь другое придумать, а не так шуметь? Пиздец, как эта хуйня бьёт по ушам. Ладно, милая, везёт тебе, что мне нельзя пока тебя трогать».       Антон слез с девушки и молча отполз назад, к брошенному одеялу, поднял его, встал на ноги сам и отряхнулся.

Да что с тобой?! Почему ты так спокоен?

      «У тебя нет спизженной из моей пачки сигареты? Хочется курить пиздец, — он склоняется к Макарьевой и безудержно «вежливо» ждёт ответа. И в ответ качают головой. — Блять, да почему ты не могла волшебным образом спиздить у меня сигарету, хоть одну? Почему-то летом ты прекрасно с этим справлялась!» — Шастун окинул присутствующих злым и ненавистным взглядом и вышел из котельной, быстрым, как мог, шагом направился к лестнице, а там и на второй этаж в спальню.       Боль в теле продолжает отзываться, но обращать на неё внимания нет времени. Антон допёр до спальни, схватился за телефон на тумбе и начал быстро листать контакты в телефонном справочнике. Найдя нужный номер и не думая, нажал и стал ждать, когда пройдут бесконечные гудки.       «Дим, привет, брат! Слушай, у меня есть просьба… Чё? Голос? Я заболел. Да-да, спасибо. Так вот, просьба — ты не мог бы купить сигарет? Parliament Tropic Voyage. Блять, ну не тупи, тонкий парламент с кнопкой, или… — опять перебивают. — Или, слышь, или купи красный ротманс (Rothmans Royals Red). Адрес я скину. Только поторопись, окей?»       В трубке пообещали, что прибудут как можно скорее и сбросили.       Осталось только подождать. Сейчас бы сходить в душ, но температура до сих пор бьёт гаечным ключом. Антон бросил одеяло в коридоре. Полез в шкаф, пошарился в одежде, оделся в какой-то дырявый коричневый свитер, нашёл шорты и пошёл вскоре встречать друга. Того долго ждать не пришлось, так как он ехал неподалёку и без проблем мог заехать в ближайший магазин. Шастуна немного напрягло, что Дима что-то забыл в такой «дыре». Азарт разошёлся по венам эйфорией и кипящим адреналином.       Он накинул куртку для вида и вышел из дома открывать калитку.       — О-о-о, привет, дружище! Ну как ты, Шаст? — с натянутой улыбкой здоровается Дмитрий, и они жмут друг другу руки. — Как заболел хоть? Пустишь в дом?       — А… — слишком много вопросов. — Нет. Ты пойми, заразишься ещё, мало ли… Зачем тебе это? Давай лучше в гараже покурим? — Шаст пускает на территорию дома. — Ты проходи туда, я догоню. Гараж, если что, открыт.       Дима кивает и послушно топает по навалившему снегу, оставляя за собой дорожку следов.       Антону захотелось снюхать кокаина.       Оказавшись в гараже, который освещала лампочка в углу, так как светодиодные лампы не хотелось использовать для пятиминутного разговора, парни ещё раз пожали друг другу руки, распаковали упаковку с двенадцатью пачками парламента и расселись кто куда: Дима на маленький стульчик около стола с мусором и инструментами, Антон на сиденье, изъятое из передних мест старой «Волги» девяностых, что стоит под снегом где-то за домом.       — Ну, чё, как ты? Не пишешь, не звонишь с сентября. Забыл о нас совсем, ещё и заболел. Ноябрь то, — месяц холодный. Ты чё, ха-ха, тёлку себе нашёл?       — Нахуй иди. Никого не нашёл и не надо. У меня слишком много дел для того, чтобы уделять время бессмысленному.       — Зря, ты, так.       — Ага, да. Как Катька? Как дети?

Поскорее бы съебался…

      — Катюха нормально, дети тоже. У нас всё хорошо.       — Ага.       Молчание и презирающие взгляды. Зачем они отыгрывают роли «лучших друзей» — никто из них не знает.       — Что-то совсем хуёво выглядишь.       — Спасибо, что напомнила, мамуль.       — Ты ешь вообще?       — Нет. Я неделю болею. Сегодня поел немного.       — Долбаёб припизднутый. Ты хоть понимаешь…       — Блять, не начинай со своей медицинской хуйнёй. Мне поебать.       — Пиздец.       Антон мрачным видом просит того свалить, ибо все эти разговоры ему не всрались.

Блять, знал бы, ты, как я хочу ёбнуть тебе по лицу топором, купленный месяц назад. И как я хочу наблюдать за твоей реакцией, если бы ты пытался спастись, ползая по полу и оставляя кровавый след, а твои кишки и другие внутренности жалко «плелись» за твоим туловищем. Ног нет, органы наружу, позвоночник болтается хвостиком, а сердце бьётся и мозг работает. Круто, да?

      — Шаст, — щёлк, — ты чё завис?       — А? — Антон непонимающе посмотрел на друга, замечая с каким испугом в глазах он наблюдал за ним и, наверное, хотел спросить: «Какого хуя ты так стрёмно ухмыляешься и смотришь, ёбанный псих?»       — Я говорю: «Мне пора». Катюха потеряла.       — Ах, да… Ну, раз пора… Я провожу, Поз.       — Хорошо.

Пиздуй уже, очкастый уебан. Когда-нибудь ты будешь висеть здесь, вместо оленьей головы.

      Окурки брошены в сугроб.       — Всё, давай, Шаст. Выздоравливай, все дела. Тёлку себе найди. Пиши, звони, если что, — пошёл нахуй. — Удачи, — Дмитрий хлопнул по плечу и, моментально скрывшись за дверью, побежал к машине.

Испугался, значит.

      Антон, довольный собой, не спеша вернулся в дом, закрыл все двери на замок и, чувствуя себя обессиленным, будто в самом деле ебали в мозг, наплевал на девушек в котельной и остался отдыхать на первом этаже, в зале.